Five Founders

Оригинал

Апрель 2009

Недавно компания Inc спросила меня, кто, по моему мнению, является 5 самыми интересными основателями стартапов за последние 30 лет. Как вы решаете, кто самый интересный? Лучшим критерием кажется влияние: кто из 5 человек оказал на меня наибольшее влияние? Кого я использую в качестве примера, когда разговариваю с компаниями, которые мы финансируем? Кого я цитирую?

1. Стив Джобс

Думаю, Стив - самый влиятельный основатель не только для меня, но и для большинства людей, которых можно спросить. Во многом культура стартапов - это культура Apple. Он был оригинальным молодым основателем. И хотя концепция "безумно великого" уже существовала в искусстве, это была новая идея для компании в 1980-х годах.

Еще более примечательно то, что он остается интересным на протяжении 30 лет. Люди ждут новых продуктов Apple так же, как ждут новых книг популярного писателя. Стив может не разрабатывать их в буквальном смысле, но они бы не появились, если бы он не был генеральным директором.

Стив умен и целеустремлен, как и многие люди в Долине. Что делает его уникальным, так это его чувство дизайна. До него большинство компаний относились к дизайну как к несерьезному излишеству. Теперь конкуренты Apple знают об этом лучше.

2. Ти Джей Роджерс

Ти Джей Роджерс не так известен, как Стив Джобс, но он, возможно, лучший писатель среди руководителей компаний Кремниевой долины. Возможно, я узнал от него больше о мышлении стартапов, чем от кого-либо другого. Не столько из конкретных вещей, которые он написал, сколько из реконструкции его мышления: жестоко откровенного, агрессивно собирающего мусор устаревших идей, и при этом движимого прагматизмом, а не идеологией.

Первое его эссе, которое я прочитал, было настолько захватывающим, что я точно помню, где я был в то время. Это было "Инновации в области высоких технологий: Свободные рынки или государственные субсидии?", и я находился внизу на станции метро "Гарвард-сквер". Было ощущение, что кто-то включил выключатель в моей голове.

3. Ларри и Сергей

Прошу прощения за то, что рассматриваю Ларри и Сергея как одного человека. Я всегда считал, что это несправедливо по отношению к ним. Но мне кажется, что Google был совместной работой.

До появления Google компании в Кремниевой долине уже знали, что важно иметь лучших хакеров. По крайней мере, так они утверждали. Но Google продвинул эту идею дальше, чем кто-либо до него. Их гипотеза, похоже, заключалась в том, что, по крайней мере на начальных этапах, все, что вам нужно, - это хорошие хакеры: если вы наймете всех самых умных людей и поставите их работать над проблемой, где их успех можно измерить, вы выиграете. Все остальное - в том числе все то, из чего, по мнению бизнес-школ, состоит бизнес, - вы сможете выяснить по ходу дела. Результаты не будут идеальными, но они будут оптимальными. Если это была их гипотеза, то теперь она подтверждена экспериментально.

4. Пол Бухгейт

Немногие знают об этом, но один человек, Пол Бухейт, ответственен за три лучшие вещи, сделанные Google. Он был автором GMail, которая является самым впечатляющим продуктом Google после поиска. Он также написал первый прототип AdSense и был автором мантры Google "Не будь злым".

Однажды в своем выступлении PB сказал фразу, которую я теперь повторяю каждому стартапу, который мы финансируем: на начальном этапе лучше сделать так, чтобы небольшое количество пользователей действительно любило вас, чем чтобы вы нравились большому количеству. Если бы я мог сказать стартапам только десять фраз, это была бы одна из них.

Сейчас он является соучредителем стартапа под названием Friendfeed. Ему всего год, но уже все в Долине следят за ним. Тот, кто отвечает за три самые большие идеи в Google, собирается придумать еще больше.

5. Сэм Альтман

Мне говорили, что не стоит упоминать в этом списке основателей компаний, финансируемых YC. Но Сэм Альтман не может быть остановлен такими хлипкими правилами. Если он хочет быть в этом списке, он будет.

Честно говоря, Сэм, наряду со Стивом Джобсом, является основателем, на которого я чаще всего ссылаюсь, когда консультирую стартапы. В вопросах дизайна я спрашиваю "Что бы сделал Стив?", а в вопросах стратегии или амбиций я спрашиваю "Что бы сделал Сэм?".

Благодаря встрече с Сэмом я понял, что доктрина избранных применима к стартапам. Она применима гораздо меньше, чем думает большинство людей: инвестирование в стартапы не заключается в попытке выбрать победителей, как это можно сделать на скачках. Но есть несколько человек с такой силой воли, что они получат все, что захотят.

Главная Пол Грэм

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Startups in 13 Sentences

Оригинал Перевод

Февраль 2009

Я непременно рассказываю основателям стартапов о принципе, который узнал от Пола Букхайта: лучше сделать счастливыми немногих людей, чем недостаточно счастливыми – множество людей. Недавно я говорил журналисту, что если бы я мог рассказывать предпринимателям о 10 главных принципах, то этот был бы одним из них. Тогда я подумал: а какие будут остальные девять?

Я составил список, и принципов оказалось 13:

1. Выбирайте подходящих сооснователей.

Сооснователи для стартапа – то же самое, что месторасположение для недвижимости. В доме можно поменять практически все, за исключением того участка земли, на котором он стоит. В стартапе легко поменять основную идею, но поменять сооснователей трудно. [1] И успех стартапа – практически всегда производная от действий его сооснователей.

2. Запускайтесь быстро.

Дело не в том, что крайне важно вывести продукт на рынок пораньше, а в том, что реальная работа над продуктом начнется именно тогда, когда он уже запущен. Запуск дает вам понять, что именно вы должны были создать. Так что главная ценность запуска – это повод для вовлечения пользователей.

3. Пусть ваша идея эволюционирует.

Это логичное продолжение быстрого запуска. Запускайте быстро и меняйте продукт. Большая ошибка – относиться к стартапу так, как будто все дело в правильном исполнении некой гениальной изначальной идеи. Как и при написании эссе, большинство идей возникают уже по ходу реализации.

4. Поймите своих пользователей.

Стоимость, создаваемую стартапом, можно представить в виде прямоугольника, одна сторона которого – число пользователей, а другая – насколько вы улучшаете их жизнь. [2] Над второй стороной у вас больше всего власти. И увеличение первой стороны будет зависеть от того, насколько хорошо вы поработаете над второй. Как и в науке, самое сложное – не отвечать на вопросы, а задавать их: самое трудное в том, чтобы увидеть нечто новое, чего не хватает пользователям. Чем лучше вы их понимаете, тем выше шансы, что у вас это получится. Вот почему так много успешных стартапов создают то, в чем нуждались их основатели.

5. Лучше завоевать любовь немногих пользователей, чем неоднозначное отношение многих.

В идеале вас должны полюбить широкие массы пользователей, но вряд ли можно рассчитывать на это с самого начала. Изначально нужно выбрать между удовлетворением всех потребностей некоторой части потенциальных пользователей и удовлетворением части потребностей всех потенциальных пользователей. Идите по первому пути. Такую модель легче расширять в плане числа пользователей, чем в плане уровня удовлетворенности. А самое главное, труднее врать самому себе. Если вы думаете, что на 85% подобрались к отличному продукту, то откуда вы знаете, что это именно 85%, а не 70%? Или не 10%? А вот сколько у вас пользователей, узнать легко.

6. Обеспечьте неожиданно хороший уровень обслуживания пользователей.

Потребители привыкли, что с ними обращаются недостойно. Большинство компаний, с которыми люди сталкиваются – это квази-монополисты, которым сходит с рук отвратительный сервис. И ваше собственное представление о возможном и невозможном подсознательно находится под влиянием подобного опыта. Попробуйте сделать ваш собственный сервис не просто достойным, но неожиданно хорошим. Из кожи вон лезьте, чтобы осчастливить клиентов. Они будут ошеломлены, вот увидите. На ранней стадии стартапа вполне имеет смысл предоставлять сервис на таком уровне, который потом невозможно расширить на массу пользователей – для вас это способ узнать что-то новое о клиентах.

7. У вас получается то, что вы измеряете.

На эту мысль меня натолкнул Джо Краус. [3] Даже когда вы что-то просто измеряете, в этом измерении заложена возможность улучшить продукт. Если вы хотите, чтобы у вас выросло число пользователей, то повесьте на стену большой лист бумаги и каждый день заносите туда число пользователей. Вы будете в восторге, когда показатель пойдет вверх, и в расстройстве, когда он пойдет вниз. Довольно скоро вы начнете замечать, благодаря чему показатель идет вверх, и вы начнете делать акцент именно на это. Еще одно следствие: осторожнее в выборе того, что вы измеряете.

8. Тратьте немного.

Для стартапа необычайно важно оставаться дешевым. Большинство стартапов терпят крах до того, как им удается создать нечто, желаемое людьми. И самая распространенная форма провала – это когда кончаются деньги. Так что оставаться дешевым – это почти то же самое, что быстро переориентироваться. [4] Но и нечто большее. Культура экономии сохраняет в компаниях молодость, как физические упражнения сохраняют молодость в людях.

9. Добейтесь минимальной прибыльности.

Минимальная прибыльность в данном случае – это уровень прибыли, достаточный, чтобы оплачивать жизненно необходимые расходы основателей стартапа. Это способ увильнуть от многих трудностей инвестиционного процесса. Как только вы достигаете такой минимальной прибыльности, это полностью меняет ваши отношения с инвесторами. И это полезно для поддержания морального духа.

10. Не отвлекайтесь.

Ничто не убивает стартапы так быстро, как склонность отвлекаться. Хуже всего – та деятельность, что приносит деньги: основная работа, консультирование, выгодные побочные проекты. Стартап, возможно, имеет больший долгосрочный потенциал, но вы постоянно отвлекаетесь от работы над ним, отвечая на звонки людей, что платят вам прямо сейчас. Как ни парадоксально, сбор средств тоже относится к такой отвлекающей деятельности, так что постарайтесь его минимизировать.

11. Боритесь с деморализацией.

Хотя непосредственной причиной смерти стартапа, как правило, бывает конец финансирования, более глубокой причиной обычно оказывается недостаточная сосредоточенность. Или компанией руководят глупые люди (этого советами не исправишь), или люди умны, но деморализованы. Работа в стартапе – это большой моральный груз. Поймите это и сознательно старайтесь сделать так, чтобы этот груз поменьше на вас давил. Вы же сгибаете колени, когда поднимаете тяжелый ящик?

12. Не сдавайтесь.

Даже если вы деморализованы, не сдавайтесь. Если вы попросту не сдаетесь, вы можете зайти удивительно далеко. Так случается далеко не во всех областях. Многие люди не смогут стать хорошими математиками, как бы долго они ни упорствовали. Но в стартапах именно так. Одних усилий бывает достаточно, если вы при этом продолжаете развивать свою идею.

13. Сделки идут сами собой.

Один из первых полезных навыков, которым нас научил Viaweb – это не слишком пылать надеждой. У нас намечалось порядка 20 разного рода сделок. И примерно после первых 10 мы научились относиться к ним как к фоновым процессам, которые следует игнорировать, пока они не закончатся. Очень опасно, когда настрой команды зависит от того, как завершаются сделки – и не только потому, что зачастую они не завершаются ничем, но потому, что именно такое отношение подрывает шансы на их успех.

Теперь, когда я выразил все это в 13 предложениях, время понять, какой бы принцип я выбрал, если бы требовалось выбрать всего один.

Нужно понимать ваших пользователей – вот ключевой. Основная задача стартапа – создать ценность; вы больше всего влияете на один аспект этой ценности – насколько вы улучшаете жизнь пользователей; и самое сложное – это понять, что именно нужно им предложить. Как только вы это поймете, нужны просто усилия, чтобы это создать, и большинство нормальных хакеров на это способны.

Понять пользователей – это основа доброй половины принципов в этом списке. Именно поэтому нужно запускать продукт рано – чтобы понять пользователей. Развитие идеи – это следствие возникающего понимания. Понимание пользователей будет подталкивать вас к тому, чтобы создать продукт, делающий глубоко счастливыми пусть даже небольшое число людей. А главная причина, почему важно иметь неожиданно высокий уровень сервиса – это то, что такой сервис помогает понять ваших пользователей. А такое понимание будет укреплять моральный настрой команды: даже если все вокруг рушится, достаточно будет десятка пользователей, которые вас по-настоящему любят, чтобы продолжать дальше.

Примечания

[1] Строго говоря, это невозможно без машины времени.

[2] На практике это скорее «неровный гребешок».

[3] Джо считает, что один из основателей Hewlett Packard сказал он был первым, но он не помнит кто.

[4] Они были однозначными, если рынки оставались неизменными. Поскольку они изменяются, работать в два раза быстрее лучше, чем иметь в два раза больше времени.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Let the Other 95% of Great Programmers In

Оригинал Перевод

Декабрь 2014

Американские технологические компании хотят, чтобы правительство упростило процесс иммиграции, потому что они не могут найти достаточно программистов в США. Противники иммиграции, говорят, что вместо того, чтобы позволять иностранцам занимать рабочие места, следует обучать программированию больше американцев. Кто прав?

Технологические компании правы. Противники иммиграции не понимают, что есть большая разница в способностях между компетентными программистами и исключительными, и вы можете обучать людей, чтобы они становились компетентны, но не можете делать их исключительными. Исключительные программисты имеют склонности и интерес к программированию, это не просто результат обучения. [1]

В США живёт меньше 5% населения мира. Выходит, если те качества, которые делают из человека великого программиста, распределяются равномерно, то 95% этих великих программистов рождены за пределами США.

Противникам иммиграции нужно придумать какое-то объяснение, почему технологические компании прилагают такие усилия, чтобы сделать иммиграцию проще. Поэтому они утверждают, что те делают это с целью снизить зарплаты. Но если говорить о стартапах, вы обнаружите, что практически каждый из них крупнее определённого размера проходил через юридические проволочки, чтобы привезти программистов в США, где они платили им столько же, сколько платили бы американцам. Зачем они идут на лишние хлопоты, получая программистов за ту же цену? Единственное объяснение состоит в том, что они говорят правду: вокруг просто недостаточно хороших программистов. [2]

Я спросил главу одного стартапа, в штате которого около 70 программистов, сколько ещё он бы нанял, если бы мог заполучить всех хороших программистов, которых хотел. Он сказал: «Мы бы взяли ещё 30 завтра утром». И это один из горячих стартапов, который всегда выигрывает рекрутинговые гонки. То же самое по всей Силиконовой Долине. Настолько стартапы обделены талантами.

Было бы замечательно, если бы больше американцев обучалось программированию, но никакой объём обучения не может справиться с таким непреодолимым разрывом как 95 к 5. Особенно с учётом того, что в других странах программистов тоже обучают. Если исключить какой-нибудь катаклизм, всегда будет верно то, что большинство выдающихся программистов рождается вне США. Всегда будет верно то, что большинство выдающихся в чём бы то ни было людей рождается вне США. [3]

Исключительная производительность предполагает иммиграцию. Страна, составляющая всего несколько процентов от населения мира, будет исключительной в какой-либо области, только если в ней работает много иммигрантов.

Но во всей этой дискуссии считают само собой разумеющимся, что если мы будем пускать больше хороших программистов в США, они будут хотеть переехать. Сейчас это так, и мы не осознаём, как нам с этим повезло. Если мы хотим сохранить такой расклад, лучше всего будет использовать это преимущество: чем больше выдающихся программистов со всего мира находится здесь, тем больше остальные будут хотеть приехать сюда.

А если мы не будем, то США могут серьёзно облажаться. Понимаю, это сильно сказано, но люди, которые рассуждают об этом, похоже, не осознают, какие мощные силы здесь действуют. Технологии дают лучшим программистам огромные рычаги влияния. По всей видимости мировой рынок программистов становится значительно более неустойчивым. А поскольку хорошим людям нравятся хорошие коллеги, это значит, что лучшие программисты могут сосредоточиться всего в нескольких центрах. Возможно, преимущественно в одном центре.

Что если большинство выдающихся программистов соберутся в одном центре, и он будет не здесь? Такой сценарий может казаться маловероятным сейчас, но не в том случае, если за следующие 50 лет ситуация изменится так же, как за предыдущие 50.

Мы можем гарантировать, что США сохранит технологическую суперсилу, всего лишь пуская несколько тысяч хороших программистов в год. Каким колоссальным провалом было бы дать такой возможности ускользнуть. Это легко может стать той самой ошибкой, за которую позже нынешнее поколение американских политиков будет знаменито. И в отличие от других потенциальных ошибок подобного масштаба, эту ничего не стоит исправить.

Так что, пожалуйста, давайте покончим с этим.

Примечания

[1] Насколько выдающийся программист лучше обычного? Настолько, что вы даже не сможете непосредственно измерить разницу. Отличный программист не просто делает ту же работу быстрее. Отличный программист изобретает такие вещи, о которых обычный даже и не подумал бы. Это не значит, что выдающийся программист бесконечно более ценен, потому что у всего есть конечная рыночная стоимость. Но легко представить ситуацию, когда выдающийся программист изобретает продукт стоимостью в 100 или даже 1000 раз больше его средней зарплаты.

[2] Есть некоторые консалтинговые фирмы, предоставляющие в наём большие группы иностранных программистов, которых они приглашают по визам H1-B. Всеми путями с этим нужно бороться. Должно быть просто составить законодательство, которое бы различало их, поскольку они весьма отличаются от технологических компаний. Но со стороны противников иммиграции несправедливо утверждать, что компаниями вроде Google и Facebook движут те же мотивы. Приток недорогих, но посредственных программистов — это последнее, чего они хотят; это просто уничтожит их.

[3] Хотя в этом эссе речь идёт о программистах, группа людей, которых нам следует привозить, шире — от дизайнеров до инженеров-электриков. Наилучшим термином для них мог бы быть «цифровые таланты». Однако лучше было сделать параметр слишком узким, чем запутать всех неологизмом.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

6,631,372

Оригинал

Март 2006, обновлено в августе 2009

Пару дней назад я с удивлением обнаружил, что мне выдали патент. Он был выдан в 2003 году, но никто мне об этом не сказал. Я бы и не узнал об этом сейчас, если бы несколько месяцев назад, посещая Yahoo, я случайно не столкнулся с Большим Сыром, которого знал по работе там в конце девяностых. Он заговорил о чем-то под названием Revenue Loop, над чем Viaweb работала, когда купила нас.

Идея заключается в том, что вы сортируете результаты поиска не в порядке текстовой "релевантности" (как это делали тогда поисковые системы) и не в порядке увеличения ставок рекламодателей (как это делал Overture), а в порядке умножения ставки на количество транзакций. Обычно так поступают при поиске покупок, хотя на самом деле одна из особенностей нашей схемы заключается в том, что она автоматически определяет, какой поиск является поиском покупок.

Если просто упорядочить результаты в порядке возрастания ставок, можно сделать результаты поиска бесполезными, поскольку в первых результатах могут доминировать неубедительные сайты, сделавшие наибольшие ставки. Но если вы упорядочиваете результаты по ставкам, умноженным на количество транзакций, вы получаете более точный показатель релевантности. Что может быть лучшим признаком того, что кто-то удовлетворен результатом поиска, чем переход на сайт и покупка чего-либо?

И, конечно, такой алгоритм автоматически максимизирует доходы поисковой системы.

Сейчас все ориентируются на такой подход, но в 1998 году мало кто ориентировался на него. В 1998 году все сводилось к продаже баннерной рекламы. Мы этого не знали, поэтому были очень рады, когда поняли, что нам кажется оптимальным способом поиска покупок.

Когда Yahoo задумалась о нашей покупке, у нас была встреча с Джерри Янгом в Нью-Йорке. Для него, как я теперь понимаю, это была одна из тех встреч, когда вы проверяете компанию, которую уже практически решили купить, просто чтобы убедиться, что они хорошие ребята. От нас не ожидали большего, чем просто болтать и казаться умными и разумными. Он, наверное, опешил, когда я подскочил к доске и начал презентацию нашей новой захватывающей технологии.

Я был так же встревожен, когда он, казалось, совершенно не заботился об этом. В тот момент я подумал: "Ну и ну, этот парень с покерным лицом. Мы представляем ему то, что должно быть оптимальным способом сортировки результатов поиска товаров, а он даже не интересуется". Лишь много позже я понял, почему ему было все равно. В 1998 году рекламодатели сильно переплачивали за рекламу на веб-сайтах. Если бы в 1998 году рекламодатели платили за трафик столько, сколько он им стоил, доходы Yahoo снизились бы.

Сейчас, конечно, все по-другому. Сейчас такие вещи в моде. Поэтому, когда несколько месяцев назад в кафетерии Yahoo я столкнулся со знакомым мне по прежним временам руководителем Yahoo, первое, что он вспомнил, были (к счастью) не все мои ссоры с ним, а Revenue Loop.

"Ну, - сказал я, - я думаю, что мы действительно подали заявку на патент на нее. Я не уверен, что случилось с заявкой после моего ухода".

"Правда? Это был бы важный патент".

Кто-то провел расследование, и оказалось, что патентная заявка продолжала рассматриваться в течение нескольких лет после этого и, наконец, была выдана в 2003 году.

Главное, что меня поразило при чтении, это то, что юристы в какой-то момент испортили мой хороший четкий почерк. Какой-то умник с программой проверки орфографии довел один из разделов до дзен-подобной непостижимости:

Кроме того, распространенные орфографические ошибки, как правило, исправляются. Например, если пользователи, ищущие "проигрыватель компакт-дисков", в итоге тратят значительные деньги на сайтах, предлагающих проигрыватели компакт-дисков, то эти страницы будут иметь более высокую релевантность для данной поисковой фразы, даже если фраза "проигрыватель компакт-дисков" на этих страницах отсутствует.

(Это "проигрыватель компат-дисков" не было опечаткой, ребята).

Для ознакомления с изящной прозой оригинала см. предварительную заявку от февраля 1998 года, когда мы еще были Viaweb и не могли позволить себе платить юристам за то, чтобы они превращали каждое "много" в "значительно".

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Billionaires Build

Оригинал Перевод

Декабрь 2020

Пока я размышлял, о чем бы написать, до меня вдруг дошло, что два запланированных мною ранее эссе на самом деле сводятся к одной теме.

В первом я планировал рассказать о том, как успешно пройти интервью в Y Combinator. На эту тему уже понаписано столько откровенной чепухи, что мне давно хотелось донести до предпринимателей правду.

Второе эссе должно было развенчать миф, который иногда можно услышать из уст политиков: будто миллиарды можно заработать только эксплуатируя людей. Я собирался объяснить, почему такое мнение ошибочно.

Читайте дальше, и мы разберемся в обеих темах одновременно.

Я точно знаю, что политики ошибаются, потому что, вообще-то, предсказывать, кто станет миллиардером, а кто нет, — всегда было моей работой. Могу без преувеличения сказать, что разбираюсь в этой теме больше, чем кто-либо. Если б отличительной чертой будущих миллиардеров была тяга к эксплуатации людей, я, как профессиональный охотник за бизнес-талантами, давно бы это заметил. И мне осталось бы просто искать людей с такой чертой, как менеджер Национальной лиги американского футбола ищет быстроногих спортсменов на позицию принимающего.

Но в реальности способность использовать людей — это последнее, что нужно нам в Y Combinator. Мы смотрим на прямо противоположные качества. Давайте я расскажу, как убедить команду YC вложиться в ваш проект, а вы по ходу текста узнаете, какие качества определяют потенциального миллиардера.

Прежде всего, мы смотрим, способен ли предприниматель понять нужды некой группы пользователей и сделать ровно то, чего они хотят. Это настолько важный принцип, что Y Combinator даже избрал его своим девизом: «Сделай то, что нужно людям».

Крупная корпорация может в той или иной степени навязывать неподходящие продукты потребителям, которые в них особо не заинтересованы. Но стартапу это не под силу — чтобы зарабатывать, он должен делать вещи, которые будут по-настоящему восхищать пользователей и удовлетворять их реальные желания. Иначе его бизнес загнется на старте.

В этом и заключается самая сложная часть процесса — и для предпринимателя, и для партнеров YC, решающих, вкладываться в стартап или нет. В условиях рынка трудно создать новый для людей продукт, в котором они будут заинтересованы. И в этом прелесть рыночной экономики. Если б другие знали об этой потребности людей и могли ее удовлетворить, то продукт уже был бы на рынке, а вашему стартапу просто не нашлось бы места.

Вот почему во время интервью в YC вы должны говорить о чем-то новом. Это могут быть как неизведанные потребности пользователей, так и неизвестные доселе способы удовлетворить уже существующие нужды людей. При этом речь должна идти не просто о чем-то новом, а о неочевидном. Ведь если б вы четко знали о некой «боли» потребителей и могли её закрыть, то ваши доходы росли бы на глазах — а значит, и посевное финансирование вам было бы ни к чему.

Партнерам YC приходится строить догадки о том, насколько реальную потребность людей вам удалось обнаружить и сможете ли вы ее удовлетворить. Такая уж у них работа — профессионально гадать. И за годы работы у них появился тысяча и один эвристический способ раскусить действительно стоящую идею. Я не буду раскрывать все карты, но с удовольствием опишу пару наиболее важных приемов, под которые вам всё равно не удастся подстроиться заранее. Единственный способ «взломать систему» — делать то, что вы и так должны делать как основатель стартапа. Иного не дано.

Первое, что попытаются выяснить партнеры YC, — станет ли ваш продукт когда-нибудь востребован большой аудиторией. Вовсе необязательно, чтобы люди нуждались в нем прямо сейчас. И продукты, и рынки эволюционируют. Даже больше: они влияют друг на друга в процессе эволюции. Главное, чтобы у вашего продукта в будущем мог появиться крупный рынок сбыта — это и будут пытаться понять партнеры YC. [1]

Иногда большой потенциал проекта очевиден. Например, если стартап Boom когда-нибудь сможет запустить свои сверхзвуковые гражданские самолеты, международным авиакомпаниями придется их покупать. Но в большинстве случаев потенциал идеи не так очевиден. Гораздо чаще крупный рынок вырастает из небольшого. Эта мысль настолько важна, что нам стоит придумать соответствующий термин. Давайте назовем такие маленькие, но способные вырасти до огромных размеров рынки — «зачаточными рынками».

Эталонный пример подобного «зачатка» — рынок компании Apple на момент ее основания в 1976 году. В то время мало кто хотел обзавестись собственным компьютером. Но с годами всё больше и больше людей стали испытывать потребность в ПК. А сегодня компьютером мечтает обзавестись каждый 10-летний ребенок на планете (правда, называют они его «смартфоном»).

Идеально, когда основатели стартапа «живут в будущем» — находятся на переднем крае перемен и создают то, что нужно в первую очередь им самим. Большинство сверхуспешных стартапов начинались именно так. Стив Возняк хотел компьютер для себя. Марку Цукербергу нужно было поддерживать связь с однокурсниками онлайн. А Сергею Брину и Ларри Пейджу просто требовалось что-то найти в сети. Все эти предприниматели создавали продукты, необходимые им или их знакомым. И тот факт, что они находились на передовой, означал, что в будущем их продуктами заинтересуются массы людей.

Но это не единственная опция. «Зачаточный рынок» может быть и региональным. Это когда вы стараетесь удовлетворить нужды людей на какой-то одной территории, а потом расширяетесь на другие.

Самое главное — у вашего продукта должен быть хоть какой-то рынок. Именно его отсутствие, как бы очевидно это ни звучало — самый большой и частый недостаток идей стартапов. Должны быть люди, которые хотят ваш продукт прямо сейчас. И хотят так сильно, что готовы пользоваться им со всеми недостатками и багами. И их не должно смущать, что продукт произвела какая-то маленькая компания с никому не известным именем. Необязательно, чтобы таких людей было много. Но они должны быть. Если у вас есть хотя бы несколько пользователей, можно легко увеличить свою аудиторию. Для этого достаточно прислушаться к советам первых клиентов и расширить функционал продукта, найти других таких же людей, попросить их рассказать о вашей компании друзьям и так далее. Но всё это невозможно без наличия какой-то изначальной группы пользователей.

Это и есть основной вопрос, который партнеры YC почти наверняка захотят выяснить во время интервью с вами: кто будут вашими первыми пользователями и как вы определите, что им нужен ваш продукт? Если б мне пришлось определиться с финансированием стартапа на основе одного-единственного ответа, я бы спросил: «Откуда вы знаете, что людям это нужно?»

Самый убедительный ответ звучит так: «Потому что это нужно мне и моим друзьям». Будет еще лучше, если вы сообщите, что уже создали прототип и, хотя он еще совсем сырой, ваши знакомые им уже вовсю пользуются и рассказывают об этом другим. Расскажете об этом честно и без тени лжи — ответ партнеров YC тут же сменится с «наверное, нет» на «скорее, да». Считайте, что вы в игре. Если, конечно, в вашем проекте не обнаружатся другие изъяны.

Однако в эту схему не так просто вписаться. У Airbnb, например, это получилось только частично: они сделали то, чего хотели сами. Но расширить аудиторию естественным путем не вышло. Так что не расстраивайтесь, если ваше интервью не станет воплощением золотого стандарта убедительности. Если уж у Airbnb не вышло, то планка, очевидно, слишком высока.

На деле партнерам YC будет достаточно увидеть, что вы глубоко изучили нужды своих пользователей. Так и случилось с Airbnb. Основатели стартапа смогли рассказать нам о мотивации хозяев и гостей, поскольку прочувствовали всё на собственном опыте — они первыми стали сдавать жилье своим клиентам. Не было таких вопросов, на которые они не могли бы ответить. Как пользователи, мы не пришли в восторг от идеи Airbnb, но для нас это ничего не значило — потому что было много других успешных стартапов, продуктами которых мы сами никогда не стали бы пользоваться. «Кажется, эти ребята знают, о чем говорят. И они что-то нащупали — оно пока не растет, но, возможно, с помощью YC они смогут понять, как заставить это вырасти», — подумали мы после интервью с Airbnb. И они сделали это — примерно через три недели после попадания в наш инкубатор.

Лучшее, что можно сделать на интервью в YC, — рассказать о своей аудитории. Поэтому, если хотите как следует подготовиться к разговору, пообщайтесь со своими пользователями и узнайте, что они думают о вашей идее. Вам в любом случае рано или поздно понадобится обратная связь.

Это может показаться диким и наивным, но партнеры YC хотят узнавать о новых рынках именно от стартаперов. Как, по-вашему, венчурные инвесторы обычно оценивают рыночный потенциал того или иного проекта? Чаще всего, они сами не так уж хорошо разбираются в предмете и поэтому советуются с профильными экспертами. У YC на такие косультации просто нет времени. Но если партнеры YC видят, что стартаперы: а) знают, о чем говорят; б) не врут, то и сторонняя аналитика им вряд ли понадобится. В роли профильных экспертов выступают сами основатели стартапа.

Вот почему интервью в YC — это не питчинг. Чтобы дать шанс максимальному числу стартаперов, мы сократили время интервьюирования до предела: 10 минут. Этого достаточно, чтобы партнеры YC успели понять, разбираетесь вы в теме или просто врете. Чтобы еще более углубиться в идею, партнеры зададут вам пару вопросов. Времени на то, чтобы последовательно разобраться во всех аспектах проекта, у них не будет. А потому вопросы зададут в случайном порядке. [2]

Худший совет, который я когда-либо слышал относительно интервью в YC — захватить контроль над ситуацией и любой ценой донести свою мысль. Иными словами, люди советуют вам превратить собеседование в питчинг. <далее следуют отборные ругательства>. Меня невероятно раздражает, когда люди пытаются это делать. Задаешь им вопрос, а вместо ответа слышишь заготовленную для презентации чепуху. И вот наши 10 минут уже утекли.

Никто на свете, кроме бывших и действующих партнеров Y Combinator, не даст вам полезных советов по прохождению собеседования в YC. Даже те, кто был на этих беседах (и кто прошел через них успешно), вряд ли догадываются, что интервью может приобрести любую форму в зависимости от целей партнеров YC. Иногда мы беседуем только о самих стартаперах, в другой раз — об идеях их стартапов. А порой только об отдельных аспектах этих идей. Часто предприниматели выходят от нас и жалуются, что им так и не удалось донести свою мысль во всей полноте. На самом деле, мы успели услышать всё, что хотели услышать.

Поскольку на интервью в YC вам будут задавать вопросы, лучше всего отвечать на них подробно и предельно откровенно. Никто не ожидает, что вы знаете всё обо всём. Если у вас нет ответа на вопрос, пожалуйста, не пытайтесь нас надуть. Партнеры YC, как и все опытные инвесторы, профессионально раскрывают блеф. А вы (я надеюсь) почти наверняка блефуете не очень хорошо. Если попытаетесь нахлобучить YC и прогорите на этом, вам даже не скажут, на чем вы попались. Лучше играть честно, чем впаривать проекты всеми правдами и неправдами. Если не знаете ответа на вопрос, просто признайтесь в этом. А потом расскажите, как собираетесь выяснить всю интересующую нас информацию. Или же ответьте на какой-то смежный вопрос.

Если вас спросят, какие у проекта подводные камни, худшим ответом будет «никаких». Вы никогда не убедите партнеров YC, что ваш стартап непотопляемый. Скорее всего, вы просто выставите себя дураком и лжецом. Нам хорошо известно, что во всех стартапах скрыты риски. На этапе интервью достаточно, чтобы была хотя бы крошечная вероятность крупного результата.

То же самое касается вопроса о конкурентах. На самом деле, стартапы редко гибнут из-за проигранной конкуренции. Гораздо чаще — из-за бездарного менеджмента. Но знать своих конкурентов в лицо вы обязаны. Расскажите на интервью обо всех слабых и сильных сторонах своего проекта. Партнеры YC знают, что конкуренты не могут прикончить ваш стартап, и поэтому на собеседовании никто не будет использовать эту карту против вас. Если, конечно, вы не дадите повода подозревать, что ничего не знаете о конкурентах или преуменьшаете их значимость. Интервьюеры могут и не понять, лжете вы или просто не знаете ответа, но им и не нужно этого понимать.

Партнеры YC не ожидают, что ваша идея будет совершенной — это же посевные инвестиции. Многообещающая гипотеза — всё, чего мы ждём от вас на этой стадии. А ещё мы очень ждем вдумчивых и честных стартаперов. Если вы попытаетесь представить свой стартап как идеальное решение, то это будет выглядеть как минимум самонадеянно. Как максимум — вы упустите синицу из рук и не поймаете журавля в небе.

Допустим, вы убедили всех, что у стартапа есть путь к крупным рынкам. Следующий вопрос — сможете ли вы найти этот путь? И здесь всё уже зависит от трех факторов: общечеловеческие качества основателей компании, их особые компетенции в конкретной области и отношения между ними. Насколько ваша команда предана своему делу? Способны ли вы созидать? Достаточно ли устойчивы перед лицом трудностей? Насколько крепка ваша дружба?

Основатели Airbnb как раз сильно преуспели в этой части. История о том, как они добывали средства для проекта с помощью коробок хлопьев, на которые наносили изображения Обамы и МакКейна, стала ключевым фактором в нашем решении принять их в Y Combinator. Сами стартаперы не сразу это поняли, но именно их лирическое отступление от основной темы интервью стало для нас неоспоримым свидетельством наличия у них всех нужных предпринимателям качеств. Эта история показала, что они находчивы, полны решимости и могут работать вместе.

Однако дело было не только в хлопьях. На протяжении всего собеседования у них горели глаза. Было заметно, что они занимаются этим не только ради денег и не потому, что стартапы это модно и круто. Для основателей Airbnb было важно, что это их родной проект. Они открыли новую интересную идею и не могли позволить себе упустить её.

Как бы банально это ни звучало, но искренняя заинтересованность — самый мощный мотиватор в любом амбициозном деле, не только в стартапах. Именно это движет миллиардерами. И теми, кто только начинает зарабатывать миллиарды, управляя собственной компанией. Компания — родной для них проект.

Мало кто осознает, что почти все миллиардеры могли бы давно бросить работу. Они могли продать активы или нанять кого-то ещё для управления бизнесом. Многие основатели компаний так и делают. Но сказочно богатыми становятся только те, кто никогда не прекращает работать. И деньги — далеко не единственный фактор, который заставляет их оставаться в деле. Их мотивация в работе не отличается от мотивации любого другого преданного своему делу человека: им просто не нужно от жизни ничего иного.

Именно это качество, а не эксплуатация людей, — определяющее для тех, кто в итоге зарабатывает миллиарды на стартапах. Неподдельный интерес — вот что YC ищет в людях. Когда люди только запускают стартап, их мотивы сильно разнятся. Обычно это своеобразная смесь: все хотят заработать денег, казаться крутым, удовлетворить свой интерес к какой-то проблеме и больше не работать на босса. Два последних пункта мотивируют к работе куда сильнее, чем два первых. Абсолютно нормально хотеть заработать денег и стать крутым. Но если создателю компании хочется только денег и только престижа, ему вряд ли суждено преуспеть глобально. Те, кем правит желание заработать, просто продадут компанию, как только поступит первое стоящее предложение. А те, кто хотел почувствовать себя крутым, очень скоро осознают, что есть менее затратные способы повыпендриваться. [3]

Конечно, в Y Combinator приходят и потенциальные эксплуататоры. Мы для них — точка притяжения, все они хотят работать под брендом YC. Правда, для них у нас всегда заготовлен отказ. Если бы можно было слепить из плохого человека хорошего предпринимателя, это стало бы для YC моральной дилеммой. К счастью, с таким мы ещё не сталкивались, потому что из плохого человека может получиться только ужасный бизнесмен. Эксплуататор никогда не сможет сделать ничего крупного. Да и мелкого, по правде говоря, тоже. Такие люди всегда идут кратчайшим путем. И почему-то считают, что YC — один из таких путей.

Часто они начинают эксплуатировать даже своих сооснователей. И это настоящая катастрофа, потому что именно отношения между кофаундерами служат фундаментом в любой компании. Потом они переключаются на потребителей, что влечёт не менее разрушительные последствия. Первые пользователи, которым предстоит испытать ранние версии вашего продукта, — это самая прозорливая аудитория, ее невозможно обмануть. Лучшее, что может попытаться сделать любитель эксплуатации — не дать миражу своей компании раствориться в воздухе, пока не найдется достаточно наивный покупатель. Но, как правило, и такие сделки не приносят много денег. [4]

Если профессиональные охотники за миллиардерами знают, что склонность к эксплуатации — это абсолютно бесполезное качество, то почему же политики считают иначе?

Я думаю, они руководствуются эмоциями: ну ведь нельзя же, чтобы один человек зарабатывал в сотни и тысячи раз больше, чем остальные. Я понимаю, откуда берется это чувство. Оно вшито в нашу ДНК и даже в ДНК других видов.

Если бы политики ограничились в выступлениях тем, что от богатства других им не по себе, кто бы стал спорить? Мне и самому от этого бывает неприятно. Да и вообще я убежден, что у тех, кто зарабатывает несоизмеримо больше остальных, есть моральное обязательство вкладываться во всеобщее благо. Политики совершают логическую ошибку, когда перепрыгивают от «богатство других доставляет мне моральный дискомфорт» до «в мире не существует легальных и оправданных способов заработать так много». Так и рождаются подтасованные факты и ложные умозаключения.

В мире определенно есть люди, которые разбогатели, делая ужасные вещи. Но параллельно с ними существует достаточно плохих людей, которые не смогли заработать на жизнь. Между плохими поступками и накоплением средств нет никакой корреляции. А если она и есть, то, возможно, обратная.

Самая большая опасность подобных ошибочных утверждений даже не в том, что они отвлекают политиков от решения насущных проблем, а в том, что они сбивают с пути амбициозных и перспективных людей. Мы говорим детям из бедных семей, что разбогатеть можно, лишь эксплуатируя других. А дети богатых родителей тем временем наблюдают за старшим поколением и видят, как на самом деле зарабатываются деньги. Можно ли отыскать более надежный способ разрушить все социальные лифты?

Я покажу, как дело обстоит в реальности, чтобы потом вы смогли рассказать правду своим детям. Всё дело в потребителях. Самый надежный путь к миллиардам это запустить быстрорастущую компанию. А самый надежный путь к быстрому росту — делать то, чего хочет потребитель. У начинающих стартаперов нет иного выбора, кроме как потакать своим пользователям. По-другому взлететь не получится. Этот принцип должен навсегда стать вашей путеводной звездой. Крупные корпорации в какой-то момент отворачиваются от пользователя — и подвергают свой бизнес риску. Если перестанете удовлетворять потребности своей аудитории, за вас это сделает кто-то другой.

Именно о ваших пользователях мы хотим узнать во время интервью в YC. И ровно об этом же я спрашиваю уже состоявшихся миллиардеров, пришедших к нам каких-то 10 лет назад. Чего хотят пользователи? Какие новинки вы можете им предложить? Предприниматели с миллиардами на счетах всегда стремятся поговорить о нуждах потребителей. И именно поэтому они стали миллиардерами.

Примечания

[1] У партнеров YC накопился солидный опыт в оценке стартапов. Поэтому иногда они видят такие перспективы, которые даже не приходили в голову автору идеи. В YC никто не пытается задавить скепсисом, как это делают покупатели во время сделок, чтобы получить больше выгод и преимуществ. Стартаперы приходят на интервью, чтобы убедить в потенциале своей идеи, а уходят оттуда с пониманием, что этот потенциал даже больше, чем они могли предположить.

[2] На самом деле, достаточно было бы и семи минут. Редко когда меняешь решение на восьмой минуте. 10 минут — это просто социально приемлемый и удобный формат.

[3] Я и сам продал свой первый стартап, как только получил хорошее предложение. Поэтому здесь я никого не могу судить. Нет ничего плохого в том, чтобы открыть компанию и просто заработать на этом. Всем нам нужны деньги, и для кого-то именно стартапы — наиболее эффективный способ их раздобыть. Просто хочу заметить, что компаниям таких людей не суждено стать по-настоящему крупными.

[4] По крайней мере, не в наши дни. Во времена так называемого «пузыря дот-комов» было несколько крупных сделок и IPO.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Chapter 1 of Ansi Common Lisp

Оригинал

(Это первая глава книги ANSI Common Lisp, автор Пол Грэм. Copyright 1995, Prentice-Hall).

Введение

Джон Маккарти и его студенты начали работу над первой реализацией Lisp в 1958 году. После Фортрана Lisp является самым старым языком. который до сих пор используется. [1] Что еще более примечательно, так это то, что он все еще находится в в авангарде технологий языков программирования. Программисты, которые знают Lisp, скажут вам, что в этом языке есть нечто, что что отличает его от других.

Отчасти отличительной чертой Lisp является то, что он разработан для развиваться. Вы можете использовать Lisp для определения новых операторов Lisp. По мере того, как новые абстракции становятся популярными (объектно-ориентированное программирование, например. например), всегда оказывается, что их легко реализовать в Lisp. Подобно ДНК, такой язык не выходит из моды.

Новые инструменты

Зачем изучать Lisp? Потому что он позволяет вам делать то, что вы не можете сделать на других языках. Если вы просто хотите написать функцию, возвращающую сумму чисел, меньших n, скажем, это будет выглядеть одинаково одинаково в Lisp и С:

; Lisp                   /* C */

(defun sum (n)           int sum(int n){

(let ((s 0))             int i, s = 0;

(dotimes (i n s)      for(i = 0; i < n; i++)

(incf s i))))       s += i;

return(s);

}

Если вам нужно делать только такие простые вещи, не имеет значения. какой язык вы используете. Предположим, вместо этого вы хотите написать функцию которая принимает число n и возвращает функцию, которая прибавляет n к своему аргументу:

; Lisp

(defun addn (n)

#'(lambda (x)

(+ x n)))

Как выглядит addn в С? Вы просто не можете его написать.

Возможно, вы зададитесь вопросом, когда человек вообще захочет делать такие вещи. это? Языки программирования учат вас не хотеть того, что они не могут предоставить. Вы должны думать на языке, чтобы писать на нем программы, а трудно хотеть того, что не можешь описать. Когда я впервые начал писать программы - на Basic - я не скучал по рекурсии, потому что я не знал, что есть такая вещь. Я думал на Basic. Я мог представить себе только итеративные алгоритмы, так почему я должен скучать по рекурсию?

Если вы не скучаете по лексическим закрытиям (а это то, что делается в предыдущем примере), примите на веру, пока что, что программисты Lisp используют их постоянно. Было бы трудно найти программу на Common Lisp любой длины, которая не использовала бы преимущества закрытия. К странице 112 вы будете использовать их сами.

И замыкания - это только одна из абстракций, которых нет в других языках. Другая уникальная особенность Lisp, возможно, даже более ценная. более ценная, заключается в том, что программы на Lisp выражаются в виде структур данных Lisp. структуры данных. Это означает, что вы можете писать программы, которые пишут программы. Действительно ли люди хотят это делать? Да - они называются макросы, и, опять же, опытные программисты используют их постоянно. К странице 173 вы сможете написать свои собственные.

С макросами, закрытиями и типизацией во время выполнения Lisp выходит за рамки объектно-ориентированного программирования. Если вы поняли предыдущее предложение, вам, вероятно, не стоит читать эту книгу. Вы должны хорошо знать Lisp, чтобы понять, почему это так. Но это не просто слова. Это важный момент, и доказательство этого достаточно ясно изложено в коде в главе 17.

В главах 2--13 постепенно будут введены все понятия, которые понадобятся вам для понимания кода в главе 17. Награда за ваши усилия будет неоднозначной: вы будете чувствовать себя настолько же удушенным, программируя на C++, насколько опытный программист на C++ чувствовал бы себя удушенным, программируя на Basic. программируя на Basic. Возможно, это будет более обнадеживающим, если мы подумаем о том. о том, откуда берется это чувство. Basic является удушающим для человека, привыкшего к C++, потому что опытный программист на C++ знает приемы, которые невозможно выразить в Basic. Аналогично, изучение Lisp научит вас не просто новому языку - оно он научит вас новым и более мощным способам мышления о программах.

Новые методы

Как объяснялось в предыдущем разделе, Lisp предоставляет вам инструменты, которые другие другие языки не предоставляют. Но это еще не все. Если брать по отдельности, то новые вещи, которые приходят с Lisp - автоматическое управление памятью. управление памятью, явная типизация, закрытия и т.д. - каждое из них делает программирование намного проще. Взятые вместе, они образуют критическую массу, которая делает возможным новый способ программирования.

Lisp разработан как расширяемый: он позволяет вам самостоятельно определять новые операторы. самостоятельно. Это возможно потому, что язык Lisp состоит из из тех же функций и макросов, что и ваши собственные программы. Поэтому расширить Lisp не сложнее расширить Lisp, чем написать на нем программу. На на самом деле, это настолько просто (и настолько полезно), что расширение языка является стандартной практикой. По мере того, как вы пишете свою программу вниз к языку языку, вы строите язык вверх к вашей программе. Вы работаете как снизу вверх, так и сверху вниз.

Почти любая программа может выиграть от того, что язык будет адаптирован под ее нужды, но чем сложнее программа, тем более ценнее становится программирование снизу вверх. Программа "снизу вверх" может быть может быть написана как серия слоев, каждый из которых действует как своего рода язык программирования для предыдущего. TeX был одной из самых ранних программ, написанных таким образом. Вы можете писать программы снизу вверх на любом языке, но Lisp является наиболее естественным средством для этого стиля. стиля.

Программирование снизу вверх естественно ведет к расширяемому программному обеспечению. Если вы используете принцип программирования снизу вверх до самого верхнего слоя вашей программы, то этот слой становится языком программирования для пользователя. Поскольку идея расширяемости так глубоко укоренилась в Lisp, он является идеальным языком для написания расширяемого программного обеспечения. Три наиболее успешные программы 1980-х годов используют Lisp в качестве языка расширения: Gnu Emacs, Autocad и Interleaf.

Работа снизу вверх также является лучшим способом получения многоразового программного обеспечения. Суть написания многоразового программного обеспечения заключается в отделении общего от конкретного, а программирование снизу вверх по своей сути создает такое разделение. Вместо того чтобы направлять все свои усилия на написание единого монолитного приложения, вы посвящаете часть своих усилий созданию языка, а часть - написанию (пропорционально меньшего) приложения на его основе. То, что специфично для этого приложения будет сосредоточено в самом верхнем слое. Слои под ним сформируют язык для написания приложений, подобных этому а что может быть более многоразовым, чем язык программирования?

Lisp позволяет вам не только писать более сложные программы, но и но и писать их быстрее. Программы на Lisp, как правило, короткие - язык дает вам больше понятий, поэтому вам не нужно использовать их так много. Как отмечает Фредерик Брукс отметил, что время, необходимое для написания программы программы зависит в основном от ее длины. Поэтому один этот факт означает. что написание программ на Lisp занимает меньше времени. Эффект усиливается динамическим характером Lisp: в Lisp цикл редактирования-компиляции-тестирования настолько короток, что программирование происходит в режиме реального времени.

Большие абстракции и интерактивная среда могут изменить способ разработки программного обеспечения в организациях. Фраза "быстрое прототипирование" описывает вид программирования, который начался с Lisp: на Lisp вы часто можете написать прототип за меньшее время, чем требуется для написания спецификации. Более того, такой прототип может быть настолько абстрактным, что его спецификация будет лучше, чем спецификация, написанная на английском языке. Кроме того, Lisp позволяет вам плавно перейти от прототипа к производственному программному обеспечению. Когда программы на Common Lisp написаны с с учетом скорости и компилируются современными компиляторами, они работают так же быстро. как и программы, написанные на любом другом языке высокого уровня.

Если вы не знаете Lisp достаточно хорошо, это введение может показаться вам набором грандиозных и, возможно, бессмысленных заявлений. Lisp превосходит объектно-ориентированное программирование? Вы строите язык вверх к своим программам? Программирование на Lisp возможно в реальном времени? Что могут означать заявления? На данный момент эти утверждения подобны пустым озерам. По мере того, как вы узнаете больше о реальных возможностях Lisp и увидите примеры работающих программ, они наполнятся реальным опытом и примут определенную форму.

Новый подход

Одна из целей этой книги - объяснить не только язык Lisp. язык, но и новый подход к программированию, который Lisp делает возможным возможным. Этот подход - один из тех, которые вы будете чаще видеть в будущем. По мере того, как среды программирования становятся все мощнее, а языки становятся более абстрактными, стиль программирования на Lisp постепенно вытесняет старую модель "план и реализация".

В старой модели ошибки никогда не должны случаться. Тщательные спецификации, кропотливо разработанные заранее, должны гарантировать, что программы будут работать идеально. В теории звучит хорошо. К сожалению, спецификации и пишутся, и реализуются людьми. В результате на практике метод планирования и реализации работает не очень хорошо.

Как руководитель проекта OS/360, Фредерик Брукс был хорошо знаком с традиционным подходом. Он также был знаком с его результатами:

1. Любой пользователь OS/360 быстро понимает, насколько лучше она должна быть... Кроме того, продукт запаздывал, занимал больше памяти, чем планировалось, затраты в несколько раз превышали смету, и он работал не очень хорошо до тех пор, пока не вышло несколько релизов после первого. [2]

И это описание одной из самых успешных систем своей эпохи. своей эпохи.

Проблема старой модели заключалась в том, что она игнорировала человеческие ограничения. В старой модели вы делаете ставку на то, что спецификации не будут содержать серьезных недостатков, и что их реализация будет простым вопросом перевести их в код. Опыт показал, что это очень плохая ставка. Безопаснее было бы сделать ставку на то, что спецификации будут ошибочными, а код будет полон ошибок.

Именно это и предполагает новая модель программирования. Вместо этого чтобы надеяться, что люди не будут делать ошибок, она пытается сделать так, чтобы стоимость ошибок очень низкой. Стоимость ошибки - это время необходимое для ее исправления. С помощью мощных языков и хороших сред программирования среды программирования, эта стоимость может быть значительно снижена. Стиль программирования может в меньшей степени зависеть от планирования и в большей - от исследования.

Планирование - это необходимое зло. Это реакция на риск: чем опаснее опасное предприятие, тем важнее планировать его заранее. Мощные инструменты снижают риск, а значит, снижают необходимость планирования. При разработке вашей программы можно воспользоваться тем, что, возможно, является самым полезным источником информации: опыт ее реализации.

Стиль Lisp развивается в этом направлении с 1960-х годов. В Lisp можно писать прототипы так быстро, что вы можете пройти через несколько итераций проектирования и реализации, прежде чем вы, в старой модели, даже не закончив писать спецификации. Вам не нужно так сильно беспокоиться о недостатках проектирования, потому что вы обнаруживаете их гораздо раньше. Вам также не нужно беспокоиться о ошибках. Когда вы программируете в функциональном стиле, ошибки могут иметь только локальный эффект. Когда вы используете очень абстрактный язык, некоторые ошибки (например, висячие указатели) становятся невозможными, а те, что остаются. легко найти, потому что ваши программы намного короче. И когда у вас есть интерактивная среда, вы можете исправить ошибки мгновенно, вместо того чтобы проходить длинный цикл редактирования, компиляции, и тестирования.

Стиль Lisp развивался таким образом, потому что он приносит результаты. Как бы странно это ни звучало, но меньше планирования может означать лучший дизайн. История технологий полна параллельных примеров. Аналогичные изменения произошли в живописи в пятнадцатом веке. До того, как масляная краска стала популярной, художники использовали темперу, которую нельзя было смешивать или перекрашивать. Цена ошибки была высока, и это заставляло художников быть консервативными. Затем появилась масляная краска, а вместе с ней и большие изменения в стиле. Масло "позволяет передумать". [3] Это оказалось решающим преимуществом при работе с такими сложными сюжетами, как человеческая фигура.

Новое средство не просто облегчило жизнь художников. Оно сделало возможным новый и более амбициозный вид живописи. Янсон пишет:

1. Без масла завоевание фламандскими мастерами видимой реальности было бы гораздо более ограниченным. Таким образом, с технической точки точки зрения, они заслуживают того, чтобы их называли "отцами современной живописи", поскольку масло является основным средством художника с тех пор. с тех пор. [4]

Как материал, темпера не менее красива, чем масло. Но гибкость масляной краски дает больший простор для воображения... это и стало решающим фактором.

В настоящее время программирование претерпевает аналогичные изменения. Новым средством является "объектно-ориентированный динамический язык" - одним словом, Lisp. Это не означает, что все наше программное обеспечение будет написано на Lisp в течение нескольких лет. Переход от темперы к маслу не произошел не в одночасье; сначала масло было популярно только в ведущих художественных центрах, и часто использовалось в сочетании с темперой. Мы Похоже, сейчас мы находимся на этой стадии. Lisp используется в университетах, исследовательских лабораториях и в нескольких передовых компаниях. Тем временем идеи, заимствованные из Lisp, все чаще появляются в мейнстриме: интерактивные среды программирования, сборка мусора и типизация во время выполнения, вот лишь некоторые из них.

Более мощные инструменты избавляют от риска в исследованиях. Это хорошая новость для программистов, потому что это означает, что мы сможем реализовывать более амбициозные проекты. Использование масляной краски, безусловно. оказало такое влияние. Период, непосредственно следующий за ее принятием был золотым веком для живописи. Уже есть признаки того, что что нечто подобное происходит и в программировании.

-------------------------------------------------------------------

Доступно на: http://www.amazon.com/exec/obidos/ASIN/0133708756

Примечания

[1] Маккарти, Джон. Рекурсивные функции символических выражений и их машинное вычисление, часть I. CACM, 3:4 (апрель 1960), pp. 184-195.

Маккарти, Джон. История Lisp. In Wexelblat, Richard L. (Ed.). История языков программирования. Academic Press, New York, 1981, pp. 173-197.

Обе книги были доступны на сайте http://www-formal.stanford.edu/jmc/ на время печати.

[2] Brooks, Frederick P. The Mythical Man-Month. Addison-Wesley, Reading (MA), 1975, p. 16.

Быстрое прототипирование - это не просто способ писать программы быстрее или лучше. Это способ писать программы, которые в противном случае могли бы не быть не были бы написаны вообще.

Даже самые амбициозные люди отказываются от больших начинаний. Легче легче начать что-то, если можно убедить себя (пусть даже убедить себя в том, что это не будет слишком сложной работой. Вот почему так много больших дел начиналось с малого. Быстрое прототипирование позволяет нам начать с малого.

[3] Мюррей, Питер и Линда. The Art of the Renaissance. Thames and Hudson, London, 1963, p. 85.

[4] Янсон, У. Дж. История искусства, 3-е издание. Abrams, New York, 1986, p. 374.

Аналогия применима, конечно, только к картинам, выполненным на панелях а позднее - на холстах. Настенные росписи по-прежнему выполнялись во фрески. Я также не хочу сказать, что стили живописи были обусловлены технологическими изменениями; скорее наоборот.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Chapter 2 of Ansi Common Lisp

Оригинал

(Это глава 2 из книги ANSI Common Lisp, автор Пол Грэм. Copyright 1995, Prentice-Hall.)

Добро пожаловать в Lisp

Цель этой главы - как можно скорее начать программировать. К концу главы вы будете знать достаточно языка Common Lisp, чтобы начать писать программы.

2.1 Форма

Для Lisp особенно верно то, что вы изучаете его, используя его, потому что Lisp - это интерактивный язык. Любая система Lisp включает в себя интерактивный интерфейс, называемый верхним уровнем. Вы вводите выражения Lisp в toplevel, а система отображает их значения.

Обычно Lisp выводит подсказку, чтобы сообщить вам, что он ждет, пока вы что-то напечатаете. Многие реализации Common Lisp используют > в качестве подсказки уровня. Это то, что мы будем использовать здесь.

Одним из простейших видов выражений Lisp является целое число. Если мы введем 1 после подсказки,

> 1

1

>

система выведет его значение, а затем еще один запрос, чтобы сказать, что она готова к дальнейшим действиям.

В данном случае выведенное значение совпадает с тем, что мы набрали. Число, подобное 1, как говорят, оценивает само себя. Жизнь становится интереснее, когда мы вводим выражения, для оценки которых требуется определенная работа. Например, если мы хотим сложить два числа, мы вводим что-то вроде:

> (+ 2 3)

5

В выражении (+ 2 3) символ + называется оператором, а числа 2 и 3 - аргументами.

В повседневной жизни мы бы записали это выражение как 2 + 3, но в Lisp мы ставим сначала оператор +, затем аргументы, а все выражение заключаем в круглые скобки: (+ 2 3). Это называется префиксной нотацией, потому что оператор стоит первым. Поначалу это может показаться странным способом записи выражений, но на самом деле эта нотация - одна из лучших в Lisp.

Например, если мы хотим сложить три числа, то в обычной нотации нам придется дважды использовать +,

2 + 3 + 4

в то время как в Lisp мы просто добавляем еще один аргумент:

(+ 2 3 4)

Как мы обычно используем +, он должен иметь ровно два аргумента: один слева и один справа. Гибкость префиксной нотации означает, что в Lisp + может принимать любое количество аргументов, в том числе и ни одного:

> (+)

0

> (+ 2)

2

> (+ 2 3)

5

> (+ 2 3 4)

9

> (+ 2 3 4 5)

14

Поскольку операторы могут принимать различное количество аргументов, нам нужны круглые скобки, чтобы показать, где начинается и заканчивается выражение.

Выражения могут быть вложенными. То есть аргументы в выражении могут сами быть сложными выражениями:

> (/ (- 7 1) (- 4 2))

3

В английском языке это семь минус один, деленное на четыре минус два.

Еще одна прелесть нотации Lisp: это все, что есть. Все выражения Lisp - это либо атомы, такие как 1, либо списки, состоящие из нуля или более выражений, заключенных в круглые скобки. Это допустимые выражения Lisp:

2   (+ 2 3)   (+ 2 3 4)   (/ (- 7 1) (- 4 2))

Как мы увидим, весь код Lisp имеет такую форму. Язык типа C имеет более сложный синтаксис: арифметические выражения используют инфиксную нотацию; вызовы функций используют своего рода префиксную нотацию, с аргументами, разделенными запятыми; выражения разделены точками с запятой; блоки кода разделены фигурными скобками. В Lisp мы используем единую нотацию для выражения всех этих идей.

2.2 Оценка

В предыдущем разделе мы вводили выражения на верхнем уровне, а Lisp отображал их значения. В этом разделе мы подробнее рассмотрим, как оцениваются выражения.

В Lisp + - это функция, а выражение типа (+ 2 3) - это вызов функции. Когда Lisp оценивает вызов функции, он делает это в два этапа:

1. 1. Сначала оцениваются аргументы, слева направо. В данном случае каждый аргумент оценивается сам по себе, поэтому значения аргументов равны 2 и 3 соответственно.

1. 2. Значения аргументов передаются в функцию, названную оператором. В данном случае это функция +, которая возвращает 5.

Если какие-либо аргументы сами являются вызовами функций, то они оцениваются по тем же правилам. Поэтому, когда оценивается (/ (- 7 1) (- 4 2)), происходит следующее:

1. 1. Lisp оценивает (- 7 1): 7 оценивается в 7, а 1 - в 1. Эти значения передаются в функцию -, которая возвращает 6.

1. 2. Lisp оценивает (- 4 2): 4 оценивается в 4 и 2 оценивается в 2. Эти значения передаются в функцию -, которая возвращает 2.

1. 3. Значения 6 и 2 передаются в функцию /, которая возвращает 3.

Не все операторы в Common Lisp являются функциями, но большинство из них. И вызовы функций всегда оцениваются таким образом. Аргумент оценивается слева направо, а его значения передаются в функцию, которая возвращает значение выражения в целом. Это называется правилом оценки в Common Lisp.

Один из операторов, который не соответствует правилу оценки Common Lisp, - это оператор quote. Оператор quote - это специальный оператор, то есть у него есть свое собственное правило оценки. И это правило гласит: ничего не делать. Оператор quote принимает единственный аргумент и просто возвращает его дословно:

> (quote (+ 3 5))

(+ 3 5)

Для удобства Common Lisp определяет ' как сокращение для цитаты. Вы можете получить эффект вызова quote, добавив символ ' перед любым выражением:

> '(+ 3 5)

(+ 3 5)

Гораздо чаще используется сокращение, чем записывается все выражение в кавычках.

Lisp предоставляет кавычки как способ защиты выражений от оценки. В следующем разделе будет рассказано, как такая защита может быть полезна.

---------------------------------------------------------------------

Выход из затруднительного положения

Если вы введете что-то, что Lisp не сможет понять, он выдаст сообщение об ошибке и переведет вас в версию уровня toplevel, называемую циклом прерывания. Петля прерывания дает опытным программистам шанс разобраться, что вызвало ошибку, но изначально единственное, что вы захотите сделать в петле прерывания, это выйти из нее. Что нужно набрать, чтобы вернуться на верхний уровень, зависит от вашей реализации Common Lisp. В этой гипотетической реализации это делает :abort:

> (/ 1 0)

Error: Division by zero.

Options: :abort, :backtrace

>> :abort

>

В Приложении А показано, как отлаживать программы на Lisp, и приведены примеры некоторых наиболее распространенных ошибок.

---------------------------------------------------------------------

2.3 Данные

Lisp предлагает все типы данных, которые встречаются в большинстве других языков, а также несколько других, которые нам не знакомы. Одним из типов данных, который мы уже использовали, является целое число, которое записывается как ряд цифр: 256. Другой тип данных, который Lisp имеет с большинством других языков, - это строка, которая представляется в виде серии символов, окруженных двойными кавычками: "ora et labora". И целое число, и строка оцениваются сами по себе.

Два типа данных Lisp, которые мы не часто встречаем в других языках, - это символы и списки. Символы - это слова.Обычно они преобразуются в верхний регистр, независимо от того, как вы их набираете:

> 'Artichoke

ARTICHOKE

Символы (обычно) не оцениваются сами по себе, поэтому, если вы хотите сослаться на символ, вы должны заключить его в кавычки, как указано выше.

Списки представляются как ноль или более элементов, заключенных в круглые скобки. Элементы могут быть любого типа, включая списки. Списки нужно заключать в кавычки, иначе Lisp примет их за вызовы функций:

> '(my 3 "Sons")

(MY 3 "Sons")

> '(the list (a b c) has 3 elements)

(THE LIST (A B C) HAS 3 ELEMENTS)

Обратите внимание, что одна кавычка защищает все выражение, включая выражения внутри него.

Вы можете строить списки, вызывая функцию list. Поскольку list - это функция, ее аргументы оцениваются. Здесь мы видим вызов + внутри вызова list:

> (list 'my (+ 2 1) "Sons")

(MY 3 "Sons")

Теперь мы можем оценить одну из самых замечательных особенностей Lisp. Программы на Lisp выражаются в виде списков. Если аргументы гибкости и элегантности не убедили вас в том, что нотация Lisp является ценным инструментом, то этот пункт должен убедить вас. Это означает, что программы на Lisp могут генерировать код на Lisp. Программисты на Lisp могут (и часто так и делают) писать программы, которые пишут за них их программы.

Такие программы не рассматриваются до главы 10, но даже на этом этапе важно понимать связь между выражением и списками, хотя бы для того, чтобы не запутаться в ней. Вот почему нам нужна кавычка. Если список заключен в кавычки, то оценка возвращает сам список; если список не заключен в кавычки, то список рассматривается как код, и оценка возвращает его значение:

> (list '(+ 2 1) (+ 2 1))

((+ 2 1) 3)

Здесь первый аргумент заключен в кавычки, поэтому получается список. Второй аргумент не заключен в кавычки и рассматривается как вызов функции, давая число.

В Common Lisp есть два способа представления пустого списка. Вы можете представить его в виде пары круглых скобок, между которыми ничего нет, или использовать символ nil. Не имеет значения, каким способом вы запишете пустой список, но он будет отображаться как nil:

> ()

NIL

> nil

NIL

Вам не нужно заключать nil в кавычки (хотя это не помешает), потому что nil оценивает сам себя.

2.4 Операции со списками

Функция cons строит списки. Если ее второй аргумент - список, она возвращает новый список с первым аргументом, добавленным в начало:

> (cons 'a '(b c d))

(A B C D)

Мы можем строить списки, объединяя новые элементы в пустой список. Функция list, которую мы рассматривали в предыдущем разделе, - это просто более удобный способ объединения нескольких элементов в nil:

> (cons 'a (cons 'b nil))

(A B)

> (list 'a 'b)

(A B)

Примитивными функциями для извлечения элементов списков являются car и cdr. [1] Car списка - это первый элемент, а cdr - все, что находится после первого элемента:

> (car '(a b c))

A

> (cdr '(a b c))

(B C)

Вы можете использовать комбинации car и cdr для получения любого элемента списка. Если вы хотите получить третий элемент, вы можете сказать:

> (car (cdr (cdr '(a b c d))))

C

Однако вы можете сделать то же самое более простым способом, вызвав third:

> (third '(a b c d))

C

2.5 Истина

В языке Common Lisp символ t является стандартным представлением истины. Как и nil, t оценивает сам себя. Функция listp возвращает true, если ее аргумент является списком:

> (listp '(a b c))

T

Функция, возвращаемое значение которой можно интерпретировать как истину или ложь, называется предикатом. Предикаты Common Lisp часто имеют имена, заканчивающиеся на p.

Ложность в Common Lisp представлена nil, пустым списком. Если мы дадим listp аргумент, который не является списком, он вернет nil:

> (listp 27)

NIL

Поскольку nil играет две роли в Common Lisp, функция null, которая возвращает true пустого списка,

> (null nil)

T

и функция not, которая возвращает true, если ее аргумент false,

> (not nil)

T

делают точно то же самое.

Простейшим условным выражением в Common Lisp является if. Обычно он принимает три аргумента: тестовое выражение, выражение then и выражение else. Оценивается тестовое выражение. Если оно возвращает true, то оценивается выражение then и возвращается его значение. Если тестовое выражение возвращает false, то оценивается выражение else и возвращается его значение:

> (if (listp '(a b c))

(+ 1 2)

(+ 5 6))

3

> (if (listp 27)

(+ 1 2)

(+ 5 6))

11

Как и quote, if - это специальный оператор. Он не может быть реализован как функция, потому что аргументы в вызове функции всегда оцениваются, а смысл if в том, что оценивается только один из двух последних аргументов.

Последний аргумент if является необязательным. Если вы его опустите, то по умолчанию он будет равен nil:

> (if (listp 27)

(+ 2 3))

NIL

Хотя t является стандартным представлением истины, все, кроме nil, также считается истинным в логическом контексте:

> (if 27 1 2)

1

Логические операторы and и or похожи на условные обозначения. Оба принимают любое количество аргументов, но оценивают только столько, сколько нужно, чтобы решить, что вернуть. Если все его аргументы истинны (то есть не nil), то and возвращает значение последнего из них:

> (and t (+ 1 2))

3

Но если один из аргументов окажется ложным, ни один из последующих аргументов не будет оценен. Аналогично для оператора or, который останавливается, как только находит аргумент, который является истинным.

Эти два оператора являются макросами. Как и специальные операторы, макросы могут обходить обычное правило оценки. В главе 10 объясняется, как писать собственные макросы.

2.6 Функции

Вы можете определять новые функции с помощью функции defun. Обычно она принимает три или более аргументов: имя, список параметров и одно или несколько выражений, которые будут составлять тело функции. Вот как мы можем определить третью функцию:

> (defun our-third (x)

(car (cdr (cdr x))))

OUR-THIRD

Первый аргумент говорит, что имя этой функции будет our-third. Второй аргумент, список (x), говорит, что функция будет принимать ровно один аргумент: x. Символ, используемый таким образом в качестве заполнителя, называется переменной. Когда переменная представляет собой аргумент функции, как это делает x, она также называется параметром.

Остальная часть определения, (car (cdr (cdr x))), называется телом функции. Оно сообщает Lisp, что он должен сделать, чтобы вычислить возвращаемое значение функции. Таким образом, вызов функции our-third возвращает (car (cdr (cdr x))) для любого x, который мы передаем в качестве аргумента:

> (our-third '(a b c d))

C

Теперь, когда мы познакомились с переменными, легче понять, что такое символы. Это имена переменных, существующие как самостоятельные объекты. Именно поэтому символы, как и списки, должны заключаться в кавычки. Список должен быть заключен в кавычки, потому что иначе он будет рассматриваться как код; символ должен быть заключен в кавычки, потому что иначе он будет рассматриваться как переменная.

Определение функции можно рассматривать как обобщенную версию выражения Lisp. Следующее выражение проверяет, больше ли сумма 1 и 4, чем 3:

> (> (+ 1 4) 3)

T

Заменив эти конкретные числа переменными, мы можем написать функцию, которая будет проверять, больше ли сумма любых двух чисел, чем третье:

> (defun sum-greater (x y z)

(> (+ x y) z))

SUM-GREATER

> (sum-greater 1 4 3)

T

Lisp не делает различий между программой, процедурой и функцией. Функции используются для всего (и действительно, составляют большую часть самого языка). Если вы хотите считать одну из ваших функций главной, вы можете это сделать, но, как правило, вы сможете вызывать любую функцию с верхнего уровня. Помимо прочего, это означает, что вы сможете тестировать свои программы по частям по мере их написания.

2.7 Рекурсия

Функции, которые мы определили в предыдущем разделе, вызывали другие функции для выполнения за них некоторой работы. Например, sum-greater вызывала + и >. Функция может вызывать любую функцию, включая саму себя.

Функция, которая вызывает саму себя, является рекурсивной. Функция-член Common Lisp проверяет, является ли что-то элементом списка. Вот упрощенная версия, определенная как рекурсивная функция:

(defun our-member (obj lst)

(if (null lst)

nil

(if (eql (car lst) obj)

lst

(our-member obj (cdr lst)))))

Предикат eql проверяет, являются ли два его аргумента одинаковыми; кроме этого, все в этом определении - это то, что мы уже видели раньше. Вот оно в действии:

> (our-member 'b '(a b c))

(B C)

> (our-member 'z '(a b c))

NIL

Определение our-member соответствует следующему английскому описанию. Чтобы проверить, является ли объект obj членом списка lst, мы

1. 1. Сначала проверяем, пуст ли lst. Если он пуст, то obj явно не является его членом, и мы закончили.

1. 2. В противном случае, если obj является первым элементом lst, то он является его членом.

1. 3. В противном случае obj является членом lst, только если он является членом остальных элементов lst.

Когда вы хотите понять, как работает рекурсивная функция, вам может помочь перевод ее в описание такого рода.

Многим людям поначалу трудно понять рекурсию. Во многом трудности возникают из-за использования ошибочной метафоры для функций. Существует тенденция рассматривать функцию как некую машину. Сырье поступает в качестве параметров; часть работы передается другим функциям; наконец, готовый продукт собирается и отправляется в качестве возвращаемого значения. Если мы используем эту метафору для функций, рекурсия становится парадоксом. Как машина может перепоручить работу самой себе? Она и так уже занята.

Лучшей метафорой для функции будет представление о ней как о процессе, через который человек проходит. Рекурсия естественна в процессе. Мы часто видим рекурсивные процессы в повседневной жизни. Например, предположим, что историк интересуется изменениями численности населения в истории Европы. Процесс изучения документа мог бы выглядеть следующим образом:

1. 1. Получить копию документа.

1. 2. Ищите информацию, касающуюся изменения численности населения.

1. 3. Если в документе упоминаются какие-либо другие документы, которые могут быть полезны, изучите их.

Этот процесс достаточно прост для понимания, однако он рекурсивен, поскольку третий шаг может повлечь за собой одно или несколько применений того же процесса.

Поэтому не думайте о our-member как о машине, которая проверяет, есть ли что-то в списке. Вместо этого думайте о нем как о правилах определения того, находится ли что-то в списке. Если мы думаем о функциях в этом свете, парадокс рекурсии исчезает. [2]

2.8 Чтение Lisp

Псевдочлен, определенный в предыдущем разделе, заканчивается пятью круглыми скобками. Более сложные определения функций могут заканчиваться семью или восемью. Людей, которые только изучают Lisp, вид такого количества скобок обескураживает. Как читать, а тем более писать такой код? Как увидеть, какая скобка соответствует какой?

Ответ заключается в том, что это и не нужно. Программисты Lisp читают и пишут код по отступам, а не по скобкам. Когда они пишут код, они позволяют текстовому редактору показать, какая скобка какой соответствует. Любой хороший редактор, особенно если он поставляется вместе с системой Lisp, должен уметь выполнять паренс-сопоставление. В таком редакторе, когда вы вводите скобку, редактор показывает, какая из них совпадает. Если в вашем редакторе нет функции сопоставления скобок, остановитесь сейчас и выясните, как ее сделать, потому что без нее практически невозможно писать код на Lisp.

[В vi вы можете включить паренс-сопоставление с помощью :set sm. В Emacs хороший способ - M-x lisp-mode].

В хорошем редакторе согласование скобок перестает быть проблемой при написании кода. А поскольку существуют универсальные соглашения для отступов в Lisp, это не является проблемой и при чтении кода. Поскольку все используют одни и те же соглашения, вы можете читать код по отступам и не обращать внимания на скобки.

Любой хакер Lisp, каким бы опытным он ни был, затруднился бы прочитать определение our-member, если бы оно выглядело следующим образом:

(defun our-member (obj lst) (if (null lst) nil (if

(eql (car lst) obj) lst (our-member obj (cdr lst)))))

Но когда код правильно отделен отступом, проблем не возникает. Можно опустить большую часть скобок и все равно прочитать его:

defun our-member (obj lst)

if null lst

nil

if eql (car lst) obj

lst

our-member obj (cdr lst)

Действительно, это практичный подход, когда вы пишете код на бумаге. Позже, когда вы набираете его, вы можете воспользоваться преимуществами парен-сопоставления в редакторе.

2.9 Ввод и вывод

До сих пор мы выполняли ввод/вывод неявно, используя преимущества уровня toplevel. Для реальных интерактивных программ этого, скорее всего, будет недостаточно. В этом разделе мы рассмотрим несколько функций для ввода и вывода.

Наиболее общей функцией вывода в Common Lisp является format. Она принимает два или более аргументов: первый указывает, куда должен быть выведен вывод, второй является шаблоном строки, а остальные аргументы обычно являются объектами, чьи печатные представления должны быть вставлены в шаблон. Вот типичный пример:

> (format t "~A plus ~A equals ~A.~%" 2 3 (+ 2 3))

2 plus 3 equals 5.

NIL

Обратите внимание, что здесь отображаются две вещи. Первая строка отображается форматом. Вторая строка - это значение, возвращенное вызовом format, которое отображается обычным образом на верхнем уровне. Как правило, функция типа format не вызывается непосредственно с уровня toplevel, а используется внутри программы, поэтому возвращаемое значение никогда не будет не видно.

Первый аргумент format, t, указывает, что вывод должен быть отправлен в место по умолчанию. Как правило, это будет уровень toplevel. Второй аргумент - это строка, которая служит шаблоном для вывода. В этой строке каждый ~A указывает на позицию, которая должна быть заполнена, а ~% указывает на новую строку. Позиции заполняются значениями остальных аргументов по порядку.

Стандартной функцией ввода является read. Если аргументы не заданы, она читает из места по умолчанию, которое обычно является верхним уровнем. Вот функция, которая запрашивает у пользователя ввод и возвращает все, что было введено:

(defun askem (string)

(format t "~A" string)

(read))

Он ведет себя следующим образом:

> (askem "How old are you? ")

How old are you? 29

29

Имейте в виду, что read будет ждать бесконечно долго, пока вы не напечатаете что-нибудь и (обычно) не нажмете кнопку return. Поэтому неразумно вызывать read без явной подсказки, иначе может создаться впечатление, что ваша программа застряла, а на самом деле она просто ждет ввода.

Второе, что нужно знать о read, это то, что он очень мощный: read - это полноценный синтаксический анализатор Lisp. Он не просто считывает символы и возвращает их в виде строки. Он разбирает то, что читает, и возвращает объект Lisp, который получается в результате. В приведенном выше случае он вернул число.

Короткое определение askem показывает то, чего мы раньше не видели в функциях. Ее тело содержит более одного выражения. Тело функции может содержать любое количество выражений. Когда функция будет вызвана, они будут оценены по порядку, и функция вернет значение последнего из них.

Во всех предыдущих разделах мы придерживались так называемого "чистого" Lisp, то есть Lisp без побочных эффектов. Побочный эффект - это некоторое изменение состояния мира, которое происходит как следствие оценки выражения. Когда мы оцениваем чистое выражение Lisp, такое как (+ 1 2), никаких побочных эффектов нет; оно просто возвращает значение. Но когда мы вызываем format, он не только возвращает значение, но и что-то печатает. Это один из видов побочных эффектов.

Когда мы пишем код без побочных эффектов, нет смысла определять функции с телами, состоящими более чем из одного выражения. Значение последнего выражения возвращается как значение функции, а значения всех предыдущих выражений отбрасываются. Если бы у таких выражений не было побочных эффектов, вы бы не смогли определить, потрудился ли Lisp оценить их вообще.

2.10 Переменные

Одним из наиболее часто используемых операторов в Common Lisp является let, который позволяет вводить новые локальные переменные:

> (let ((x 1) (y 2))

(+ x y))

3

Выражение let состоит из двух частей. Сначала идет список инструкций для создания переменных, каждая из которых имеет вид (выражение переменной). Каждая переменная изначально будет установлена в значение соответствующего выражения. Так, в приведенном выше примере мы создаем две новые переменные, x и y, которые первоначально устанавливаются в значения 1 и 2 соответственно. Эти переменные действуют в теле let.

После списка переменных и значений идет тело выражений, которые оцениваются по порядку. В данном случае только одно - вызов +. Значение последнего выражения возвращается как значение let. Вот пример более выборочной версии askem, написанной с использованием let:

(defun ask-number ()

(format t "Please enter a number. ")

(let ((val (read)))

(if (numberp val)

val

(ask-number))))

Эта функция создает переменную val для хранения объекта, возвращенного функцией read. Поскольку у нее есть управление этим объектом, функция может посмотреть, что вы ввели, прежде чем решить, возвращать его или нет. Как вы, наверное, догадались, numberp - это предикат, который проверяет, является ли его аргумент числом.

Если значение, введенное пользователем, не является числом, ask-number вызывает саму себя. В результате получается функция, которая настаивает на получении числа:

> (ask-number)

Please enter a number. a

Please enter a number. (ho hum)

Please enter a number. 52

52

Переменные, подобные тем, которые мы видели до сих пор, называются локальными переменными. Они действительны только в определенном контексте. Существует другой вид переменных, называемый глобальной переменной, которая может быть видна везде.

[На самом деле здесь существует различие между лексическими и специальными переменными, но мы не будем рассматривать этот вопрос до главы 6].

Вы можете создать глобальную переменную, задав символ и значение параметру defparameter:

> (defparameter *glob* 99)

*GLOB*

Такая переменная будет доступна везде, кроме выражений, создающих новую локальную переменную с тем же именем. Чтобы избежать случайного возникновения такой ситуации, принято давать глобальным переменным имена, начинающиеся и заканчивающиеся звездочками. Имя переменной, которую мы только что создали, будет звучать как "star-glob-star".

Вы также можете определить глобальные константы, вызвав команду defconstant:

(defconstant limit (+ *glob* 1))

Нет необходимости давать константам отличительные имена, поскольку это приведет к ошибке, если кто-то использует такое же имя для переменной. Если вы хотите проверить, является ли некоторый символ именем глобальной переменной или константы, используйте boundp:

> (boundp '*glob*)

T

2.11 Присваивание

В Common Lisp наиболее общим оператором присваивания является setf. Мы можем использовать его для присваивания переменным любого типа:

> (setf *glob* 98)

98

> (let ((n 10))

(setf n 2)

n)

2

Если первым аргументом setf является символ, который не является именем локальной переменной, он принимается за глобальную переменную:

> (setf x (list 'a 'b 'c))

(A B C)

То есть, вы можете создавать глобальные переменные неявно, просто присваивая им значения. В исходных файлах, по крайней мере, лучше использовать явные параметры defparameters.

Вы можете делать больше, чем просто присваивать значения переменным. Первым аргументом setf может быть как выражение, так и имя переменной. В таких случаях значение второго аргумента вставляется в то место, на которое ссылается первый:

> (setf (car x) 'n)

N

> x

(N B C)

Первым аргументом оператора setf может быть практически любое выражение, которое ссылается на определенное место. Все такие операторы помечены как "устанавливаемые" в Приложении D.

Вы можете задать любое (четное) количество аргументов для setf. Выражение вида

(setf a b

c d

e f)

эквивалентно трем отдельным последовательным вызовам setf:

(setf a b)

(setf c d)

(setf e f)

2.12 Функциональное программирование

Функциональное программирование означает написание программ, которые работают путем возврата значений, а не путем изменения вещей. Это доминирующая парадигма в Lisp. Большинство встроенных функций Lisp предназначены для вызова возвращаемых ими значений, а не для побочных эффектов.

Функция remove, например, принимает объект и список и возвращает новый список, содержащий все, кроме этого объекта:

> (setf lst '(c a r a t))

(C A R A T)

> (remove 'a lst)

(C R T)

Почему бы просто не сказать, что remove удаляет объект из списка? Потому что это не то, что он делает. Исходный список после этого остается нетронутым:

> lst

(C A R A T)

Что же делать, если вы действительно хотите удалить что-то из списка? В Lisp вы обычно делаете такие вещи, передавая список в качестве аргумента некоторой функции и используя setf с возвращаемым значением. Чтобы удалить все as из списка x, мы говорим:

(setf x (remove 'a x))

Функциональное программирование означает, по сути, отказ от setf и подобных ему вещей. На первый взгляд может быть трудно представить, как это вообще возможно, не говоря уже о желательности. Как можно строить программы, просто возвращая значения?

Было бы неудобно полностью обойтись без побочных эффектов. Однако, читая дальше, вы можете с удивлением обнаружить, как мало их на самом деле нужно. И чем больше побочных эффектов вы оставите, тем лучше вам будет.

Одним из важнейших преимуществ функционального программирования является возможность интерактивного тестирования. В чисто функциональном коде вы можете тестировать каждую функцию по мере ее написания. Если она возвращает ожидаемые значения, вы можете быть уверены в ее правильности. Эта уверенность в совокупности дает огромную разницу. Вы можете мгновенно вносить изменения в любое место программы. И это мгновенное решение позволяет создать совершенно новый стиль программирования, так же как телефон, по сравнению с письмами, позволил создать новый стиль общения.

2.13 Итерация

Когда мы хотим сделать что-то многократно, иногда естественнее использовать итерацию, чем рекурсию. Типичным случаем итерации является генерация какой-либо таблицы. Эта функция

(defun show-squares (start end)

(do ((i start (+ i 1)))

((> i end) 'done)

(format t "~A ~A~%" i (* i i))))

выводит квадраты целых чисел от начала до конца:

> (show-squares 2 5)

2 4

3 9

4 16

5 25

DONE

Макрос do - это фундаментальный оператор итерации в Common Lisp. Как и let, do может создавать переменные, и первым аргументом является список спецификаций переменных. Каждый элемент этого списка может иметь вид

(переменная начальная обновить)

где variable - символ, а initial и update - выражения. Изначально каждая переменная будет установлена в значение соответствующего initial; на каждой итерации она будет установлена в значение соответствующего update. Do в show-squares создает только одну переменную, i. На первой итерации i будет установлена в значение start, а на последующих итерациях ее значение будет увеличиваться на единицу.

Вторым аргументом do должен быть список, содержащий одно или несколько выражений. Первое выражение используется для проверки того, должна ли итерация остановиться. В приведенном выше случае тестовым выражением является (> i end). Остальные выражения в этом списке будут оценены по порядку, когда итерация остановится, и значение последнего будет возвращено в качестве значения do. Таким образом, show-squares всегда будет возвращать done.

Остальные аргументы do составляют тело цикла. Они будут оцениваться по порядку на каждой итерации. На каждой итерации обновляются переменные, затем оценивается тест на завершение, а затем (если тест не прошел) оценивается тело цикла.

Для сравнения, вот рекурсивная версия show-squares:

(defun show-squares (i end)

(if (> i end)

'done

(progn

(format t "~A ~A~%" i (* i i))

(show-squares (+ i 1) end))))

Единственное, что является новым в этой функции, - это progn. Она принимает любое количество выражений, оценивает их по порядку и возвращает значение последнего.

В Common Lisp есть более простые операторы итерации для особых случаев. Например, для итерации по элементам списка вам скорее всего понадобится dolist. Вот функция, которая возвращает длину списка:

(defun our-length (lst)

(let ((len 0))

(dolist (obj lst)

(setf len (+ len 1)))

len))

Здесь dolist принимает аргумент вида (выражение переменной), за которым следует тело выражений. Тело будет оценено с привязкой переменной к последовательным элементам списка, возвращенного выражением. Таким образом, цикл выше говорит: для каждого obj в lst увеличить len.

Очевидной рекурсивной версией этой функции будет:

(defun our-length (lst)

(if (null lst)

0

(+ (our-length (cdr lst)) 1)))

Или, если список пуст, его длина равна нулю, в противном случае - это длина cdr плюс единица. Эта версия our-length чище, но поскольку она не является хвостовой рекурсивной (раздел 13.2), она не будет такой эффективной.

2.14 Функции как объекты

В Lisp функции - это обычные объекты, такие же, как символы, строки или списки. Если мы передадим имя функции в функцию function, она вернет связанный с ней объект. Как и quote, function - это специальный оператор, поэтому нам не нужно заключать аргумент в кавычки:

> (function +)

#<Compiled-Function + 17BA4E>

Это странно выглядящее возвращаемое значение - способ отображения функции в типичной реализации Common Lisp.

До сих пор мы имели дело только с объектами, которые при отображении Lisp выглядят так же, как и при вводе. Это соглашение не относится к функциям. Внутри встроенной функции, такой как +, скорее всего, будет сегмент кода машинного языка. Реализация Common Lisp может выбрать любое внешнее представление.

Точно так же, как мы можем использовать ' в качестве сокращения для цитаты, мы можем использовать \#' в качестве сокращения для функции:

> #'+

#<Compiled-Function + 17BA4E>

Эта аббревиатура известна как sharp-quote.

Как и любой другой объект, мы можем передавать функции в качестве аргументов. Одной из функций, принимающих функцию в качестве аргумента, является apply. Она принимает функцию и список аргументов для нее, и возвращает результат применения функции к аргументам:

> (apply #'+ '(1 2 3))

6

> (+ 1 2 3)

6

Ему можно передать любое количество аргументов, лишь бы последний из них был списком:

> (apply #'+ 1 2 '(3 4 5))

15

Функция funcall делает то же самое, но не требует, чтобы аргументы были упакованы в список:

> (funcall #'+ 1 2 3)

6

Макрос defun создает функцию и дает ей имя. Но функции не обязательно должны иметь имена, и нам не нужен defun для их определения. Как и большинство других объектов Lisp, мы можем ссылаться на функции буквально.

Для буквального обозначения целого числа мы используем серию цифр; для буквального обозначения функции мы используем так называемое лямбда-выражение. Лямбда-выражение - это список, содержащий символ lambda, за которым следует список параметров, а затем тело из нуля или более выражений.

Вот выражение лямбда, представляющее функцию, которая принимает два числа и возвращает их сумму:

(lambda (x y)

(+ x y))

Список (x y) - это список параметров, а после него идет тело функции.

Лямбда-выражение можно рассматривать как имя функции. Как и имя обычной функции, лямбда-выражение может быть первым элементом вызова функции,

> ((lambda (x) (+ x 100)) 1)

101

и, прикрепив к лямбда-выражению кавычки, мы получим соответствующую функцию,

> (funcall #'(lambda (x) (+ x 100))

1)

101

Кроме всего прочего, эта нотация позволяет нам использовать функции, не называя их.

-----------------------------------------------------------------

Что такое лямбда?

Лямбда в выражении лямбда не является оператором. Это просто символ. [3] В ранних диалектах Lisp он имел определенное назначение: функции представлялись внутри как списки, и единственным способом отличить функцию от обычного списка было проверить, является ли первый элемент символом лямбды.

В Common Lisp вы можете выражать функции в виде списков, но внутри они представлены как отдельные объекты функций. Поэтому лямбда больше не нужна. Нет никакого несоответствия в требовании, чтобы функции обозначались как

((x) (+ x 100))

вместо

(lambda (x) (+ x 100))

но программисты Lisp привыкли начинать функции с символа лямбда, поэтому Common Lisp сохранил его ради традиции.

-----------------------------------------------------------------

2.15 Типы

В Lisp необычайно гибкий подход к типам. Во многих языках переменные - это то, что имеет типы, и вы не можете использовать переменную, не указав ее тип. В Common Lisp типы имеют значения, а не переменные. Можно представить, что к каждому объекту прикреплена метка, определяющая его тип. Такой подход называется явной типизацией. Вам не нужно объявлять типы переменных, потому что любая переменная может содержать объекты любого типа.

Хотя объявление типов никогда не является обязательным, вы можете захотеть сделать его из соображений эффективности. Объявление типов обсуждается в разделе 13.3.

Встроенные типы Common Lisp образуют иерархию подтипов и супертипов. Объект всегда имеет более одного типа. Например, число 27 имеет типы fixnum, integer, rational, real, number, atom и t, в порядке возрастания общности. (Числовые типы рассматриваются в главе 9.) Тип t является супертипом всех типов, поэтому все имеет тип t.

Функция typep принимает объект и спецификатор типа и возвращает true, если объект относится к данному типу:

> (typep 27 'integer)

T

Мы будем упоминать различные встроенные типы по мере их появления.

2.16 Забегая вперед

В этой главе мы едва коснулись поверхности Lisp. И все же портрет очень необычного языка начинает вырисовываться. Начнем с того, что язык имеет единый синтаксис для выражения всей структуры программы. Этот синтаксис основан на списке, который является разновидностью объекта Lisp. Функции, которые сами по себе являются объектами Lisp. сами по себе, могут быть выражены в виде списков. А сам Lisp - это программа на Lisp, состоящая почти полностью из функций Lisp, ничем не отличающихся от тех, которые вы можете определить сами.

Не волнуйтесь, если связи между всеми этими идеями не совсем понятны. Lisp вводит так много новых понятий, что потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть ко всем новым вещам, которые вы можете делать с его помощью. По крайней мере, одно должно быть ясно: здесь есть несколько поразительно элегантных идей.

Ричард Гэбриэл однажды полушутливо назвал C языком для написания Unix. [4] Точно так же мы могли бы описать Lisp как язык для написания Lisp. Но это утверждение другого рода. Язык, который может быть написан сам по себе, принципиально отличается от языка, пригодного для написания некоторого определенного класса приложений. Он открывает новый способ программирования: вы можете не только написать свою программу на языке, но и усовершенствовать язык в соответствии со своей программой. Если вы хотите понять суть программирования на Lisp, эта идея - хорошее место для начала.

Резюме

1. 1. Lisp - это интерактивный язык. Если вы введете выражение на верхнем уровне, Lisp отобразит его значение.

1. 2. Программы на Lisp состоят из выражений. Выражение может быть атомом или списком оператора, за которым следует ноль или более аргументов. Префиксный синтаксис означает, что операторы могут принимать любое количество аргументов.

1. 3. Правило оценки для вызовов функций Common Lisp: оценивать аргументы слева направо и передавать их в функцию, обозначенную оператором. Оператор кавычек имеет свое собственное правило оценки, которое заключается в возврате аргумента без изменений.

1. 4. Наряду с обычными типами данных, в Lisp есть символы и списки. Поскольку программы на Lisp выражаются в виде списков, легко писать программы, которые пишут программы.

1. 5. Три основные функции списка: cons, которая строит список; car, которая возвращает первый элемент; и cdr, которая возвращает все после первого элемента.

1. 6. В языке Common Lisp t означает true, а nil - false. В логическом контексте все, кроме nil, считается истинным. Основным условным оператором является if. Операторы and и or похожи на условные.

1. 7. Lisp состоит в основном из функций. Вы можете определять новые функции с помощью функции defun.

1. 8. Функция, которая вызывает сама себя, является рекурсивной. Рекурсивную функцию следует рассматривать как процесс, а не как машину.

1. 9. Круглые скобки не являются проблемой, потому что программисты читают и пишут Lisp с отступами.

1. 10. Основными функциями ввода-вывода являются read, которая включает полный синтаксический анализатор Lisp, и format, которая генерирует вывод на основе шаблонов.

1. 11. Вы можете создавать новые локальные переменные с помощью let, а глобальные переменные - с помощью defparameter.

1. 12. Оператором присваивания является setf. Его первым аргументом может быть выражение.

1. 13. Функциональное программирование, то есть избегание побочных эффектов, является доминирующей парадигмой в Lisp.

1. 14. Основной оператор итерации - do.

1. 15. Функции - это обычные объекты Lisp. Они могут передаваться в качестве аргументов и обозначаться лямбда-выражениями.

1. 16. В Lisp значения имеют типы, а не переменные.

Проблемы

1. 1. Опишите, что происходит при оценке следующих выражений: a. (+ (- 5 1) (+ 3 7))

1. b. (list 1 (+ 2 3))

1. c. (if (listp 1) (+ 1 2) (+ 3 4))

1. d. (list (and (listp 3) t) (+ 1 2))

1. 2. Приведите три различных выражения, которые возвращают (a b c).

1. 3. Используя выражения car и cdr, определите функцию, возвращающую четвертый элемент списка.

1. 4. Определите функцию, которая принимает два аргумента и возвращает больший из них.

1. 5. Что делают эти функции? a. (defun enigma (x)

1. (and (not (null x))

1. (or (null (car x))

1. (enigma (cdr x)))))

1. b. (defun mystery (x y)

1. (if (null y)

1. nil

1. (if (eql (car y) x)

1. 0

1. (let ((z (mystery x (cdr y))))

1. (and z (+ z 1))))))

1. 6. Что может стоять на месте x в каждом из следующих обменов? a. > (car (x (cdr '(a (b c) d))))

1. B

1. b. > (x 13 (/ 1 0))

1. 13

1. c. > (x #'list 1 nil)

1. (1)

1. 7. Используя только операторы, введенные в этой главе, определите функцию, которая принимает в качестве аргумента список и возвращает true, если один из ее элементов является списком.

1. 8. Дайте итеративное и рекурсивное определения функции, которая     a. принимает целое положительное число и печатает столько точек.

1. b. берет список и возвращает количество раз, когда в нем встречается символ a.

1. 9. Друг пытается написать функцию, которая возвращает сумму всех ненулевых элементов в списке. Он написал две версии этой функции, но ни одна из них не работает. Объясните, что не так в каждой из них, и дайте правильный вариант: a. (defun summit (lst)

1. (remove nil lst)

1. (apply #'+ lst))

1. b. (defun summit (lst)

1. (let ((x (car lst)))

1. (if (null x)

1. (summit (cdr lst))

1. (+ x (summit (cdr lst))))))

Примечания

[1] Имена car и cdr происходят от внутреннего представления списков в первой реализации Lisp: car означало "содержимое адресной части регистра", а cdr - "содержимое декрементной части регистра".

[2] Читатели, у которых возникли проблемы с концепцией рекурсии, могут проконсультироваться с одним из следующих авторов:

Touretzky, David S. Common Lisp: A Gentle Introduction to Symbolic Computation. Benjamin/Cummings, Redwood City (CA), 1990, глава 8.

Фридман, Дэниел П. и Матиас Феллейзен. Маленький лиспер. MIT Press, Cambridge, 1987.

[3] В Ansi Common Lisp также есть макрос лямбда, который позволяет писать (лямбда (x) x) для #'(лямбда (x) x). Поскольку использование этого макроса нарушает симметрию между лямбда-выражениями и символическими именами функций (где все равно приходится использовать sharp-quote), то в лучшем случае это дает некое подобие элегантности.

[4] Gabriel, Richard P. Lisp: Хорошие новости, плохие новости, как выиграть по-крупному. AI Expert, июнь 1991, с. 34.

-------------------------------------------------------------------

Доступно на: http://www.amazon.com/exec/obidos/ASIN/0133708756

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Acceleration of Addictiveness

Оригинал

Июль 2010

Крепкий алкоголь, сигареты, героин и крэк объединяет то, что все они являются более концентрированными формами предшественников, вызывающих меньшее привыкание. Большинство, если не все вещи, которые мы называем вызывающими зависимость, таковыми и являются. И самое страшное, что процесс, который их породил, ускоряется.

Мы бы не хотели его остановить. Это тот же процесс, который лечит болезни: технический прогресс. Технический прогресс означает, что вещи делают больше того, чего мы хотим. Когда то, чего мы хотим, является тем, чего мы хотим, мы считаем технический прогресс хорошим. Если какая-то новая технология делает солнечные батареи на х% более эффективными, то это кажется строго лучшим. Когда прогресс концентрирует то, чего мы не хотим - когда он превращает опиум в героин - это кажется плохим. Но это один и тот же процесс. [1]

Никто не сомневается, что этот процесс ускоряется, что означает, что все большее количество вещей, которые нам нравятся, будут превращаться в вещи, которые нам нравятся слишком сильно. [2]

Насколько я знаю, не существует слова для обозначения того, что нам нравится слишком сильно. Самое близкое - это разговорное слово "привыкание". За время моей жизни это слово стало употребляться все чаще. И понятно почему: все большее количество вещей нам необходимо. На крайнем конце спектра - крэк и метамфетамин. Пища была преобразована комбинацией фабричного земледелия и инноваций в пищевой промышленности в нечто более выгодное, и результаты этого можно увидеть в любом городе Америки. На смену шашкам и пасьянсам пришли World of Warcraft и FarmVille. Телевидение стало гораздо более увлекательным, но даже оно не может конкурировать с Facebook.

Мир вызывает больше привыкания, чем 40 лет назад. И если только формы технического прогресса, породившие эти вещи, не подчиняются иным законам, чем технический прогресс в целом, в следующие 40 лет мир будет вызывать больше привыкания, чем в последние 40.

Следующие 40 лет принесут нам несколько замечательных вещей. Я не хочу сказать, что всех их следует избегать. Алкоголь - опасный наркотик, но я бы предпочел жить в мире с вином, а не без него. Большинство людей могут сосуществовать с алкоголем; но вы должны быть осторожны. Больше вещей, которые нам нравятся, означает больше вещей, с которыми мы должны быть осторожны.

Большинство людей, к сожалению, этого не сделают. Это означает, что по мере того, как мир становится все более зависимым, два чувства, в которых человек может жить нормальной жизнью, будут все дальше отдаляться друг от друга. Один смысл "нормальной" жизни - это статистическая норма: то, что делают все остальные. Другое - это то, что мы имеем в виду, когда говорим о нормальном рабочем диапазоне машины: то, что работает лучше всего.

Эти два смысла уже довольно далеки друг от друга. Уже сейчас тот, кто пытается жить хорошо, в большинстве стран США будет выглядеть эксцентрично воздержанным. Это явление будет только усиливаться. Отныне вы можете взять за правило: если люди не считают вас странным, значит, вы живете плохо.

В обществе в конце концов вырабатываются антитела к новым вещам, вызывающим привыкание. Я видел, как это произошло с сигаретами. Когда сигареты только появились, они распространились так, как инфекционное заболевание распространяется среди ранее изолированной популяции. Курение быстро стало (статистически) нормальным явлением. Пепельницы были повсюду. Когда я был ребенком, у нас в доме были пепельницы, хотя никто из моих родителей не курил. Это было необходимо для гостей.

По мере распространения знаний о вреде курения обычаи менялись. За последние 20 лет курение превратилось из чего-то, что казалось совершенно нормальным, в довольно грязную привычку: из того, что кинозвезды делали на рекламных съемках, в то, что маленькие группки наркоманов делали у дверей офисных зданий. Конечно, во многом эти изменения произошли благодаря законодательству, но законодательство не могло бы появиться, если бы обычаи уже не изменились.

Однако на это потребовалось время - порядка 100 лет. И если скорость эволюции социальных антител не увеличится настолько, чтобы соответствовать ускоряющейся скорости, с которой технологический прогресс выбрасывает новые зависимости, мы все больше не сможем полагаться на обычаи для нашей защиты. [3] Если мы не хотим быть канарейками в угольной шахте каждой новой зависимости - людьми, чей печальный пример станет уроком для будущих поколений, - нам придется самим выяснить, чего и как следует избегать. На самом деле разумной стратегией (или более разумной стратегией) станет подозрение ко всему новому.

На самом деле, даже этого будет недостаточно. Нам придется беспокоиться не только о новых вещах, но и о том, что существующие вещи становятся все более зависимыми. Именно это меня и подкосило. Я избежал большинства зависимостей, но Интернет захватил меня, потому что он стал вызывать зависимость, пока я им пользовался. [4]

У большинства людей, которых я знаю, есть проблемы с интернет-зависимостью. Мы все пытаемся найти свои собственные способы освободиться от нее. Вот почему у меня, например, нет iPhone; последнее, чего я хочу, - это чтобы Интернет последовал за мной в мир. [5] Мой последний трюк - это длительные пешие прогулки. Раньше я думал, что бег - лучший вид физической нагрузки, чем пешие прогулки, потому что они занимают меньше времени. Теперь медлительность пеших прогулок кажется мне преимуществом, потому что чем дольше я нахожусь на тропе, тем дольше я могу думать без перерыва.

Звучит довольно эксцентрично, не так ли? Так всегда бывает, когда пытаешься решить проблемы там, где еще нет обычаев, которые могли бы тебя направить. Может быть, я не могу применить бритву Оккама; может быть, я просто эксцентричен. Но если я прав насчет ускорения привыкания, то подобные одинокие попытки избежать его станут уделом всех, кто хочет добиться успеха. Нас все чаще будут определять по тому, чему мы говорим "нет".

Примечания

[1] Можете ли вы ограничить технический прогресс теми областями, где вы хотите его видеть? Только ограниченно, не превращаясь в полицейское государство. И даже тогда ваши ограничения будут иметь нежелательные побочные эффекты. "Хороший" и "плохой" технологический прогресс не имеют четких различий, так что вы обнаружите, что не можете замедлить последний, не замедлив при этом первый. И в любом случае, как показывают запрет и "война с наркотиками", запреты часто приносят больше вреда, чем пользы.

[2] Технологии всегда ускорялись. По меркам палеолита, в эпоху неолита технологии развивались стремительными темпами.

[3] Если только мы не будем массово производить социальные обычаи. Я подозреваю, что недавнее возрождение евангельского христианства в США - это отчасти реакция на наркотики. В отчаянии люди тянутся к кувалде; если их дети не слушают их, может быть, они послушают Бога. Но это решение имеет более широкие последствия, чем просто заставить детей сказать "нет" наркотикам. В итоге вы говорите "нет" и науке.

Я беспокоюсь, что мы движемся к будущему, в котором лишь несколько человек прокладывают свой собственный маршрут через страну "нет", а все остальные заказывают пакетный тур. Или, что еще хуже, его заказывает для них правительство.

[4] Люди обычно используют слово "прокрастинация" для описания того, что они делают в Интернете. Мне кажется, это слишком мягкое слово, чтобы описать происходящее как простое неделание работы. Мы же не называем прокрастинацией, когда кто-то напивается вместо того, чтобы работать.

[5] Несколько человек сказали мне, что им нравится iPad, потому что он позволяет им пользоваться Интернетом в ситуациях, когда ноутбук был бы слишком заметен. Другими словами, это набедренная повязка. (Конечно, это справедливо и для iPhone, но это преимущество не так очевидно, потому что он читается как телефон, а к ним все привыкли).

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Subject: Airbnb

Оригинал

Март 2011

Вчера Фред Уилсон опубликовал замечательный пост о том, что упустил Airbnb. Венчурные инвесторы постоянно упускают хорошие стартапы, но крайне редко кто из них говорит об этом публично и спустя долгое время. Так что этот пост - еще одно доказательство того, что Фред - редкая птица. Он, вероятно, самый приятный венчурный инвестор из всех, кого я знаю.

Прочитав пост Фреда, я вернулся и просмотрел электронные письма, которыми я обменивался с ним в то время, пытаясь убедить его инвестировать в Airbnb. Это было довольно интересно читать. Вы можете увидеть, как Фред обдумывает сделку.

Фред и основатели Airbnb великодушно согласились разрешить мне опубликовать этот обмен письмами (с одним отредактированным предложением о чем-то стратегически важном для Airbnb, но не являющимся важной частью разговора). Это интересная иллюстрация того элемента экосистемы стартапов, который мало кто, кроме участников, видит: инвесторы пытаются убедить друг друга инвестировать в их портфельные компании. Сейчас происходят сотни, если не тысячи подобных разговоров, но если один из них и был опубликован, я его не видел. Сами Airbnbs даже не видели этих писем в то время.

В YC мы делаем много таких закулисных вещей, потому что мы инвестируем в такое большое количество компаний, и инвестируем так рано, что инвесторам иногда требуется много убеждений, чтобы увидеть их достоинства. Хотя я не всегда стараюсь так сильно, как сейчас. Фред, должно быть, считает меня довольно раздражающим.

от: Пол Грэм

для: Фреду Уилсону, основателям AirBedAndBreakfast

дата: Пятн, Янв 23, 2009 в 11:42

тема: познакомьтесь с Airbeds

Один из стартапов из партии, которая только что стартовала, AirbedAndBreakfast,

сейчас находится в Нью-Йорке и встречается со своими пользователями. (Нью-Йорк - их самый большой

рынок.) Я бы рекомендовал встретиться с ними, если вам позволяет график.

Я думал про себя, что, хотя эти ребята собираются

сделать действительно хороший бизнес, я должен представить их ангелам, потому что венчурные инвесторы

никогда не пойдут на это. Но потом я подумал, что, возможно, мне стоит отдать тебе больше

доверия.  Вам обязательно понравится встреча с ними.  Не забудьте спросить о том

как они финансировали себя с помощью хлопьев для завтрака.

Нет никаких причин, по которым это не могло бы стать таким же большим, как Ebay. И эта команда

подходит для этого.

-пг

от: Брайан Чески

для: Пол Грэм

cc: Натан Блечарчик, Джо Геббиа

дата: Пятн, Янв 23, 2009 в 11:40

тема: Re: познакомьтесь с Airbeds

ПГ,

Спасибо за вступление!

Брайан

от: Пол Грэм

для: Брайан Чески

cc: Натан Блечарчик, Джо Геббиа

дата: Пятн, Янв 23, 2009 в 12:38

тема: Re: познакомьтесь с Airbeds

На данном этапе это маловероятно, но если бы был кто-то из венчурных инвесторов, кто мог бы получить

вас, ребята, это будет Фред. Он наименее пригородный, играющий в гольф

из всех известных мне венчурных инвесторов.

Он любит понаблюдать за стартапами некоторое время, прежде чем действовать, так что

не расстраивайтесь, если он покажется вам двусмысленным.

-пг

от: Фред Уилсон

для: Пол Грэм,

дата: Вск, Янв 25, 2009 в 5:28

subject: Re: познакомьтесь с Airbeds

Спасибо Пол

У нас в партнерстве идет небольшая дискуссия о

концепции Airbeds. Мы закончим эти дебаты завтра на нашей еженедельной встрече

и вернемся к вам с нашими мыслями.

Спасибо

Фред

от: Пол Грэм

для: Фред Уилсон

дата: Вск, Янв 25, 2009 в 10:48

тема: Re: познакомьтесь с Airbeds

Я бы рекомендовал проводить дебаты после знакомства с ними, а не до.

У нас были большие сомнения по поводу этой идеи, но они исчезли при встрече с

ребятами.

от: Фред Уилсон

для: Пол Грэм

дата: Пн, Янв 26, 2009 в 11:08

subject: RE: познакомьтесь с Airbeds

Мы все еще очень подозрительно относимся к этой идее, но мы проведем встречу, как

вы предлагаете

Спасибо

Фред

от: Фред Уилсон

для: Полу Грэму, основателям AirBedAndBreakfast

дата: Пн, Янв 26, 2009 в 11:09

subject: RE: познакомьтесь с Airbeds

Команда Airbed -

Вы все еще в Нью-Йорке?

Мы бы хотели встретиться, если да.

Спасибо

Фред

от: Пол Грэм

для: Фред Уилсон

дата: Пн, Янв 26, 2009 в 1:42

тема: Re: познакомьтесь с Airbeds

Идеи могут меняться.  Практически каждый действительно крупный стартап может сказать,

пять лет спустя: "Хотите верьте, хотите нет, но мы начинали с того, что делали ___".

Для меня это было очень хорошим знаком, что эти парни на самом деле

выслеживали (и понимали) своих пользователей на местах в Нью-Йорке.

Вдобавок к нескольким предыдущим хорошим признакам.

-пг

от: Фред Уилсон

для: Пол Грэм

дата: Вск, Фев 1, 2009 в 7:15

subject: Re: познакомьтесь с Airbeds

Это интересно

Два наших младших члена команды были полны энтузиазма.

Трое "старичков" не поняли.

от: Пол Грэм

для: Фреду Уилсону

дата: Пн, 9 Фев 2009 в 5:58

тема: airbnb

Airbeds только что выиграли первый опрос среди всех стартапов YC в

их партии с большим отрывом. В прошлом это не было 100%

индикатором успеха (если бы только это было так), но гораздо лучше, чем

случайность.

-пг.

от: Фред Уилсон

для: Пол Грэм

дата: Пятн, Фев 13, 2009 в 5:29

тема: Re: airbnb

Я встречался с ними сегодня.

У них интересный бизнес.

Я просто не уверен, насколько большим он будет.

Фред

от: Пол Грэм

для: Фред Уилсон

дата: Сб, Фев 14, 2009 в 9:50

тема: Re: airbnb

Объяснили ли они долгосрочную цель - стать рынком жилья.

так же, как eBay является рынком товаров?  Кажется, это было бы грандиозно.  Отели

сейчас - это как авиакомпании в 1970-х, пока они не поняли, как

увеличить коэффициент загрузки.

от: Фред Уилсон

для: Пол Грэм

дата: Вт, Фев 17, 2009 в 2:05

тема: Re: airbnb

Они объяснили, но я не уверен, что верю в это.

ABNB напоминает мне Etsy в том, что он облегчает реальную коммерцию в

в модели рынка непосредственно между двумя людьми.

Поэтому я думаю, что она может масштабироваться вплоть до рынка койко-мест и завтраков.

Но я не уверен, что они смогут взять на себя рынок гостиниц.

Я могу ошибаться

Но даже в этом случае, если вы включите краткосрочную аренду комнат, аренду второго дома,

ночлег и завтрак, и другие подобные категории жилья,

вы получаете довольно большие возможности

фред

от: Пол Грэм

для: Фред Уилсон

дата: Ср, Фев 18, 2009 в 12:21

тема: Re: airbnb

Так инвестируйте в них! Они очень капиталоэффективны.  Они

заставят деньги инвестора пройти долгий путь.

Они также контрциклические. Они только что вернулись из Нью-Йорка, и

когда я спросил их, что было самым важным из того, что они заметили,

это то, как много их пользователей на самом деле нуждаются в аренде,

чтобы платить за аренду.

-пг.

от: Фред Уилсон

для: Пол Грэм

дата: Ср, Фев 18, 2009 в 2:21

тема: Re: airbnb

Многое нравится.

Я сделал несколько вещей, например, представил его своим друзьям из Foundry, которые

были инвесторами в Service Metrics и понимают эту модель.

Я также разговариваю с моим другом Марком Пинкусом, у которого была подобная идея

несколько лет назад.

Так что мы работаем над этим.

Спасибо за наводку

Фред

от: Пол Грэм

для: Фред Уилсон

дата: Пятн, Фев 20, 2009 в 10:00

тема: airbnb уже распространяется среди профессионалов

Я знаю, что вы скептически относитесь к тому, что они когда-либо получат отели, но существует

континуум между частными диванами и гостиничными номерами, и они только что продвинулись

на один шаг дальше по нему.

[ссылка на пользователя airbnb].

И это спустя всего несколько месяцев. Готов поспорить, что в конечном итоге они получат отели

со временем.  Начнут с маленьких. Просто подождите, пока все

10-комнатные пансионы в Риме откроют для себя этот сайт. И как только это распространится

на отели, где та точка (в размере сети), на которой это остановится?

Как только что-то становится большим рынком, вы игнорируете это

на свой страх и риск.

-пг

от: Фред Уилсон

для: Пол Грэм

дата: Сб, Фев 21, 2009 в 4:26

тема: Re: airbnb уже распространяется среди профессионалов

Это правда. Также верно и то, что существует довольно много рыночных площадок.

которые обслуживают этот же рынок.

Если вы посмотрите на многих людей, которые размещают объявления на ABNB, они размещают объявления и в других местах.

в других местах тоже

Я не отношусь к этому отрицательно, я заинтересован, но мы все еще

на стадии сбора данных.

фред

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Airbnbs

Оригинал

Декабрь 2020

В честь IPO Airbnb и в помощь будущим основателям, я подумал, что будет полезно объяснить, что особенного было в Airbnb.

Особенностью Airbnb было то, насколько искренне они работали. Они ничего не делали вполсилы, и мы могли почувствовать это даже во время интервью. Иногда после интервью со стартапом мы не знали, что делать, и нам приходилось обсуждать это. В других случаях мы просто смотрели друг на друга и улыбались. Интервью с Airbnbs было именно таким. Нам даже не очень понравилась идея. Пользователям на том этапе тоже; у них не было никакого роста. Но основатели казались настолько полными энергии, что их невозможно было не полюбить.

Это первое впечатление не было обманчивым. Во время работы в компании мы прозвали Брайана Чески "Тасманским дьяволом", потому что, как и герой мультфильма, он казался торнадо энергии. Все трое были такими. Во время YC никто не работал усерднее, чем Airbnbs. Когда вы разговаривали с Airbnbs, они делали заметки. Если вы предлагали им идею в рабочее время, то к следующему разговору с ними они не только воплощали ее в жизнь, но и реализовывали две новые идеи, которые появлялись у них в процессе. "У них, наверное, лучшее отношение к делу из всех стартапов, которые мы финансировали", - написал я Майку Аррингтону во время работы над партией.

Они и сейчас такие. Летом 2018 года мы с Джессикой ужинали с Брайаном втроем. К этому моменту компании исполнилось десять лет. Он сделал страницу заметок об идеях новых вещей, которые могла бы сделать Airbnb.

Чего мы не понимали, когда впервые встретились с Брайаном, Джо и Нейтом, так это того, что Airbnb была на последнем издыхании. Проработав над компанией год и не добившись никакого роста, они решили сделать последнюю попытку. Они попробуют пройти Y Combinator, и если компания так и не взлетит, они сдадутся.

Любой нормальный человек уже сдался бы. Они финансировали компанию с помощью кредитных карт. У них была папка, полная кредитных карт, которые они использовали по максимуму. Инвесторам эта идея не понравилась. Один инвестор, с которым они встретились в кафе, вышел посреди встречи с ними. Они подумали, что он пошел в туалет, но он так и не вернулся. "Он даже не допил свой коктейль", - говорит Брайан. А сейчас, в конце 2008 года, это была самая тяжелая рецессия за последние десятилетия. Фондовый рынок находился в свободном падении и достигнет дна только через четыре месяца.

Почему они до сих пор не сдались? Это полезный вопрос. Люди, как и материя, проявляют свою природу в экстремальных условиях. Ясно одно: они делали это не только ради денег. Как схема зарабатывания денег, это была довольно паршивая: год работы, и все, что они могли предъявить, это папку, полную кредитных карт. Так почему же они все еще работали над этим стартапом? Из-за опыта, который они получили в качестве первых хозяев.

Когда они впервые попробовали сдавать в аренду надувные кровати на своем этаже во время съезда дизайнеров, все, на что они надеялись, - это заработать достаточно денег, чтобы заплатить за квартиру в тот месяц. Но произошло нечто удивительное: им понравилось, что те первые три гостя остановились у них. И гостям это тоже понравилось. И они, и гости сделали это потому, что были в некотором смысле вынуждены, и, тем не менее, все они получили прекрасный опыт. Очевидно, что здесь было что-то новое: для хозяев - новый способ зарабатывать деньги, который был буквально у них под носом, а для гостей - новый способ путешествовать, который во многих отношениях был лучше, чем гостиницы.

Именно благодаря этому опыту Airbnbs не сдавались. Они знали, что открыли что-то новое. Они увидели проблеск будущего и не могли его упустить.

Они знали, что когда люди попробуют остановиться в том, что сейчас называется "airbnb", они тоже поймут, что это будущее. Но только если они попробуют, а они этого не делали. В этом и заключалась проблема во время Y Combinator: добиться начала роста.

Целью Airbnb во время YC было достичь того, что мы называем рентабельностью рамена, то есть заработать достаточно денег, чтобы компания могла оплатить проживание основателей, если они живут на лапше рамен. Очевидно, что рентабельность рамена не является конечной целью любого стартапа, но это самый важный порог на пути, потому что именно в этой точке вы взлетаете в воздух. Это момент, когда вам больше не нужно разрешение инвесторов на дальнейшее существование. Для Airbnbs рентабельность рамена составляла $4000 в месяц: $3500 на аренду и $500 на еду. Они приклеили эту цель на зеркало в ванной комнате своей квартиры.

Способ начать рост в чем-то вроде Airbnb - сосредоточиться на самом горячем сегменте рынка. Если вы сможете начать рост там, то он распространится и на остальные. Когда я спросил у Airbnb, где был наибольший спрос, они поняли это из поисковых запросов: Нью-Йорк. Поэтому они сосредоточились на Нью-Йорке. Они лично приезжали туда к своим хозяевам и помогали им сделать их объявления более привлекательными. Большую роль в этом сыграло улучшение фотографий. Джо и Брайан арендовали профессиональную камеру и сами фотографировали жилье хозяев.

Это не только сделало списки лучше. Они также узнали о своих хозяевах. Когда они вернулись из своей первой поездки в Нью-Йорк, я спросил, что они заметили в хозяевах, что их удивило, и они ответили, что самым большим сюрпризом было то, что многие хозяева были в том же положении, что и они: им нужны были деньги, чтобы заплатить за квартиру. Это была, помните, самая тяжелая рецессия за последние десятилетия, и в первую очередь она ударила по Нью-Йорку. Чувство того, что люди нуждаются в них, определенно добавляло Airbnbs ощущение миссии.

В конце января 2009 года, примерно через три недели после начала работы в Y Combinator, их усилия начали приносить результаты, и их количество стало расти. Но трудно было сказать наверняка, был ли это рост или просто случайные колебания. К февралю стало ясно, что это был настоящий рост. За первую неделю февраля они заработали $460, за вторую - $897, а за третью - $1428. Вот и все: они были в воздухе. 22 февраля Брайан прислал мне письмо, в котором сообщал, что они стали прибыльными, и приводил цифры за последние три недели.

"Я полагаю, ты знаешь, что теперь ты настроил себя на следующую неделю", - ответил я.

Ответ Брайана состоял из пяти слов: "Мы не собираемся снижать темпы".

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

What Microsoft Is this the Altair Basic of?

Оригинал Перевод

Февраль 2015

Внимательное изучение опыта самых успешных компаний и раскрытие причин их начального успеха является, пожалуй, самым ценным упражнением, которое вы могли бы попробовать для понятия (философии) стартапов. Практически каждая из таких компаний, на первый взгляд, казалась ущербной. Не просто маленькой, а ущербной. Самое начало их деятельности больше походит, отнюдь, не на первый шажок к вершине, а на робкое прощупывание первой болотистой кочки непроходимой топи.

Интерпретатор языка программирования BASIC для Альтаир? Как подобное можно представить себе началом многомиллиардной компании? Сдача в аренду трех койко-мест в чужой съемной квартире? Студенческий сайт для слежки друг за другом? Одноплатный компьютер для любителей, использующих телевизор в качестве монитора? Еще один новый поисковик при существовавшем десятке подобных и общей недооцененности самой идеи поиска? Эти идеи не просто казались незначительными, они не вызывали никакого доверия. Ими можно было не просто пренебречь, они казались смехотворными.

Часто основатели сами не знают, почему их идеи становятся столь перспективными. Такие идеи приходят непроизвольно, потому что их создатели живут будущим и чувствуют, когда в этом мире чего-то не хватает. Правда сами первооткрыватели не могут даже выразить словами, как подобные гадкие утята превращаются в прекрасных лебедей.

Услышав подобный бред, большинство людей испытывают непреодолимое желание рассмеяться. Каждый считает себя «сами с усами».

Когда я сталкиваюсь со стартапом в основе которого лежит какая-то бредовая, на первый взгляд, идея, я спрашиваю себя: «А непохоже ли это, случайно, на тот самый майкрософтовский интерпретатор для Альтаира?» Бремя решения этой головоломки лежит на мне. Поразительно, насколько часто удается найти решение, хотя иногда я не вижу его, особенно, когда идея уникальна. Часто бывает, что один из учредителей еще не понимает своей удачи.

Интересно, что иногда решение многозначно. Несколько дней назад я разговаривал с основателями стартапа, который может перерасти в три разных компании типа Microsoft. Они, вероятно, различаются по размеру на несколько порядков. Никогда нельзя точно предсказать, насколько велика будет новая Microsoft, в таких случаях я призываю учредителей следовать своим собственным, интересным только для них, путем. Ведь их инстиктивное видение мира может завести их очень далеко. Зачем останавливаться сейчас?

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Frighteningly Ambitious Startup Ideas

Оригинал Перевод

Март 2012

Одна из наиболее удивительных вещей, которые я заметил, работая в Y Combinator, это какими пугающими бывают самые амбициозные идеи стартапов. В этой статье я собираюсь продемонстрировать этот феномен посредством описания некоторых из них. Любая из них может сделать вас миллиардером. Это может звучать как привлекательная перспектива, однако когда я описываю эти идеи, вы можете заметить, как съеживаетесь от них.

Не волнуйтесь, это не признак слабости. Вероятно это признак вменяемости. Крупнейшие идеи стартапов выглядят пугающе. И не просто потому, что они потребовали бы много работы. Крупнейшие идеи похоже угрожают вашей личности: вы удивительны, если у вас достаточно амбиций, чтобы довести их до конца.

Есть сцена в «Быть Джоном Малковичем», где занудный герой встречает очень привлекательную, изысканную женщину. Она говорит ему:

1. Дело вот в чем: Если вы когда-нибудь заполучили меня, вы бы не имели понятия что со мной делать.

Это то, что говорят эти идеи нам.

Этот феномен является одной из самых важных вещей, которые вы можете понять о стартапах. [1] Вы ожидали, что идеи большого стартапа будет привлекательной, но, в действительности, они, как правило, отталкивают вас. И это имеет кучу последствий. Это означает, эти идеи невидимы для большинства людей, которые пытаются думать об идеях стартапа, потому что их подсознание отфильтровывает их. Даже самые амбициозные люди, вероятно, в лучшем случае подступаются к ним не напрямую.

1. Новый поисковый движок

Лучшие идеи есть только на лицевой стороне невозможного. Я не знаю, возможна ли именно эта идея, но есть признаки, что она может быть возможна. Создание нового поисковика означает конкурировать с Google, и в последнее время я заметил некоторые трещины в их крепости.

Момент, когда мне стало ясно, что Microsoft потеряла свой путь, был когда они решили войти в поисковый бизнес. Это было не естественным шагом для Microsoft. Они делали это потому, что они боялись Google, и Google был в поисковом бизнесе. Но это означает (а) Google был теперь поставлен на повестку дня у Microsoft, и (б) повестка дня Microsoft состояла из не очень хороших вещей.

Microsoft : Google :: Google : Facebook.

Это само по себе не означает, что нет места для новой поисковой системы, но в последнее время, когда использование поиска Google я нашел, что ностальгирую по старым дням, когда Google был верен своему собственному еле различимому Я. Google использовался, чтобы выдать мне страницу правильных ответов, быстро, без лишнего шума. Сейчас результаты кажутся вдохновленными принципом сайентолога, где верно то, что верно для вас. И страницы не имеют чистоты, редкое ощущение, которое было привычным. Результаты поиска Google обычно выглядели как вывод Unix утилиты. Сейчас, если я случайно наведу курсор не в то место, может случиться все что угодно.

Путь к победе здесь это создать поисковик, который используют все хакеры. Поисковик, чьи пользователи состоят из лучших 10 тысяч хакеров и никто не был бы в более выгодном положении, несмотря на его малый размер, как и Google, когда он был таким поисковиком. И впервые за всё десятилетие идея перейти на него выглядит для меня возможной. Так как кто-нибудь, способный запустить такую компанию это один из тех 10 тысяч хакеров, путь по крайней мере прост: делать поисковик, который хотите вы сами. Вы вольны сделать его чрезмерно любительским. Сделать его действительно хорошим для поиска кода, например. Хотели бы вы, чтобы поисковые запросы были Тьюринг-полными? Всё, что получаете вы от этих 10 тысяч пользователей, хорошо в силу самого факта.

Не волнуйтесь, если что-то что вы хотите делать будет вас ограничивать в долгосрочной перспективе, потому что если вы не получите это первоначальное ядро пользователей, не будет долгосрочной перспективы. Если вы можете просто сделать что-то, что вы и ваши друзья искренне предпочтете Google’у, вы уже на 10% пути к IPO, как был Facebook (хотя они, вероятно, не понимали этого), когда они заполучили всех старшекурсников Гарварда.

2. Замените Email

Электронная почта не предназначена для использования так, как мы сейчас ее используем. Эл. почта это не протокол обмена сообщениями. Это список задач. Или, скорее, мой почтовый ящик это список задач, и эл. почта это способ, как все это получить. Но это катастрофически плохой список задач.

Я открыт для различных типов решения этой проблемы, но я подозреваю, что настройки почтового ящика не достаточно, и что эл. почта должна быть заменена новым протоколом. Этот новый протокол должен быть протоколом списка задач, не протоколом обмена сообщениями, хотя есть вырожденный случай, когда кто-то хочет от вас, чтобы вы прочитали следующий текст.

Как протокол списка задач, новый протокол должен давать бОльшие возможности получателю, чем дает эл. почта. Я хочу, чтобы там было больше ограничений на то, что кто-то может положить в мой список дел. И когда кто-то может положить что-то в мой список дел, я хочу, чтобы они рассказали мне больше о том, чего они хотят от меня. Они хотят, чтобы я сделал нечто большее, чем простого прочитал текст? Насколько это важно? (Там, очевидно, должен быть какой-то механизм, препятствующий тому, чтобы люди говорили, что важно всё.) Когда это должно быть сделано?

Это одна из тех идей, которые похожи на непреодолимую силу встречи с недвижимым объектом. С одной стороны, укоренившиеся протоколы невозможно заменить. С другой – кажется неправдоподобным, что люди через 100 лет все еще будут жить в том же email аду, что и мы сейчас. И если эл. почта в конечном счете будет заменена, почему не сейчас?

Если вы сделаете все правильно, вы сможете избежать обычной «проблемы курицы и яйца» от столкновения с новым протоколом, потому что несколько самых влиятельных людей в мире будут одними из первых, кто перейдет на него. Они все тоже зависимы от эл. почты.

Что бы вы не создавали, делайте это быстрым. Gmail стал мучительно медленным.[2] Если вы делаете что-то не лучше, чем Gmail, но быстрее, это одно могло бы позволить вам начать перетягивать пользователей с Gmail.

Gmail медленный, потому что Google не может позволить себе много тратить на нее. Но люди будут платить за это. Для меня не проблема платить $50 в месяц. Учитывая, сколько времени я трачу в эл. почте, страшно подумать, насколько оправданной может быть оплата. По меньшей мере $1000 в месяц. Если я провожу несколько часов в день на чтение и написание эл. почты, то это был бы дешевый способ сделать мою жизнь лучше.

3. Замените университеты

В последнее время повсюду встречаются люди с этой идеей, и я, думаю, в этом что-то есть. Я неохотно соглашаюсь, что с институтом, который просуществовал в течение тысячелетия, покончено просто из-за некоторых ошибок, которые они сделали в последние десятилетия, но, конечно, в последние десятилетия университеты США, кажется, движутся в неверном направлении. Можно было бы сделать гораздо лучше за гораздо меньшие деньги.

Я не думаю, что университеты исчезнут. Они не будут массово заменены. Они просто потеряют монополию де-факто на определенные типы обучения, на которые раньше имели. Будет множество способов изучать различные вещи, и некоторые могут выглядеть весьма отлично от университетов. Y Combinator сам, пожалуй, один из них.

Обучение является такой большой проблемой, что изменения, которые делают люди, будут иметь волну второго эффекта. Например, само название университета ушло и воспринимается большинством людей(верно или нет) как подтверждение собственного права заниматься чем-либо. Если обучение разбить на много маленьких кусочков, дипломирование от него можно отделить. Там может быть даже необходимы замены в студенческой социальной жизни(и как ни странно, у Y Combinator есть на это свои взгляды).

Вы можете заменить вузы тоже, но там вы лицом к лицу столкнетесь с бюрократическими препятствиями, которые замедлили бы стартап. Университеты выглядят местом для начала замен.

4. Интернет драма

Голливуд не торопиться охватить Интернет. Это ошибка, потому что, я думаю, сейчас мы можем назвать победителя в гонке между механизмами доставки, и это Интернет, а не кабельное.

Главная причина, ужас клиентов кабельного, также известна как телевизоры. Наша семья не ждет Apple TV. Мы ненавидим наш последний телевизор так сильно, что пару месяцев назад мы заменили его на iMac, прикрученный болтами к стене. Немного неудобно управлять им беспроводной мышью, но в общем это гораздо лучше, чем кошмарный интерфейс, с которым мы имели дело прежде.

Некоторая часть внимания, которое люди в настоящее время уделяют просмотру фильмов и ТВ, может быть украдена вещами, казалось бы, совершенно не связанными, например приложения для социальных сетей. Больше может быть украдено вещами, которые немного более тесно связаны, как например игры. Но, вероятно, всегда будет остаточный спрос на обыкновенную драму, где вы пассивно сидите и наблюдаете за сюжетом. Так как вы доставите драму через Интернет? Что бы вы ни делали, это должно быть в большем масштабе, чем клипы на Youtube. Когда люди садятся смотреть шоу, они хотят знать, что они получат: или это очередная серия со знакомыми героями, или один большой фильм, основной посыл которого они уже заранее знают.

Есть два способа доставки и оплаты, которые можно разыграть. Либо некоторые компании, такие как Netflix или Apple сделают магазин приложения для развлечения, и вы доберетесь до аудитории через них. Или будущие магазины приложений будут слишком затратные, или слишком негибкие технически, и возникнут компании, которые будут, на выбор, снабжать оплатой и потоковой передачей данных производителей драмы.

5. Следующий Стив Джобс

Я разговаривал недавно с тем, кто знал Apple очень хорошо, и я спросил его, если сейчас люди запускают компанию, могла бы она продолжать создавать новые вещи так, как Apple под управлением Стива Джобса. Его ответ был просто «нет». Я уже испугался, что это мог быть ответ. Я спросил еще, чтобы понять, как он это определил. Но он вовсе не определил. Нет, больше не будет новых великолепных вещей по ту сторону любого нынешнего конвейера. Доходы Apple могут продолжать расти долгое время, но, как показала Microsoft, доход – запаздывающий индикатор в технологичном бизнесе.

Таким образом, если не Apple собирается делать следующий iPad, то кто? Никто из существующих игроков. Никто из них не запускался дальновидными творческими гениями продукта, и опытным путем вы, кажется, не можете получить их по найму. Эмпирически, способ получить дальновидного творческого гения в качестве генерального директора – это найти для него компанию и не увольнять. Так что компанией, которая создает новую волну оборудования, вероятно, должен быть стартап.

Я понимаю, это звучит нелепо амбициозно для стартапа, чтобы пытаться стать таким же крупным, как Appleподли. Но не более амбициозно, чем было для Apple стать таким же крупным, как Apple, и они сделали это. Кроме того, стартап, занимающийся этой проблемой сейчас имеет преимущества, которого не было у нного Apple: пример Apple. Стив Джобс показал нам, что это возможно. Это помогает потенциальным приемникам непосредственно, как делал Роджер Баннистер , показывая, насколько лучше можете делать вы, чем делали люди раньше, и косвенно, как делал Августус, внедряя в разум пользователей идею о том, что один человек может открыть будущее для них.[3]

Теперь Стив Джобс ушел, мы все чувствуем пустоту. Если новая компания смело направится в будущее аппаратного обеспечения, пользователи последовали бы за ней. Генеральный директор этой компании, “следующий Стив Джобс”, может не достигнуть уровня Стива Джобса. Но он и не обязан. Он просто должен делать работу лучше, чем Samsung и HP и Nokia, и это выглядит вполне выполнимо.

6. Вернуть Закон Мура

Последние 10 лет напомнили нам, что Закон Мура говорит на самом деле. Примерно до 2002 года вы могли спокойно перетолковывать его, как обещание, что тактовая частота будет удваиваться каждые 18 месяцев. На самом деле, он говорит, что плотность монтажа схемы будет удваиваться каждые 18 месяцев. Раньше казалось педантичным указывать на это. Не более. Intel не может больше давать нам более быстрые процессоры, только больше процессоров.

Этот Закон Мура не так хорош, как старый. Закон Мура использовался чтобы показать, что если ваше ПО было медленным, всё, что вы должны сделать, это подождать, и неумолимый прогресс аппаратного обеспечения решил бы ваши проблемы. Теперь, если ваше ПО медленное, вы должны переписывать его, чтобы сделать больше вещей исполняемыми параллельно, что является большей работой, чем ожидание.

Было бы здорово, если стартап мог вернуть нам что-то вроде старого Закона Мура, за счет написания ПО, которое могло бы сделать большое количество процессоров выглядящими для разработчика как один очень быстрый процессор.Есть несколько способов решить эту проблему. Самый амбициозный это попытаться сделать это автоматически: написать компилятор, который будет распараллеливать наш код для нас. Название для этого компилятора, достаточно умный компилятор, и это синоним невозможного. Но действительно ли это невозможно? Нет ли конфигурации бигтов в памяти нынешних компьютеров, которые были бы этим компилятором? Если вы действительно так думаете, вам следует попытаться доказать это, потому что результат может быть интересным. И если это не невозможно, а просто очень трудно, может быть стоит попробовать написать это. Ожидаемая ценность может быть высокой, даже если шанс успеха был низким.

Причина, по которой ожидаемая ценность так высока это веб-сервисы. Если вы можете написать ПО, которое дало бы программистам те же удобства, как в старые добрые времена, вы могли бы предложить им его в качестве веб-сервиса. И это могло бы, в свою очередь, означать, что вы получили практически всех пользователей.

Представьте себе, что был бы другой производитель процессоров, который мог бы продолжать преобразовывать увеличивающуюся плотность монтажа схемы в увеличивающуюся тактовую частоту. Они забрали бы большую часть бизнеса Intel’а. И поскольку веб-сервисы означают, что никто не видит больше их процессоров, написав достаточно умный компилятор, вы можете создать ситуацию, неотличимую от той, где вы являетесь таким производителем, по крайней мере на рынке серверов.

Наименее амбициозный способ подойти к проблеме это начать с другого конца, и предложить программистам больше распараллеливаемых Лего-блогов, чтобы делать программы, как Hadoop и MapReduce. В таком случае, программист по-прежнему делает большую часть работы по оптимизации.

Тут есть интригующая середина, где вы строите полуавтоматическое оружие - где в цепочке есть люди. Вы делаете что-то, что выглядит для пользователя как достаточно умный компилятор, но внутри есть люди, которые используют высокоразвитые инструменты оптимизации для нахождения и устранения узких мест в программах пользователей. Эти люди могут быть вашими сотрудниками, или вы можете создать рынок для оптимизации.

Рынок оптимизации был бы путем к созданию достаточно умного компилятора по частям, потому что участники будут незамедлительно начинать писать ботов. Было бы любопытное положение дел, если вы могли бы добраться до точки, где всё могли бы сделать боты, потому что тогда вы сделали достаточно умный компилятор, но ни один человек не будет иметь его полную копию.

Я понимаю как безумно это звучит. На самом деле, что мне нравится в этой идее, это что в ней все различные пути неверны. Сама идея фокусировки на оптимизации идет вразрез с общей тенденцией в разработке ПО в течение последних десятилетий. Попытка написать достаточно умный компилятор это, по определению, ошибка. И даже если бы не была ошибкой, компиляторы это вид ПО, который должен создаваться проектами с открытым исходным кодом, не компаниями. Плюс, если он работает, он лишит всех программистов, которые с удовольствием делают многопоточные приложения, такого большого количества смешной сложности. Форумный троль, который к этому моменту уже появился внутри меня, даже не знает с чего начать в наращивании возражений против этого проекта. Вот что я называю идея для стартапа.

7. Непрерывная диагностика

Но подождите, вот еще кое-что, что может столкнуться с еще большим сопротивлением: непрерывная, автоматическая медицинская диагностика.

Один из моих трюков для генерации идей стартапов это представить, какими отсталыми мы будем выглядеть для будущих поколений. И я абсолютно уверен, что для людей через 50 или 100 лет в будущем, будет казать варварским, что люди в наше время ждали, пока у них появятся симптомы, для того, чтобы поставить диагноз, такой как болезнь сердца или рак.

Например, в 2004 Билл Клинтон обнаружил, что ощущает одышку. Врачи выявили, что некоторые из его артерий были более чем на 90% заблокированы и 3 дня спустя ему поставили четверной шунт. Разумно предположить, что у Билла Клинтона лучшее доступное медицинское обслуживание. И все же даже он должен был ждать, пока его артерии стали более чем на 90% заблокированы, чтобы узнать, что число было более 90%. Конечно, в какой-то момент в будущем, мы будем знать эти числа так же, как мы сейчас знаем, например, наш вес. Аналогично для рака. Будет казаться нелепым для будущих поколений, что мы ждали, пока у пациента появятся физические симптомы, чтобы диагностировать рак. Рак будет сразу же отображаться на чем-то, вроде экрана радара.

(Конечно, то, что появляется на экране радара, может отличаться от того, что мы сейчас представляем в качестве рака. Я не удивлюсь, если в любой момент времени у нас десяток или даже сотни микро раков существуют зараз, ни один из которых, обычно, не имеет значения.)

Много препятствий на пути к непрерывной диагностике выйдет из того факта, что она идет против медицинской профессии. То, как медицина всегда работала – пациент приходит к доктору с проблемой, и доктор выясняет, в чем дело. Многим докторам не нравится идея медицинского эквивалента того, что юристы называют «рыбалка», когда вы ищете проблемы, не зная, что вы ищете. Они называют вещи, которые были обнаружены таким способом «инциденталомами», и они являются своего рода помехой.

Например, моя подруга, однажды ее мозг был просканирован в рамках исследования. Она была в ужасе, когда доктора в процессе исследования обнаружили то, что оказалось большой опухолью. После дополнительного тестирования, оно оказалось безвредной кистой. Но это стоило ей нескольких дней ужаса. Многие врачи беспокоятся, что если вы начнете сканировать людей без симптомов, вы получите такое в гигантском масштабе: огромное число ложных срабатываний, которые заставляют пациентов паниковать и требуют затрат и, возможно, даже опасных тестов. Но я думаю, это просто искажение из-за существующих ограничений. Если бы люди сканировались все время и мы стали бы лучше в решении того, что было реальной проблемой, моя подруга знала бы об этой кисте всю ее жизнь и знала бы, что это безвредно, как родинка.

Здесь существует возможность для многих стартапов. В дополнение к техническим трудностям, с которыми сталкиваются все стартапы, и бюрократических сложностей, с которыми сталкиваются все медицинские стартапы, они будут идти против тысяч лет медицинских традиций. Но это произойдет, и это будет великой вещью – настолько великой, что люди в будущем будут чувствовать жалость к нам, как и мы к поколениям, которые жили до наркоза и антибиотиков.

Тактика

Позвольте мне в заключение некоторый тактический совет. Если вы хотите взять на себя проблему настолько большую, как те, о которых я рассуждал, не приступайте к ней напрямую в лоб. Не говорите, например, что вы собираетесь заменить электронную почту. Если вы сделаете это, вы взрастите слишком много ожиданий. Ваши сотрудники и инвесторы будут постоянно спрашивать «уже готово?» и у вас будет армия ненавистников, ожидающих увидеть ваш провал. Просто скажите, что вы делаете программу TODO-лист. Это звучит безобидно. Люди могут заметить, что вы заменили электронную почту, как свершившийся факт.[4]

На деле, способом делать действительно большие вещи, кажется, начинать с обманчиво маленьких вещей. Хотите доминировать в микрокомпьютерном ПО? Начните с написания Основного интерпретатора для машины с несколькими тысячами пользователей. Хотите сделать универсальный сайт? Начните с создания сайта для Гарвардских старшекурсников, чтобы подкрасться от одного к другому.

На деле, не просто ради других людей вы должны начинать с малого. Вам это нужно для вашей же пользы. Ни Билл Гейтс, ни Цукерберг не знали сначала, насколько большими их компании собираются стать. Все, что они знали, что в них что-то есть. Может быть, это плохая идея, иметь действительно большие амбиции вначале, потому что чем больше ваши амбиции, тем дольше это займет, и чем дальше ваш проект продвинется в будущее, тем больше вы будете понимать, что он, скорее всего, ошибочен.

Я думаю, способ использования этих больших идей – не пытаться определить момент в будущем и затем спросите себя, как добраться отсюда туда, как популярный образ мечтателя. Лучше будет, если вы действуете как Колумб и просто направляетесь в основном на запад. Не пытайтесь строить будущее как здание, потому что ваш текущий план почти наверняка ошибочен. Начните с чего-то, что, как вы знаете, работает, и когда вы расширяетесь, расширяйтесь на запад.

Популярный образ провидца – кто-то с чистым видением будущего, но на деле может быть лучше, чтобы оно было туманное.

Примечания

[1] Это также одна из самых важный вещей, которую венчурные капиталисты не понимают в стартапах. Большинство ожидает, что основатели идут с четким планом будущего, и судят на основе этого. Мало сознательно понимать, что в крупнейших успехах наименьшая корреляция между первоначальным планом и тем, чем стартап в конце концов станет.

[2] Это предложение изначально читается «Gmail мучительно медленный». Спасибо Полу Бачхайт за поправку.

[3] Роджер Баннистер известен, как первый человек, пробежавший милю менее чем за 4 минуты. Но его мировой рекорд выдержал только 46 дней. Когда-то показав, что это можно сделать, многие другие последовали его примеру. Десять лет спустя Джим Рьян пробежал милю за 3:59 будучи старшеклассником.

[4] Если вы хотите быть следующей Apple, может быть вы даже не хотите начинать с потребительской электроники. Может быть сначала вы сделаете что-то, что используют хакеры. Или вы сделаете что-то популярное, но, очевидно, незначительное, как наушники или маршрутизатор. Всё, что вам нужно, это плацдарм.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Why Startups Condense in America

Оригинал Перевод

Май 2006 г.

(Это эссе взято из выступления на конференции Xtech).

Стартапы образуются кластерами. Их очень много в Силиконовой долине и Бостоне, и намного меньше в Чикаго и Майами. Страна, которая стремится поощрять стартапы, должна также и воссоздать среду их возникновения.

Я уже говорил, что рецепт такой среды - это великолепный университет неподалеку от города, нравящегося умным людям. Если создать подобные условия в США, стартапы начнут появляться, как капли росы на холодной металлической поверхности. Но когда я думаю о том, что потребовалось бы для воссоздания Силиконовой Долины в другой стране, то понимаю, что в США почва для стартапов особенно благоприятна. Они гораздо легче образуются именно здесь.

Сама по себе попытка создания в другой стране собственной Силиконовой Долины имеет все шансы на успех. Вполне реально не просто повторить Силиконовую Долину, но и превзойти ее. Но если вы хотите добиться этого, вам нужно понять, какие преимущества получают стартапы в Америке.

1. В США разрешена иммиграция.

Я сомневаюсь, что аналог Силиконовой Долины мог бы возникнуть в Японии, потому что иммигранты - один из самых характерных отличительных признаков территории, расположенной между Сан-Франциско и Сан-Хосе. Половина проживающих там говорит по-английски с акцентом. Японцы же не одобряют иммиграцию. Когда они думают о том, как создать японскую "силиконовую долину", они наверняка неосознанно сводят это к размышлениям о том, как сделать долину населенную исключительно японцами. Подобная постановка вопроса уже практически гарантирует провал.

В идеале "силиконовая долина" должна быть Меккой для умных и амбициозных людей. Но невозможно создать Мекку, если никого в нее не впускать.

Разумеется, то, что Америка более открыта для иммиграции, чем Япония, еще ни о чем не говорит. Иммиграционная политика - это одна из областей, в которой конкуренты могут превзойти США.

2. США - богатая страна.

Я могу представить, что однажды в Индии возникнет достойный конкурент Силиконовой Долине. Очевидно, что в этой стране много грамотных специалистов, о чем можно судить хотя бы по количеству индийцев в американской Силиконовой Долине. Проблема Индии лишь в том, что она по-прежнему крайне бедна.

В бедных странах нет того, что мы принимаем как должное. Одна моя знакомая во время поездки в Индию упала с лестницы на железнодорожной станции и потянула лодыжку. Когда она обернулась, чтобы понять, что же произошло, то увидела, что все ступеньки были разной высоты. В развитых странах люди всю жизнь спускаются по лестницам и не задумываются о высоте ступенек, потому что существует инфраструктура, не позволяющая строить такие лестницы.

Соединенные Штаты никогда не были настолько бедны, как некоторые современные страны. Улицы американских городов никогда не кишели нищими. Поэтому у нас нет опыта перехода от нищеты к процветанию информационных технологий. Может ли одно уживаться с другим, или для возникновения "силиконовых долин" необходим некий исходный уровень благосостояния?

Я подозреваю, что у темпов развития экономики есть свой предел. Экономические системы создаются людьми, а каждое новое поколение может привнести лишь ограниченный сдвиг мировоззрения.[1]

3. США - (пока) не полицейское государство.

Еще одна страна, которая, как мне кажется, хочет создать свою "силиконовую долину" - это Китай. Но я пока сомневаюсь в их способности сделать это. Похоже, Китай все еще является полицейским государством, и хотя их нынешние лидеры выглядят гораздо цивилизованнее предыдущих, даже просвещенный деспотизм позволяет преодолеть только часть пути к экономическому могуществу.

Он может создать заводы для производства товаров, разработанных за рубежом. Но сможет ли он привлечь разработчиков? Может ли воображение процветать в стране, где люди не вправе критиковать правительство? Воображение рождает необычные идеи, и тот, кому присущи необычные технологические идеи, скорее всего, будет склонен и к политическому инакомыслию. В любом случае, у многих технологических задумок есть и политический подтекст. Поэтому отголоски подавления инакомыслия скажутся и в технических сферах.[2]

С подобной проблемой столкнется и Сингапур. В этой стране хорошо осознают необходимость поощрения стартапов. Но активное вмешательство правительства, которое может позволить эффективно управлять портом, не способно выпестовать новые стартапы. Государству, где запрещена жевательная резинка, придется пройти долгий путь, прежде чем оно сможет создать Сан-Франциско.

А нужен ли вам Сан-Франциско? Возможно, есть другой путь создания инноваций, пролегающий через подчинение и кооперацию, а не через индивидуализм? Возможно, но я сам так не думаю. Большинству творческих людей всех времен и народов была присуща неуступчивая самостоятельность. Помните, как Диоген попросил Александра отойти и не загораживать ему солнце? Или как две тысячи лет спустя Фейнман взламывал сейфы в Лос-Аламосе (подробнее об этом можно прочитать в книге Ричарда Ф. Фейнмана "Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!" - прим. перев.)? [3] Одаренные люди не хотят ни вести, ни быть ведомыми. Наиболее продуктивно они работают тогда, когда каждый может сам выбрать себе занятие.

Как это ни парадоксально, но из всех развитых стран именно США за последнее время лишились самого значительного числа гражданских свобод. Но я пока не слишком этим обеспокоен. Надеюсь, что после смены президентской администрации американская культура вновь обретет свою естественную открытость.

4. Американские университеты лучше.

Для создания "силиконовой долины" нужен очень хороший университет, которых за пределами Соединенных Штатов пока мало. Я спросил у нескольких американских профессоров информатики, какие университеты Европы пользуются наибольшим авторитетом. Все они сразу же отвечали: "Кембридж", а затем замолкали, пытаясь вспомнить еще что-нибудь. В мире немного высших учебных заведений, способных сравниться с лучшими университетами Америки (по крайней мере, в технических дисциплинах).

В некоторых странах это является результатом целенаправленной политики. Правительства Германии и Голландии (возможно, желая избежать элитарности) стараются обеспечить примерно одинаковый уровень образования во всех университетах страны. Недостаток подобного подхода в том, что все университеты в итоге оказываются не слишком хорошими. Лучшие преподаватели рассредоточены по разным учебным заведениям (в отличие от США, где они собраны вместе). Это делает их труд менее продуктивным, так как им недостает квалифицированных коллег, которые бы их вдохновляли. Это также означает, что ни один университет не будет достаточно хорош, чтобы служить Меккой, привлекающей талантливых людей из-за границы и способствующей возникновению стартапов.

Случай с Германией вызывает удивление. Ведь именно в этой стране зародилась модель современных университетов, и вплоть до 30-х годов XX века немецкие учебные заведения считались лучшими в мире. Теперь же стране нечем похвастаться. Когда я обдумывал этот феномен, то поймал себя на мысли: "Я могу понять, почему немецкие университеты испытали такой резкий упадок в 30-е годы, после того, как из них были изгнаны все евреи. Но ведь они уже давно могли бы выйти на прежний уровень". А потом я понял, что, может быть, и нет. Евреев в Германии осталось совсем немного, и большинство из тех, с кем я знаком, не хотят переезжать туда. А если вы возьмете любой хороший американский университет и уберете из него всех евреев, то сразу же возникнут довольно заметные пробелы. Поэтому попытка создания "силиконовой долины" в Германии, пожалуй, обречена на провал, поскольку не удастся основать должного уровня университеты, вокруг которых могла бы образоваться "долина".[4]

Конкуренция между американскими университетами вполне естественна, потому что большинство из них являются частными. Чтобы добиться такого же качества высшего образования, как в Америке, возможно, придется перенять и эту особенность. Если университеты будут подчиняться правительству, то, в конечном итоге, политические игры приведут их к единому усредненному состоянию: новые научно-исследовательские институты будут возникать, прежде всего, при университетах округов, которыми управляет влиятельный политик, - а не там, где им следовало бы находиться.

5. В Америке работников можно увольнять.

Я считаю, что отношение к занятости населения - одно из самых серьезных препятствий для создания стартапов в Европе. Нашумевшие законы о труде, отличающиеся своей суровостью, ударили по каждой компании - а в особенности по стартапам, потому что у стартапов меньше всего времени на бюрократическую волокиту.

Препятствия для увольнения работников создают наибольшие проблемы именно для стартапов, потому что у последних нет никакой избыточности. Каждый должен выполнять свою работу хорошо.

Но дело даже не в том, что у стартапа могут возникнуть проблемы с увольнением некомпетентного сотрудника. Во всех отраслях и странах прослеживается отчетливая обратно пропорциональная связь между производительностью и стабильностью рабочего места. Актеров и режиссеров увольняют после съемок каждого фильма, поэтому им каждый раз приходится выкладываться. Профессоров увольняют по умолчанию через несколько лет - за исключением случаев, когда университет предоставляет им должности с гарантированной занятостью, с которых их не могут уволить (tenure - прим. перев.). Профессиональные спортсмены знают, что их посадят на скамейку после пары-тройки неудачных игр. На другом конце спектра (по крайней мере, в США) находятся водители, нью-йоркские школьные учителя и чиновники, уволить которых практически невозможно. Зависимость между производительностью и стабильностью настолько очевидна, что не заметить ее можно, лишь намеренно закрыв глаза.

Как вы сказали? Производительность труда - не главное? А разве водители, школьные учителя и чиновники счастливее актеров, университетских преподавателей и профессиональных спортсменов?

Европейское общественное мнение, судя по всему, не осудит увольнений в отраслях, производительность которых его волнует. К сожалению, единственная "отрасль", судьба которой действительно заботит европейцев, - это футбол. По крайней мере, это прецедент.

6. В Америке работа в меньшей степени ассоциируется с трудоустройством.

В более консервативных Европе и Японии проблема не только в трудовом законодательстве. Гораздо опаснее воззрения, нашедшие отражение в законах, что работник - некое подобие слуги, которого работодатель должен защищать. Раньше в Америке дела обстояли так же. В 70-х годах люди все еще считали своим долгом устроиться в крупную компанию и, в идеале, проработать на нее всю оставшуюся жизнь. Взамен компания заботилась о подчиненных: старалась не увольнять их, оплачивать их медицинские расходы и обеспечивать им достойную старость.

Постепенно отношение начальства к подчиненным утратило "отеческий" характер, и трудоустройство превратилось в банальный экономический обмен. Но преимущество новой модели заключается не только в том, что она облегчает рост стартапов. По-моему, гораздо важнее то, что она облегчает само их создание.

Даже в США большинство выпускников колледжа все еще считают, что им нужно устроиться на работу - как будто нельзя продуктивно трудиться, не будучи чьим-то работником. Чем меньше вы отождествляете работу с трудоустройством, тем легче вам создать стартап. Когда карьера представляется вам вереницей различных видов работы, а не пожизненной службой одному работодателю, создание собственной компании менее рискованно, потому что вы всего лишь заменяете одно из звеньев цепи - вместо полного отказа от карьеры.

Старые устои настолько сильны, что даже наиболее успешным предпринимателям пришлось потратить немало сил на борьбу с ними. Через год после создания Apple Стив Возняк все еще продолжал работать в HP и рассчитывал работать там до самой пенсии. И когда Джобс нашел для компании Apple солидных венчурных инвесторов, согласных вложить деньги при условии, что Возняк уволится, тот поначалу отказался. Он утверждал, что сможет успешно совмещать одно с другим - ведь смог же он, работая в HP, создать компьютеры Apple I и Apple II.

7. Америка не слишком требовательна.

Если бизнес регулируется какими-либо законами, будьте уверены: зарождающиеся стартапы их нарушат. Ведь их основатели не знают законов и не имеют времени в них разбираться.

Многие стартапы зарождались в местах, где ведение бизнеса не совсем законно. Например, офисы Hewlett-Packard, Apple и Google сперва располагались в гаражах. Еще больше стартапов, включая и наш, поначалу работали прямо в квартирах своих учредителей. Если бы были приняты законы, запрещающие подобную практику, стартапов возникало бы гораздо меньше.

В более педантичных странах подобные законы являются помехой бизнесу. Если бы Хьюлетт и Паккард решили собирать электронику у себя в гараже где-нибудь в Швейцарии, старушка, живущая по соседству, тут же донесла бы на них муниципальным властям.

Но самая серьезная проблема других стран - это количество сил, которое нужно потратить на учреждение компании. Мой друг из Германии открыл собственное дело в начале 90-х годов и с ужасом обнаружил, что для регистрации фирмы, помимо многих других требований, ему необходимо внести 20000 долларов в ее уставный капитал. Это одна из причин того, что я печатаю свою статью не на ноутбуке Apfel. Джобс и Возняк не смогли бы найти такие средства: их компания финансировалась за счет продажи автобуса Volkswagen и калькулятора HP. Мы тоже не смогли бы создать Viaweb. [5]

Маленький совет правительствам, стремящимся стимулировать возникновение стартапов в своей стране: прочитайте истории создания существующих стартапов и попытайтесь смоделировать их развитие в вашей стране. Когда наткнетесь на нечто, что могло бы на корню пресечь развитие Apple, - избавьтесь от этого.

Стартапы по своей природе маргинальны. Их создают бедные и неуверенные люди. Стартапы зарождаются в свободное время в малопривлекательных местах; людьми, чьи обязанности заключаются совершенно в другом; и хотя стартапы являются бизнесом, зачастую их создатели ровным счетом ничего не знают о ведении бизнеса. Молодые компании крайне хрупки. И общество со слишком жесткими законами все их уничтожит.

8. Америка обладает большим внутренним рынком.

На этапе формирования стартап поддерживает только перспектива выпуска первоначальной версии продукта. Поэтому успешные стартапы делают первую версию предельно простой. В США они обычно начинают с продукта, предназначенного только для внутреннего рынка.

Это работает в Америке, потому что ее внутренний рынок составляет 300 миллионов человек. В Швеции же подобный подход был бы гораздо менее эффективен. В небольшой стране перед стартапом встает более сложная задача: он с самого начала должен выходить на международный рынок.

Создание Евросоюза частично было нацелено как раз на то, чтобы сымитировать единый внутренний рынок сбыта. Но проблема в том, что члены ЕС все еще говорят на разных языках. Поэтому шведский стартап, создающий программное обеспечение, находится в заведомо более проигрышных условиях, чем американский, потому что ему с самого начала придется работать на международном рынке. Немаловажно, что Skype, самый знаменитый из недавних европейских стартапов, работал над проблемой, которая, по сути своей, является межнациональной.

Так или иначе, похоже, что в ближайшие несколько десятилетий вся Европа заговорит на общем языке. Когда я учился в Италии в 1990 г., немногие жители этой страны говорили по-английски. Теперь же считается, что каждый образованный человек должен владеть этим языком - а европейцы не любят казаться необразованными. Хоть это и замалчивается, но если нынешняя тенденция сохранится, французский и немецкий языки повторят судьбу ирландского и люксембургского: на них будут говорить или рьяные националисты, или только в кругу семьи.

9. В Америке развито венчурное финансирование.

В Америке легче создать стартап, потому что легче получить инвестиции. За пределами США сейчас существует несколько венчурных инвестиционных фондов, но стартапы финансируются не только венчурными фондами. Более важным источником являются средства частных инвесторов (бизнес-ангелов) - потому что они привлекаются на более ранних стадиях и носят более личный характер. Google, наверное, никогда бы не смог привлечь многомиллионные инвестиции венчурных фондов, если бы не получил 100000 долларов от Энди Бехтольшайма (Andy Bechtolsheim). Энди сумел помочь им, поскольку был одним из основателей Sun. В центрах сосредоточения стартапов такая схема постоянно повторяется. И именно это делает их центрами стартапов.

Приятная новость заключается в том, что для запуска процесса достаточно создать всего несколько удачных стартапов. И если основатели стартапов, разбогатев, останутся на месте, то они почти автоматически начнут инвестировать и вдохновлять новые стартапы.

Но, к сожалению, цикл создания стартапов довольно длителен. Должно пройти около пяти лет, прежде чем учредитель компании сможет финансировать новый стартап. И хотя правительство в состоянии создать местный венчурный фонд, вложив в него собственные средства и переманив управляющих из действующих компаний, бизнес-ангелы могут появиться только за счет органичного роста.

Между прочим, частные университеты США являются одной из причин доступности венчурного капитала. Вклады их попечительских советов составляют значительную часть средств венчурных фондов. Таким образом, еще одно преимущество частных университетов заключается в том, что существенная часть активов страны управляется компетентными инвесторами.

10. В Америке профессия выбирается динамически.

По сравнению с другими промышленно развитыми странами выбор карьеры в США является беспорядочным. К примеру, в Америке люди часто решают поступить в медучилище только после окончания колледжа. А вот в Европе выбор профессии происходит обычно уже в старших классах.

Европейский подход к выбору карьеры основан на мнении, что каждый человек склонен только к одному определенному виду деятельности. Эта идея сродни убеждению, что у каждого в жизни есть естественное предназначение. Если бы это было так, самым правильным было бы как можно раньше раскрыть предназначение каждого человека, чтобы он мог пройти соответствующее обучение.

В Штатах же выбор карьеры происходит более беспорядочно. Но экономика меняется все быстрее, и в итоге это становится скорее преимуществом, так же как динамическая типизация оказывается эффективнее для нечетко поставленных задач, чем статическая. Это особенно верно для стартапов. Маловероятно, что старшеклассник выберет профессию "основатель стартапа". Если опросить людей данного возраста, они предпочтут более консервативные виды деятельности. Выбор падет на всем понятные профессии инженеров, врачей или юристов.

Стартапы относятся к категории вещей, которые не планируются, поэтому у них больше шансов на возникновение в обществе, где карьеру можно выбрать "по ходу пьесы".

К примеру, теоретически задача аспирантуры заключается в том, чтобы научить вас проводить научные исследования. Но, к счастью, в США это правило не особо исполняется. Большинство людей в США идут в аспирантуру по информатике просто потому, что хотят углубить свое образование. Они еще не решили, чем займутся потом. Поэтому американская аспирантура порождает множество стартапов - аспиранты не чувствуют себя виноватыми за то, что не ушли с головой в науку.

Те, кого беспокоит американская "конкурентоспособность", зачастую предлагают увеличить финансирование государственных школ. Но, возможно, у слабости американских государственных школ есть скрытое преимущество. Они так плохи, что дети с нетерпением ждут поступления в колледж. Я, например, ждал; я знал, что изучаю настолько мало, что даже не знаю, какие варианты карьеры вообще возможны (не говоря уже о том, какой из них предпочтительнее). Это, конечно, невесело, но зато, по крайней мере, у вас не возникает предубеждения.

Поэтому, если бы мне предоставили выбор между плохими школами и хорошими университетами (как в США) и хорошими школами и плохими университетами (как в большинстве других развитых стран), я бы однозначно выбрал американскую систему. Пусть уж лучше все будут считать себя "поздним зажиганием", чем загубленным вундеркиндом.

Настрой.

В нашем списке подозрительно отсутствует еще один пункт: американский настрой. Считается, что американцы более предприимчивы и склонны к риску. Но эти качества присущи не только жителям Соединенных Штатов. Индийцы и китайцы тоже весьма предприимчивы - возможно, даже в большей степени, чем американцы.

Некоторые считают, что европейцы менее энергичны, но я в это не верю. Я считаю, что проблема европейцев не в недостатке решимости, а в нехватке наглядных примеров.

Даже в США самыми успешными учредителями стартапов являются технари, которых поначалу смущает сама идея основания собственной компании. И лишь единицы являются развязными экстравертами, каковыми представляются типичные американцы. Обычно они находят в себе достаточно сил для создания компании, лишь повстречавшись с теми, кто уже сделал это, и осознав, что подобное им тоже по силам.

Я думаю, что европейских хакеров удерживает лишь то, что они видят слишком мало успешных создателей стартапов. Подобное различие прослеживается даже в самих США. Студенты Стэнфорда предприимчивее студентов Йеля - но не из-за разницы в характерах, просто у студентов Йеля меньше наглядных примеров.

Я признаю, что в Европе и в США по-разному относятся к амбициям. В США можно открыто проявлять свои амбиции, тогда как в большинстве европейских стран это не принято. Однако недостаток амбициозности не является врожденной чертой европейцев; их предыдущие поколения были не менее честолюбивы, чем американцы. Что же произошло? Я предполагаю, что эта черта европейского характера была дискредитирована ужасными деяниями амбициозных людей в первой половине ХХ века. Теперь честолюбие под запретом. (Образ крайне амбициозного немца до сих пор вызывает определенные ассоциации, не правда ли?)

И было бы странно, если бы катастрофы ХХ века никак бы не повлияли на настрой европейцев. Чтобы оправиться от подобных событий и снова стать оптимистом, нужно время. Но честолюбие присуще самой человеческой природе. Постепенно это качество снова начнет проявляться.[6]

Как превзойти Америку.

С помощью подобного перечня я не хотел доказать, что Америка - идеальное место для возникновения стартапов. Это лучшее место на данный момент, но выборка слишком мала, а "данный момент" продолжается не так уж и долго. По исторической временной шкале мы сейчас имеем всего-навсего прототип.

Поэтому давайте взглянем на Силиконовую Долину как на конкурирующий продукт. Какими из ее недостатков вы можете воспользоваться? Как создать что-то, более привлекательное для пользователей? Пользователи, в данном случае, - это те ключевые несколько тысяч человек, которых вам нужно заманить в вашу "силиконовую долину".

Начнем с того, что Силиконовая Долина расположена слишком далеко от Сан-Франциско. Пало Альто, откуда все начиналось, находится примерно в тридцати милях от него, а современный центр Долины - более чем в сорока. В результате приезжающие работать в Силиконовую Долину сталкиваются с неприятным выбором: жить либо в самой долине в скучном пригороде, либо в Сан-Франциско и терять час на дорогу в один конец.

Идеальной была бы "долина", не просто расположенная рядом с оживленным городом, а оживленная сама по себе. И в этом отношении есть большой простор для улучшений. Пало Альто не так уж плох, но все возникшее после него является худшими образчиками узкополосной застройки (жилой застройки узкой полосы вдоль дорог, без каких-либо общественных мест - прим. перев.). Понять, насколько деморализует подобное окружение, можно по числу людей, готовых пожертвовать двумя часами в день на дорогу, лишь бы не жить там.

Еще одна сфера, в которой вы можете легко превзойти Силиконовую Долину - это общественный транспорт. Вдоль Долины проложена железная дорога, что весьма неплохо по американским меркам. Но японцы или европейцы сочли бы это признаком страны третьего мира.

Люди, которых вы хотите привлечь в свою "долину", предпочитают передвигаться на поездах, велосипедах и пешком... Поэтому, если хотите превзойти Америку, создайте город, где машины занимают последнее место. Американские города еще не скоро смогут решиться на это.

Приращение капитала.

Есть еще пара вещей в масштабах страны, необходимых для того, чтобы превзойти Америку. Первая из них - снижение налогов на приращение капитала. Иметь самый низкий подоходный налог не так уж важно: чтобы воспользоваться этим преимуществом, людям нужно будет переехать.[7] Но если различаются налоги на приращение капитала, то перемещаются активы, а не сами люди, поэтому изменения сказываются со скоростью рынка капитала. Чем ниже налог, тем выгоднее вкладывать деньги в акции растущих компаний, а не в недвижимость, облигации или акции, приносящие только дивиденды.

Поэтому если вы хотите стимулировать возникновение стартапов, необходимо снизить налог на приращение капитала. Политики при рассмотрении этого вопроса оказываются между двух огней: если они установят низкий налог на приращение капитала, их обвинят в предоставлении налоговых льгот богачам; если же налог будет высоким, они лишат растущие компании венчурных инвестиций. Как сказал однажды Гэлбрейт, суть политики - в выборе между неблагоприятным и гибельным. В ХХ веке многие политики склонялись к гибельным решениям; сейчас же они склоняются к решениям просто неблагоприятным.

Это может показаться странным, однако лидерами в данной области сейчас являются европейские страны наподобие Бельгии, где налог на приращение капитала равен нулю.

Иммиграция.

Еще одна сфера, в которой вы можете превзойти США, - грамотная иммиграционная политика. В этой области можно добиться значительных улучшений. Не забывайте, что "силиконовые долины" населены людьми.

Жители американской Силиконовой Долины прекрасно осознают недостатки иммиграционной службы (INS), но ничего не могут с этим поделать. Они - заложники системы.

Иммиграционной системой США никогда не руководили грамотно. А с 2001 года ко всему прочему добавилась еще и примесь паранойи. Какой процент умных людей, желающих попасть в Америку, сможет получить разрешение на въезд? Едва ли половина. Это означает, что, если вы создадите технологический центр, двери которого будут открыты для всех умных людей, вы тут же совершенно бесплатно привлечете более половины лучших мировых специалистов.

Иммиграционная политика США особенно не подходит для стартапов, поскольку она отражает модель трудоустройства 70-х годов. Предполагается, что у квалифицированных технарей есть высшее образование, и что работа означает трудоустройство в крупной компании.

Без высшего образования невозможно получить H1B - тип визы, которая обычно выдается программистам. Но требование, исключающее Стива Джобса, Билла Гейтса и Майкла Делла, нельзя считать адекватным. К тому же вы не можете получить визу для создания собственной компании - а только для наемной работы на кого-либо. Если же вы собираетесь претендовать на получение гражданства, со стартапом вообще лучше не связываться. Потому что если ваш работодатель обанкротится, вам придется начинать все сначала.

Иммиграционная политика США препятствует въезду большинства квалифицированных специалистов, а остальных направляет на непродуктивную работу. Превзойти ее несложно. Представьте, что получилось бы, если бы вы рассматривали иммиграцию как разновидность рекрутинга: если бы вы сознательно искали и привлекали в свою страну лучших специалистов.

Страна с правильной иммиграционной политикой получила бы огромное преимущество. В настоящий момент ваша страна может стать Меккой для умных людей просто благодаря иммиграционной системе, впускающей их в страну.

Верное направление.

Если разобраться, ничто из условий, необходимых для создания среды, способствующей концентрации стартапов, не потребует от вас особых жертв. Хорошие университеты? Пригодные для жизни города? Гражданские свободы? Гибкое трудовое законодательство? Иммиграционная политика, не препятствующая притоку умных людей? Налоги, поощряющие рост? Вам не придется рисковать разрушением страны, чтобы заполучить "силиконовую долину"; все эти вещи и сами по себе полезны.

И, конечно же, возникает вопрос: а можете ли вы себе позволить ничего не делать? Я вполне могу представить себе будущее, в котором базовым выбором честолюбивых молодых людей станет создание собственной компании, а не устройство на работу. Я, конечно, не уверен, что оно наступит, но все идет именно к этому. И если будущее будет таким, то страны, лишенные стартапов, останутся далеко позади прочих - подобно странам, пропустившим промышленную революцию.

Примечания

[1] Накануне промышленной революции Англия уже была самой богатой страной мира. Не знаю, уместно ли сравнение, но доход на душу населения в Англии 1750 года превышал доход на душу населения в Индии 1960 года. Филлис Дин, "Первая промышленная революция", изд-во Cambridge University Press, 1965.

[2] Однажды это уже случилось в Китае во времена правления династии Мин, когда страна по приказу правителя отказалась от индустриализации. Одно из преимуществ Европы заключалось в том, что в ней не было правительства, достаточно могущественного для принятия такого решения.

[3] Разумеется, Фейнман и Диоген принадлежали к родственным культурам, но даже более вежливый Конфуций не позволял навязывать себе чужой образ мыслей.

[4] По этой же причине попытки создания "силиконовой долины" в Израиле, наверное, также обречены на провал. Туда, напротив, перебираются только евреи, а шансы создать "силиконовую долину" из одних лишь евреев не выше, чем из одних лишь японцев. (Это замечание не относится к личным качествам вышеупомянутых народов, а касается только их численности: японцы составляют лишь 2% населения земного шара, а евреи - 0,2%)

[5] Согласно данным Всемирного банка требуемый от немецкой компании стартовый капитал составляет 47,6% от среднего годового дохода на душу населения. Ух. Всемирный банк, "Doing Business in 2006".

[6] Большую часть ХХ столетия европейцы вспоминали лето 1914 года как прекрасный сон. Но мне кажется, что точнее было бы назвать время после 1914 г. кошмаром, чем ассоциировать период до 1914 г. с мечтой. В 1914 г. европейцы тоже были преисполнены того оптимизма, который сейчас считается исключительно американской чертой характера.

[7] Проблемы начинают возникать при переходе налога через 50%-ный рубеж. После превышения данного порога люди начинают всерьез заниматься уклонением от налогов. Это происходит потому, что отдача от уклонения от налогов растет очень нелинейно (x/1-x для 0 < x < 1). Если ваш подоходный налог составляет 10%, то при переезде в Монако ваш доход увеличится на 11%, что даже не покроет увеличение расходов. Если же вы платите подоходный налог в размере 90%, в Монако ваш доход возрастет в 10 раз. А при налоге в 98% (который некоторое время взимался в Великобритании в 70-х годах) переезд в Монако принесет 50-кратное увеличение дохода. Очень похоже, что европейские правительства 70-х годов никогда не чертили подобных графиков.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

How to Be an Angel Investor

Оригинал

Март 2009

(Это эссе взято из выступления на AngelConf.)

Когда мы продали наш стартап в 1998 году, я подумал, что однажды займусь ангельским инвестированием. Семь лет спустя я все еще не начал. Я откладывал это дело, потому что оно казалось загадочным и сложным. Оказалось, что это проще, чем я ожидал, а также интереснее.

Та часть, которую я считал сложной, - механика инвестирования - на самом деле таковой не является. Вы даете стартапу деньги, а они дают вам акции. Скорее всего, вы получите либо привилегированные акции, то есть акции с дополнительными правами, например, вы сможете вернуть свои деньги первыми при продаже, либо конвертируемый долг, то есть (на бумаге) вы одалживаете компании деньги, а долг конвертируется в акции при следующем достаточно большом раунде финансирования. [1]

Иногда существуют незначительные тактические преимущества использования того или другого варианта. Оформление конвертируемого долга проще. Но на самом деле не имеет большого значения, какой из вариантов вы используете. Не тратьте много времени, беспокоясь о деталях условий сделки, особенно когда вы только начинаете инвестировать в ангелов. Так вы не выиграете в этой игре. Когда вы слышите, как люди говорят об успешном ангельском инвесторе, они не говорят: "Он получил 4-кратную ликвидационную привилегию". Они говорят: "Он инвестировал в Google".

Вот как вы выигрываете: инвестируя в правильные стартапы. Это настолько важнее всего остального, что я боюсь, что ввожу вас в заблуждение, говоря о других вещах.

Механика

Инвесторы-ангелы часто синдицируют сделки, что означает, что они объединяются для инвестирования на одинаковых условиях. В синдикате обычно есть "ведущий" инвестор, который согласовывает условия со стартапом. Но не всегда: иногда стартап собирает синдикат из инвесторов, которые обращаются к ним самостоятельно, а юрист стартапа занимается оформлением документов.

Самый простой способ начать заниматься ангельским инвестированием - найти друга, который уже занимается этим, и попытаться войти в его синдикат. Тогда все, что вам нужно будет делать, - это выписывать чеки.

Однако не думайте, что вам обязательно нужно вступать в синдикат. Это не так уж сложно сделать самому. Вы можете просто использовать стандартные документы серии АА, которые Wilson Sonsini и Y Combinator опубликовали в Интернете. Разумеется, вы должны попросить своего юриста все проверить. И у вас, и у стартапа должны быть юристы. Но юристы не должны создавать соглашение с нуля. [2]

Когда вы обсуждаете условия со стартапом, вас волнуют две цифры: сколько денег вы вкладываете и оценка компании. Оценка определяет, сколько акций вы получите. Если вы вложили 50 000 долларов в компанию с предварительной оценкой в 1 миллион долларов, то оценка после получения денег составит 1,05 миллиона долларов, и вы получите .05/1,05, или 4,76% акций компании.

Если позже компания привлечет больше денег, новый инвестор заберет часть компании у всех существующих акционеров, как это сделали вы. Если в следующем раунде они продадут 10% компании новому инвестору, ваши 4,76% уменьшатся до 4,28%.

Это нормально. Разводнение - это нормально. От плохого обращения с вами в будущих раундах вас обычно спасает то, что вы находитесь в одной лодке с основателями. Они не могут разбавить вас, не разбавив себя в такой же степени. И они не будут разбавлять себя, пока не окажутся в чистом выигрыше. Таким образом, теоретически, каждый следующий раунд инвестиций оставляет вас с меньшей долей в еще более ценной компании, пока после еще нескольких раундов вы не окажетесь с 0,5% компании в точке, где она выходит на IPO, и вы будете очень счастливы, потому что ваши $50 000 превратились в $5 млн. [3]

Соглашение, по которому вы инвестируете, должно содержать положения, позволяющие вам вносить средства в последующие раунды, чтобы сохранить свой процент. Таким образом, вы сами решаете, будете ли вы разбавлены. [4] Если дела у компании идут очень хорошо, то в конечном счете это произойдет, потому что в конце концов оценки станут настолько высокими, что для вас это уже не будет иметь смысла.

Сколько инвестирует ангел? Это очень разные суммы, от 10 000 долларов до сотен тысяч или в редких случаях даже миллионов. Очевидно, что верхняя граница - это общая сумма, которую хотят собрать основатели. Нижняя граница - 5-10% от общей суммы или $10 000, в зависимости от того, что больше. Типичный раунд ангелов в наши дни может составлять $150 000, собранных от 5 человек.

Оценка стоимости не так сильно варьируется. Редко можно увидеть оценку ниже полумиллиона или выше 4 или 5 миллионов. 4 миллиона - это уже территория венчурного капитала.

Как вы решаете, какую оценку предложить? Если вы участвуете в раунде, возглавляемом кем-то другим, эта проблема для вас решена. Но что делать, если вы инвестируете самостоятельно? Реального ответа нет. Не существует рационального способа оценить стартап на ранней стадии. Оценка отражает не что иное, как силу позиции компании на переговорах. Если вы им действительно нужны, либо потому что они отчаянно нуждаются в деньгах, либо потому что вы человек, который может им сильно помочь, они позволят вам инвестировать при низкой оценке. Если вы им не нужны, она будет выше. Вот и гадайте. Стартап может иметь не больше представлений о том, каким должно быть число, чем вы. [5]

В конечном итоге это не имеет большого значения. Когда ангелы зарабатывают много денег на сделке, это происходит не потому, что они инвестировали при оценке $1,5 млн вместо $3 млн. Это происходит потому, что компания действительно успешна.

Я не могу подчеркнуть это слишком сильно. Не зацикливайтесь на механике или условиях сделки. Все, о чем вы должны думать, - это о том, хороша ли компания.

(Аналогично, основатели также не должны зацикливаться на условиях сделки, а должны тратить свое время на размышления о том, как сделать компанию хорошей).

Есть и второй, менее очевидный компонент ангельских инвестиций: сколько от вас ожидается помощи стартапу. Как и сумма инвестиций, она может сильно варьироваться. Вы можете ничего не делать, если не хотите; вы можете быть просто источником денег. Или вы можете стать фактическим сотрудником компании. Просто убедитесь, что вы и стартап заранее договорились о том, как много вы будете для них делать.

По-настоящему горячие компании иногда предъявляют высокие требования к ангелам. Те, в кого все хотят инвестировать, практически проводят кастинг инвесторов и берут деньги только у тех, кто известен и/или будет много работать на них. Но не чувствуйте, что вам придется потратить много времени, иначе вы не сможете инвестировать в хорошие стартапы. Существует удивительное отсутствие корреляции между тем, насколько "горячей" является сделка стартапа, и тем, насколько хорошо он в итоге работает. Многие "горячие" стартапы в итоге проваливаются, а многие стартапы, которые никому не нравятся, в итоге добиваются успеха. Последние настолько отчаянно нуждаются в деньгах, что готовы взять их у кого угодно при низкой оценке". [6]

Выбор победителей

Было бы неплохо уметь выбирать победителей, не так ли? Часть ангельского инвестирования, которая оказывает наибольшее влияние на ваши доходы, - выбор правильных компаний - также является самой трудной. Поэтому вы должны практически игнорировать (точнее, архивировать, в смысле Gmail) все, что я вам рассказал до сих пор. Возможно, в какой-то момент вам придется к этому обратиться, но это не главный вопрос.

Главный вопрос - это выбор правильных стартапов. Что "Сделать что-то нужное людям" - это для стартапов, "Выбрать правильные стартапы" - это для инвесторов. В сочетании они дают результат: "Выбирайте стартапы, которые сделают то, что нужно людям".

Как это сделать? Это не так просто, как выбрать стартапы, которые уже делают что-то дико популярное. К тому времени для ангелов будет уже слишком поздно. Венчурные фонды уже займутся ими. Как ангел, вы должны выбирать стартапы до того, как они станут хитом - либо потому, что они сделали что-то великое, но пользователи еще не поняли этого, как Google на раннем этапе, либо потому, что они все еще находятся на расстоянии одной-двух итераций от большого хита, как Paypal, когда они делали программное обеспечение для перевода денег между КПК.

Чтобы быть хорошим инвестором-ангелом, вы должны хорошо оценивать потенциал. Вот к чему все сводится. Венчурные инвесторы могут быть быстрыми последователями. Большинство из них не пытаются предсказать, что победит. Они просто стараются быстро заметить, когда что-то уже выигрывает. Но ангелы должны уметь предсказывать". [7]

Интересным следствием этого факта является то, что есть много людей, которые никогда не делали ангельских инвестиций, но уже являются лучшими ангельскими инвесторами, чем они думают. Тот, кто ничего не смыслит в механике венчурного финансирования, но знает, как выглядит успешный основатель стартапа, на самом деле намного опережает человека, который знает терминологию досконально, но думает, что слово "хакер" означает того, кто взламывает компьютеры. Если вы можете распознавать хороших основателей стартапов, сопереживая им - если вы оба резонируете на одной частоте - то, возможно, вы уже лучше подбираете стартапы, чем средний профессиональный венчурный инвестор". [8]

Пол Буххайт, например, начал заниматься ангельским инвестированием примерно через год после меня, и он практически сразу стал так же хорош в выборе стартапов, как и я. Мой дополнительный год опыта был ошибкой округления по сравнению с нашей способностью сопереживать основателям.

Что делает хорошего основателя? Если бы существовало слово, означающее противоположность слову "незадачливый", то это было бы именно оно. Плохие основатели кажутся незадачливыми. Они могут быть умными или не очень, но так или иначе события захлестывают их, они падают духом и сдаются. Хорошие основатели заставляют все происходить так, как они хотят. Это не значит, что они заставляют все происходить заранее определенным образом. Хорошие основатели имеют здоровое уважение к реальности. Но они неустанно изобретательны. Это самое близкое к противоположности понятия "незадачливый". Вы хотите финансировать людей, которые неустанно изобретательны.

Обратите внимание, мы начали говорить о вещах, а теперь говорим о людях. Между инвесторами постоянно ведутся споры о том, что важнее - люди или идея, а точнее, рынок. Некоторые, например Рон Конвей, говорят, что важны люди - идея будет меняться, но люди являются основой компании. В то время как Марк Андреессен говорит, что он поддержит хороших основателей на горячем рынке, а не великих основателей на плохом. [9]

Эти две позиции не так далеки друг от друга, как кажется, потому что хорошие люди находят хорошие рынки. Билл Гейтс, вероятно, стал бы очень богатым, даже если бы IBM не подбросила ему на колени стандарт ПК.

Я много думал о разногласиях между инвесторами, которые предпочитают делать ставки на людей, и теми, кто предпочитает делать ставки на рынки. Удивительно, что они вообще существуют. Можно было бы ожидать, что мнения сходятся в большей степени.

Но мне кажется, я понял, в чем дело. Три наиболее известных мне человека, которые отдают предпочтение рынкам, - это Марк, Джавед Карим и Джо Краус. И все трое из них в своих стартапах, по сути, влетели в термальную зону: они попали на рынок, который рос так быстро, что им было просто не угнаться за ним. Такой опыт трудно игнорировать. К тому же я думаю, что они недооценивают себя: они вспоминают, как легко им было оседлать этот огромный термальный поток, и думают: "Любой мог бы это сделать". Но это не так; они не обычные люди.

Поэтому, как инвестор-ангел, я думаю, что вы должны следовать примеру Рона Конвея и делать ставку на людей. Термальные волны случаются, да, но никто не может их предсказать - даже основатели, и уж точно не вы как инвестор. И только хорошие люди могут оседлать термальные волны, если они все же возникнут.

Поток сделок

Конечно, вопрос о том, как выбирать стартапы, предполагает, что у вас есть стартапы, между которыми нужно выбирать. Как их найти? Это еще одна проблема, которую решают за вас синдикаты. Если вы участвуете в инвестициях друзей, вам не нужно искать стартапы.

Проблема не в том, чтобы найти стартапы, а в том, чтобы найти поток достаточно качественных стартапов. Традиционный способ сделать это - через контакты. Если вы дружите со многими инвесторами и основателями, они будут направлять сделки в вашу сторону. Долина в основном работает на рекомендациях. И как только вы станете известны как надежный, полезный инвестор, люди будут направлять к вам множество сделок. Я, конечно, так и сделаю.

Есть и более новый способ поиска стартапов - приходить на такие мероприятия, как Demo Day в Y Combinator, где партия недавно созданных стартапов одновременно представляет себя инвесторам. Мы проводим два Демо-дня в год - один в марте и один в августе. По сути, это массовые рефералы.

Но на такие мероприятия, как Demo Day, приходится лишь малая часть встреч между стартапами и инвесторами. Личное обращение все еще остается самым распространенным путем. Поэтому, если вы хотите узнать о новых стартапах, лучший способ сделать это - получить много рефералов.

Лучший способ получить много рекомендаций - инвестировать в стартапы. Каким бы умным и милым вы ни казались, инсайдеры не захотят присылать вам рекомендации, пока вы не докажете свою состоятельность, сделав пару инвестиций. Некоторые умные и приятные парни оказываются взбалмошными инвесторами, требующими большого обслуживания. Но как только вы зарекомендуете себя как хороший инвестор, поток сделок, как они это называют, быстро возрастет как в качественном, так и в количественном отношении. В крайнем случае, для такого человека, как Рон Конвей, он практически идентичен потоку сделок во всей Долине.

Так что если вы хотите серьезно инвестировать, способ начать - это опираться на существующие связи, быть хорошим инвестором в стартапы, с которыми вы знакомитесь таким образом, и в конечном итоге вы запустите цепную реакцию. Хорошие инвесторы - редкость, даже в Кремниевой долине. На всю Долину, вероятно, приходится не более пары сотен серьезных ангелов, и все же они, вероятно, являются самым важным ингредиентом, который делает Долину такой, какая она есть. Ангелы - это ограничивающий реагент в формировании стартапов.

Если в Долине всего пара сотен серьезных ангелов, то, решив стать одним из них, вы можете в одиночку сделать конвейер для стартапов в Кремниевой долине значительно шире. Это просто потрясающе.

Быть хорошим

Как стать хорошим инвестором-ангелом? Прежде всего, нужно быть решительным. Когда мы говорим с учредителями о хороших и плохих инвесторах, одним из способов описания хороших инвесторов является фраза "он выписывает чеки". Это не значит, что инвестор говорит "да" всем подряд. Это далеко не так. Это значит, что он быстро принимает решение и доводит его до конца. Вы можете подумать, как это может быть трудно? Вы увидите, когда попробуете. Из природы ангельского инвестирования следует, что решения принимаются с трудом. Вы должны угадать на ранней стадии, на стадии, когда самые многообещающие идеи еще кажутся нелогичными, потому что если бы они были очевидно хороши, венчурные компании уже финансировали бы их.

Предположим, сейчас 1998 год. Вы сталкиваетесь со стартапом, основанным парой аспирантов. Они говорят, что собираются работать над поиском в Интернете. Поиском уже занимается куча крупных публичных компаний. Как эти аспиранты могут конкурировать с ними? И вообще, имеет ли поиск значение? Все поисковые системы пытаются заставить людей начать называть их "порталами". Почему вы хотите инвестировать в стартап, управляемый парой никчемных людей, которые пытаются конкурировать с крупными, агрессивными компаниями в области, которую они сами объявили устаревшей? И все же аспиранты кажутся довольно умными. Что же делать?

Есть один хитрый способ быть решительным, когда вы неопытны: уменьшайте размер своих инвестиций до тех пор, пока они не станут такой суммой, которую вы не будете сильно переживать из-за потери. Для каждого богатого человека (вам, вероятно, не стоит пробовать инвестировать в ангелов, если вы не считаете себя богатым) найдется некоторая сумма, потерять которую будет безболезненно, хотя и досадно. Пока вы не почувствуете себя комфортно, не вкладывайте больше этой суммы в один стартап.

Например, если у вас есть 5 миллионов долларов в инвестируемых активах, то потерять 15 000 долларов будет безболезненно (хотя и неприятно). Это менее 0,3% от вашей чистой стоимости. Поэтому начните с 3-4 инвестиций по $15 000. Ничто так не научит вас инвестированию в ангелов, как опыт. Отнеситесь к первым нескольким инвестициям как к образовательным расходам. 60 000 долларов - это меньше, чем многие программы магистратуры. К тому же вы получите долю в капитале.

Что действительно не круто, так это быть стратегически нерешительным: оттягивать основателей, пытаясь собрать больше информации о траектории развития стартапа. [10] Всегда есть соблазн сделать это, потому что у вас так мало информации, но вы должны сознательно сопротивляться этому. В долгосрочной перспективе вам выгодно быть хорошим.

Другой компонент хорошего ангельского инвестора - это просто быть хорошим человеком. Ангельское инвестирование - это не бизнес, где вы зарабатываете деньги, обманывая людей. Стартапы создают богатство, а создание богатства - это не игра с нулевой суммой. Никто не должен проиграть, чтобы вы выиграли. На самом деле, если вы плохо обращаетесь с основателями, в которых инвестируете, они будут просто деморализованы, а компания будет работать хуже. Кроме того, ваши рефералы иссякнут. Поэтому я рекомендую быть хорошим.

Самые успешные инвесторы-ангелы, которых я знаю, в основном хорошие люди. Как только они инвестируют в компанию, все, что они хотят сделать, это помочь ей. И они будут помогать тем, в кого они еще не инвестировали. Когда они делают одолжения, они, кажется, не следят за ними. Это слишком накладно. Они просто стараются помочь всем и полагают, что добро каким-то образом вернется к ним. Эмпирически кажется, что это работает.

Примечания

[1] Конвертируемый долг может быть либо ограничен определенной оценкой, либо может быть выпущен с дисконтом к любой оценке, которая окажется на момент конвертации. Например, конвертируемый долг с дисконтом в 30% означает, что при конвертации вы получаете акции, как если бы вы инвестировали на 30% ниже оценки. Это может быть полезно в тех случаях, когда вы не можете или не хотите выяснять, какой должна быть оценка. Вы оставляете это на усмотрение следующего инвестора. С другой стороны, многие инвесторы хотят точно знать, что они получают, поэтому они будут выпускать конвертируемый долг только с лимитом.

[2] Самая дорогая часть создания соглашения с нуля - это не написание соглашения, а препирательства по несколько сотен долларов в час по поводу деталей. Вот почему документы серии АА нацелены на золотую середину. Вы можете просто начать с компромисса, которого вы достигли бы после множества переговоров туда-сюда.

Когда вы финансируете стартап, оба ваших юриста должны быть специалистами по стартапам. Не используйте для этого обычных корпоративных юристов. Их неопытность заставляет их перестраиваться: они будут создавать огромные, слишком сложные соглашения и часами спорить о несущественных вещах.

В Долине лучшими юридическими фирмами для стартапов являются Wilson Sonsini, Orrick, Fenwick & West, Gunderson Dettmer и Cooley Godward. В Бостоне лучшими являются Goodwin Procter, Wilmer Hale и Foley Hoag.

[3] Ваш пробег может варьироваться.

[4] Эти положения против разводнения также защищают вас от таких уловок, как попытка последующего инвестора украсть компанию путем проведения еще одного раунда, в котором компания оценивается в $1. Если сделку за вас ведет компетентный юрист, специализирующийся на стартапах, вы будете защищены от таких уловок на начальном этапе. Но это может стать проблемой позже. Если крупная венчурная компания захочет инвестировать в стартап после вас, она может попытаться заставить вас снять защиту от размывания. И если они это сделают, стартап будет давить на вас, чтобы вы согласились. Они скажут вам, что если вы не согласитесь, то погубите их сделку с венчурной компанией. Я рекомендую вам решить эту проблему путем заключения джентльменского соглашения с основателями: заранее договоритесь с ними, что вы не собираетесь отказываться от защиты от размывания. Затем они сами должны сообщить об этом венчурным инвесторам на ранней стадии.

Причина, по которой вы не хотите отказываться от них, заключается в следующем сценарии. Венчурные инвесторы рекапитализируют компанию, то есть предоставляют ей дополнительное финансирование при нулевой оценке до размещения. Это уничтожает существующих акционеров, включая вас и основателей. Затем они предоставляют основателям множество опционов, потому что им нужно, чтобы они остались, но вы не получаете ничего.

Очевидно, что это не очень приятный поступок. Такое случается нечасто. Известные венчурные инвесторы не стали бы рекапитализировать компанию только для того, чтобы украсть несколько процентов у ангела. Но здесь есть определенный континуум. У менее порядочного венчурного инвестора низшего уровня может возникнуть соблазн сделать это, чтобы украсть большой кусок акций.

Я не говорю, что вы всегда должны категорически отказываться от защиты от размывания. Все является предметом переговоров. Если вы являетесь частью мощного синдиката, вы можете отказаться от юридических мер защиты и положиться на социальные. Например, если вы инвестируете в сделку, возглавляемую таким "большим ангелом", как Рон Конвей, вы достаточно хорошо защищены от плохого обращения, потому что любой венчурный инвестор дважды подумает, прежде чем перечить ему. Такая защита - одна из причин, по которой ангелы любят инвестировать в синдикаты.

[5] Не инвестируйте так много или при такой низкой оценке, чтобы в итоге получить слишком большую долю в стартапе, если только вы не уверены, что ваши деньги будут последними, которые им когда-либо понадобятся. Инвесторы более поздних стадий не будут вкладывать деньги в компанию, если у основателей не осталось достаточно капитала, чтобы мотивировать их. Недавно я разговаривал с одним венчурным инвестором, который сказал, что встречался с компанией, которая ему очень понравилась, но он отказал им, потому что инвесторы уже владели более чем половиной ее акций. Эти инвесторы, вероятно, думали, что поступили очень умно, получив такой большой кусок акций этой желанной компании, но на самом деле они сами себя подставили под удар.

[6] В любой момент времени я знаю как минимум 3-4 выпускников YC, которые, по моему мнению, добьются большого успеха, но в финансовом отношении работают на парах, потому что инвесторы еще не поняли, что они делают. (И нет, к сожалению, я не могу сказать вам, кто они. Я не могу направить стартап к инвестору, которого не знаю).

[7] Есть венчурные инвесторы, которые могут прогнозировать, а не реагировать. Неудивительно, что это самые успешные из них.

[8] С моей стороны несколько подло так говорить, потому что средний венчурный инвестор теряет деньги. Это одна из самых удивительных вещей, которые я узнал о венчурном бизнесе, работая в Y Combinator. Лишь небольшая часть венчурных компаний даже имеет положительную доходность. Остальные существуют для того, чтобы удовлетворить спрос управляющих фондами на венчурный капитал как класс активов. Узнав это, я многое понял о некоторых венчурных инвесторах, с которыми я столкнулся, когда мы работали над Viaweb".

[9] Венчурные инвесторы также обычно говорят, что предпочитают великие рынки великим людям. Но на самом деле они говорят, что им нужно и то, и другое. Они настолько избирательны, что рассматривают только отличных людей. Поэтому, когда они говорят, что для них важнее всего большие рынки, они имеют в виду, что именно так они выбирают между отличными людьми".

[10] Основателям справедливо не нравится тот тип инвестора, который говорит, что заинтересован в инвестировании, но не хочет руководить. Бывают обстоятельства, когда это приемлемое оправдание, но чаще всего это означает: "Нет, но если вы окажетесь выгодной сделкой, я хочу иметь возможность задним числом заявить, что я сказал "да"".

Если вам нравится стартап настолько, чтобы инвестировать в него, инвестируйте в него. Просто используйте стандартные условия серии АА и выпишите им чек.

Комментарий к этому эссе.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Default Alive or Default Dead?

Оригинал

Октябрь 2015

Когда я разговариваю со стартапом, который работает более 8 или 9 месяцев, первое, что я хочу узнать, почти всегда одно и то же. Если предположить, что их расходы остаются неизменными, а рост доходов - таким, каким он был в течение последних нескольких месяцев, смогут ли они выйти на прибыльность на оставшиеся деньги? Или, говоря более драматично, по умолчанию они живут или умирают?

Удивительно то, как часто сами основатели не знают этого. Половина основателей, с которыми я общаюсь, не знают, живы они по умолчанию или мертвы по умолчанию.

Если вы относитесь к их числу, Тревор Блэквелл сделал удобный калькулятор, с помощью которого вы можете это выяснить.

Причина, по которой я хочу сначала узнать, жив стартап по умолчанию или мертв, заключается в том, что от ответа зависит весь дальнейший разговор. Если компания по умолчанию жива, мы можем поговорить о новых амбициозных вещах, которые они могут сделать. Если же она по умолчанию мертва, то, скорее всего, нам нужно поговорить о том, как ее спасти. Мы знаем, что текущая траектория развития заканчивается плохо. Как они могут сойти с этой траектории?

Почему так мало основателей знают, живы они по умолчанию или мертвы по умолчанию? Главным образом, я думаю, потому что они не привыкли спрашивать об этом. Этот вопрос не имеет смысла задавать на ранних этапах, так же как не имеет смысла спрашивать трехлетнего ребенка, как он планирует обеспечивать себя. Но по мере взросления компании вопрос превращается из бессмысленного в критический. Такой переход часто застает людей врасплох.

Я предлагаю следующее решение: вместо того, чтобы слишком поздно начинать спрашивать, жив вы по умолчанию или мертв по умолчанию, начните спрашивать слишком рано. Трудно сказать, когда именно вопрос поменяет полярность. Но, вероятно, не так уж опасно начинать беспокоиться слишком рано о том, что вы по умолчанию мертвы, в то время как очень опасно начинать беспокоиться слишком поздно.

Причина в феномене, о котором я писал ранее: фатальное защемление. Фатальное защемление - это дефолтная смерть + медленный рост + недостаточно времени для исправления ситуации. И основатели попадают в нее, не понимая, что именно туда они и направляются.

Есть еще одна причина, по которой основатели не спрашивают себя, живы ли они по умолчанию или мертвы по умолчанию: они полагают, что привлечь больше денег будет легко. Но это предположение часто бывает ложным, и, что еще хуже, чем больше вы от него зависите, тем более ложным оно становится.

Возможно, это поможет отделить факты от надежд. Вместо того чтобы думать о будущем с туманным оптимизмом, четко разделите компоненты. Скажите: "Мы по умолчанию мертвы, но рассчитываем, что нас спасут инвесторы". Возможно, когда вы это скажете, это вызовет в вашей голове те же сигналы тревоги, что и в моей. И если вы включите тревогу достаточно рано, то, возможно, вам удастся избежать смертельного удара.

Было бы безопасно быть мертвым по умолчанию, если бы вы могли рассчитывать на то, что вас спасут инвесторы. Как правило, их интерес зависит от темпов роста. Если у вас быстрый рост доходов, скажем, более чем в 5 раз в год, вы можете рассчитывать на интерес инвесторов, даже если вы не прибыльны. [1] Но инвесторы настолько непостоянны, что вы никогда не сможете сделать больше, чем просто начать рассчитывать на них. Иногда что-то в вашем бизнесе отпугивает инвесторов, даже если ваш рост очень высок. Поэтому, каким бы хорошим ни был ваш рост, вы никогда не можете рассматривать привлечение средств не более чем план А. У вас всегда должен быть и план Б: вы должны точно знать (то есть записать), что вам нужно сделать, чтобы выжить, если вы не сможете привлечь больше денег, и когда именно вам придется перейти к плану Б, если план А не работает.

В любом случае, быстрый рост и дешевый бизнес - это далеко не та резкая дихотомия, которую многие основатели считают таковой. На практике существует удивительно мало связи между тем, сколько стартап тратит, и тем, как быстро он растет. Когда стартап растет быстро, это, как правило, связано с тем, что его продукт попадает в точку, в смысле удовлетворяет какую-то большую потребность. Когда стартап много тратит, это обычно связано с тем, что продукт дорого разрабатывать или продавать, или просто потому, что он расточителен.

Если вы внимательны, то сейчас вы спросите не только о том, как избежать смертельного удара, но и о том, как избежать смерти по умолчанию. Это просто: не нанимайте слишком быстро. Слишком быстрый найм - это, безусловно, самая большая причина гибели стартапов, которые привлекают деньги. [2]

Основатели говорят себе, что им нужно нанимать сотрудников, чтобы расти. Но большинство из них скорее переоценивают эту необходимость, чем недооценивают. Почему? Отчасти потому, что предстоит сделать очень много работы. Наивные основатели думают, что если они просто наймут достаточное количество людей, то все будет сделано. Отчасти потому, что у успешных стартапов много сотрудников, поэтому кажется, что именно так и нужно поступать, чтобы быть успешным. На самом деле большой штат успешных стартапов, вероятно, является скорее следствием роста, чем его причиной. И отчасти потому, что когда у основателей медленный рост, они не хотят сталкиваться с тем, что обычно является истинной причиной: продукт недостаточно привлекателен.

Кроме того, основатели, которые только что привлекли деньги, часто поощряются венчурными фондами, которые их финансировали, к избыточному найму. Стратегии "убить или вылечить" оптимальны для венчурных компаний, потому что они защищены эффектом портфеля. Венчурные инвесторы хотят взорвать вас, в том или ином смысле этого слова. Но у основателя компании другие стимулы. Вы, прежде всего, хотите выжить. [3]

Вот распространенный способ, которым умирают стартапы. Они делают что-то в меру привлекательное и имеют приличный начальный рост. Они довольно легко привлекают первый раунд, потому что основатели кажутся умными, а идея звучит правдоподобно. Но поскольку продукт привлекателен лишь в малой степени, рост идет хорошо, но не отлично. Основатели убеждают себя, что нанять кучу людей - это способ увеличить рост. Их инвесторы соглашаются. Но (поскольку продукт лишь умеренно привлекателен) рост так и не наступает. Теперь у них быстро заканчивается взлетная полоса. Они надеются, что дальнейшие инвестиции спасут их. Но поскольку у них высокие расходы и медленный рост, они стали непривлекательными для инвесторов. Они не могут привлечь больше средств, и компания погибает.

Компании следовало бы заняться решением фундаментальной проблемы: продукт привлекателен лишь в малой степени. Наем людей редко является способом решения этой проблемы. Чаще всего это только усугубляет проблему. На этой ранней стадии продукт должен больше развиваться, чем "достраиваться", а это обычно легче сделать с меньшим количеством людей". [4]

Вопрос о том, живы ли вы по умолчанию или мертвы по умолчанию, может спасти вас от этого. Возможно, тревожные звоночки, которые он вызывает, будут противодействовать силам, толкающим вас к избыточному найму. Вместо этого вы будете вынуждены стремиться к росту другими способами. Например, делая то, что не масштабируется, или переделывая продукт так, как это могут сделать только основатели. И для многих, если не для большинства стартапов, эти пути роста будут теми, которые действительно работают.

Airbnb ждала 4 месяца после привлечения денег в конце Y Combinator, прежде чем нанять своего первого сотрудника. За это время основатели ужасно перетрудились. Но они работали, превращая Airbnb в удивительно успешный организм, которым она является сейчас.

Примечания

[1] Резкий рост использования также заинтересует инвесторов. Доход в конечном итоге будет постоянно кратен использованию, поэтому рост использования на х% предсказывает рост дохода на х%. Но на практике инвесторы не учитывают только прогнозируемый доход, поэтому, если вы измеряете использование, вам нужны более высокие темпы роста, чтобы произвести впечатление на инвесторов.

[2] Стартапы, которые не привлекают деньги, спасаются от слишком быстрого найма, потому что не могут себе этого позволить. Но это не означает, что вы должны избегать привлечения денег, чтобы избежать этой проблемы, так же как и то, что полное воздержание - единственный способ не стать алкоголиком.

[3] Я не удивлюсь, если тенденция венчурных инвесторов подталкивать основателей к чрезмерному найму сотрудников не в их собственных интересах. Они не знают, сколько компаний, погибших из-за перерасхода средств, могли бы добиться хороших результатов, если бы выжили. Я полагаю, что значительное число".

[4] Прочитав проект, Сэм Альтман написал:

"Я думаю, вам следует более четко сформулировать вопрос о найме. Я думаю, будет примерно правильно сказать, что самые успешные компании YC никогда не были самыми быстрыми в найме, и одним из признаков великого основателя является способность противостоять этому желанию."

Пол Буххайт добавляет:

"Связанная с этим проблема, которую я часто вижу, - преждевременное масштабирование: основатели берут небольшой бизнес, который на самом деле не работает (плохая экономика единицы продукции, как правило), а затем расширяют его, потому что хотят добиться впечатляющих цифр роста. Это похоже на чрезмерный наем персонала, так как в этом случае бизнес гораздо труднее исправить, когда он становится большим, к тому же они быстро теряют деньги".

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Apple's Mistake

Оригинал

Ноябрь 2009

Я не думаю, что Apple осознает, насколько сильно сломан процесс утверждения App Store. Или, скорее, я не думаю, что они понимают, насколько важно, что он сломан.

То, как Apple управляет App Store, повредило их репутации среди программистов больше, чем все остальное, что они когда-либо делали. Раньше их репутация у программистов была отличной. Раньше самой распространенной жалобой на Apple было то, что поклонники слишком некритично восхищались ими. App Store изменил это. Теперь многие программисты стали считать Apple злом.

Сколько процентов репутации, которую Apple когда-то занимала у программистов, они потеряли из-за App Store? Треть? Половину? И это только пока. App Store - это постоянная утечка кармы.

Как Apple попала в эту ситуацию? Их фундаментальная проблема заключается в том, что они не понимают, что такое программное обеспечение.

Они относятся к приложениям для iPhone так же, как к музыке, которую они продают через iTunes. Apple - это канал; пользователь принадлежит им; если вы хотите привлечь пользователей, делайте это на их условиях. Звукозаписывающие лейблы согласились, но неохотно. Но эта модель не работает для программного обеспечения. Невозможно, чтобы посредник владел пользователем. Бизнес программного обеспечения понял это в начале 1980-х годов, когда такие компании, как VisiCorp, показали, что хотя слова "программное обеспечение" и "издатель" подходят друг другу, основополагающие понятия не совпадают. Программное обеспечение не похоже на музыку или книги. Оно слишком сложно для того, чтобы третья сторона выступала в качестве посредника между разработчиком и пользователем. И все же именно этим Apple пытается стать с помощью App Store: издателем программного обеспечения. И особенно чрезмерный, с прихотливыми вкусами и жестко навязываемым стилем.

Если публикация программного обеспечения не работала в 1980 году, то сейчас, когда разработка программного обеспечения превратилась из небольшого количества крупных релизов в постоянный поток мелких, она работает еще хуже. Но в Apple этого тоже не понимают. Их модель разработки продуктов основана на аппаратном обеспечении. Они работают над чем-то, пока не решат, что оно готово, а затем выпускают его. С аппаратным обеспечением так и нужно поступать, но поскольку программное обеспечение так легко изменить, его дизайн может выиграть от эволюции. Стандартный способ разработки приложений сейчас - это быстрый запуск и итерации. Это означает, что это катастрофа - иметь длительные, случайные задержки при выпуске новой версии.

По-видимому, Apple считает, что разработчики должны быть более осторожны при отправке новой версии в App Store. Они бы так и сказали. Но как бы ни были они могущественны, они не настолько могущественны, чтобы повернуть вспять эволюцию технологий. Программисты используют launch-fast-and-iterate не из лени. Они используют их, потому что это дает наилучшие результаты. Препятствуя этому процессу, Apple заставляет их делать плохую работу, а программисты ненавидят это не меньше, чем Apple.

Как бы Apple понравилось, если бы при обнаружении серьезной ошибки в OS X, вместо того чтобы сразу выпустить обновление программного обеспечения, им пришлось бы отправлять свой код посреднику, который просидел бы над ним месяц, а затем отклонил бы его, потому что в нем была бы иконка, которая им не нравилась?

Нарушая процесс разработки программного обеспечения, Apple добивается обратного тому, что задумала: версия приложения, доступная в настоящее время в App Store, как правило, оказывается старой и глючной. Один разработчик сказал мне:

1. В результате их процесса App Store полон полуготовых приложений. Я почти каждый день создаю новую версию, которую выпускаю для бета-пользователей. Версия в App Store кажется старой и дрянной. Я уверен, что многие разработчики чувствуют себя так же: Одна эмоция - "Я не очень горжусь тем, что есть в App Store", и она сочетается с эмоцией "Действительно, это вина Apple".

Другой написал:

1. Я считаю, что они думают, что их процесс одобрения помогает пользователям, обеспечивая качество. На самом деле, такие ошибки, как наша, постоянно проскакивают, а затем может потребоваться 4-8 недель, чтобы получить одобрение на исправление ошибки, в результате чего пользователи думают, что приложения для iPhone иногда просто не работают. Что еще хуже для Apple, эти приложения прекрасно работают на других платформах, где процесс утверждения происходит незамедлительно.

На самом деле я полагаю, что у Apple есть и третье заблуждение: что все жалобы на одобрение App Store не являются серьезной проблемой. Они должны слышать жалобы разработчиков. Но партнеры и поставщики всегда жалуются. Если бы они не жаловались, это был бы плохой знак; это означало бы, что вы слишком легко с ними обращаетесь. Тем временем iPhone продается лучше, чем когда-либо. Так зачем им что-то исправлять?

Им сходит с рук плохое обращение с разработчиками в краткосрочной перспективе, потому что они делают такое отличное оборудование. Пару дней назад я купил новый 27-дюймовый iMac. Он потрясающий. Экран слишком блестящий, а диск на удивление громкий, но он настолько прекрасен, что вы не можете заставить себя переживать.

Так что я купил его, но впервые я купил его с опасениями. Я чувствовал себя так, как чувствовал бы, покупая что-то, сделанное в стране с плохими показателями по правам человека. Это было что-то новое. Раньше, когда я покупал вещи от Apple, это было сплошное удовольствие. О, Боже! Они делают такие замечательные вещи. В этот раз это было похоже на фаустовскую сделку. Они делают такие замечательные вещи, но они такие засранцы. Действительно ли я хочу поддерживать эту компанию?

Должна ли компания Apple заботиться о том, что думают люди вроде меня? Какая разница, если они оттолкнут небольшое меньшинство своих пользователей?

Есть несколько причин, по которым их это должно волновать. Первая заключается в том, что эти пользователи - те люди, которых они хотят видеть в качестве сотрудников. Если ваша компания кажется злой, лучшие программисты не будут работать у вас. Это сильно навредило Microsoft, начиная с 90-х годов. Программисты стали стесняться работать в ней. Это было похоже на продажу. Когда люди из Microsoft разговаривали с другими программистами и упоминали о том, где они работают, было много самоуничижительных шуток о том, что они перешли на темную сторону. Но настоящей проблемой для Microsoft было не смущение людей, которых они наняли. Это были люди, которых они так и не взяли. И знаете, кто их нанял? Google и Apple. Если Microsoft была Империей, то они были Альянсом повстанцев. И именно потому, что они наняли больше лучших людей, Google и Apple сегодня работают намного лучше, чем Microsoft.

Почему программисты так трепетно относятся к морали своих работодателей? Отчасти потому, что они могут себе это позволить. Лучшие программисты могут работать там, где захотят. Они не обязаны работать в компании, к которой у них есть претензии.

Но другая причина суетливости программистов, как мне кажется, заключается в том, что зло порождает глупость. Организация, которая побеждает, используя власть, начинает терять способность побеждать, делая лучшую работу. А умному человеку неинтересно работать в месте, где побеждают не лучшие идеи. Я думаю, что причина, по которой компания Google так охотно взяла на вооружение принцип "Не будь злым", заключалась не столько в том, чтобы произвести впечатление на внешний мир, сколько в том, чтобы защититься от высокомерия. [1]

Пока что это сработало для Google. Они стали более бюрократичными, но в остальном, похоже, остались верны своим первоначальным принципам. В случае с Apple это кажется не столь очевидным. Когда вы сейчас смотрите на знаменитую рекламу 1984 года, вам легче представить Apple в роли диктатора на экране, чем женщину с молотком. [2] На самом деле, если прочитать речь диктатора, то она звучит очень похоже на пророчество о App Store.

1. Мы одержали победу над беспринципным распространением фактов.

1. Впервые за всю историю мы создали сад чистой идеологии, где каждый работник может цвести в безопасности от вредителей противоречивых и запутанных истин.

Другая причина, по которой Apple должна заботиться о том, что думают о них программисты, заключается в том, что когда вы продаете платформу, разработчики делают или ломают вас. Если кто и должен это знать, то Apple. VisiCalc сделал Apple II.

А программисты создают приложения для платформ, которые они используют. Большинство приложений - большинство стартапов, вероятно, - вырастают из личных проектов. Так было и с самой Apple. Apple создавала микрокомпьютеры, потому что именно этого хотел для себя Стив Возняк. Он не мог позволить себе мини-компьютер. [3] Microsoft тоже начинала с создания интерпретаторов для маленьких микрокомпьютеров, потому что Билл Гейтс и Пол Аллен были заинтересованы в их использовании. Это редкий стартап, который не создает что-то, чем пользуются его основатели.

Главная причина, по которой существует так много приложений для iPhone, заключается в том, что у многих программистов есть iPhone. Они могут знать, потому что прочитали об этом в статье, что Blackberry занимает такую-то и такую-то долю рынка. Но на практике это выглядит так, как будто RIM не существует. Если они собираются что-то создавать, они хотят иметь возможность использовать это сами, а это означает создание приложения для iPhone.

Поэтому программисты продолжают разрабатывать приложения для iPhone, несмотря на то, что Apple продолжает плохо с ними обращаться. Они похожи на человека, застрявшего в жестоких отношениях. Их так тянет к iPhone, что они не могут уйти. Но они ищут выход. Один написал:

1. Хотя мне нравилось разрабатывать для iPhone, контроль, который они установили над App Store, не дает мне возможности разрабатывать приложения так, как я хотел бы. На самом деле я не намерен больше создавать приложения для iPhone, если в этом нет крайней необходимости". [4]

Может ли что-нибудь разорвать этот круг? Ни одно устройство, которое я видел до сих пор, не может. У Palm и RIM нет ни малейшей надежды. Единственный серьезный соперник - Android. Но Android - сирота; Google на самом деле не заботится о нем, не так, как Apple заботится об iPhone. Apple заботится об iPhone так же, как Google заботится о поиске.

Будущее портативных устройств заблокировано компанией Apple? Это тревожная перспектива. Было бы неприятно получить еще одну мрачную монокультуру, как это было в 1990-х годах. В 1995 году написание программного обеспечения для конечных пользователей было фактически идентично написанию приложений для Windows. Наш ужас перед такой перспективой был единственным, что побудило нас начать создавать веб-приложения.

По крайней мере, теперь мы знаем, что нужно сделать, чтобы сломать блокировку Apple. Вам придется вырвать iPhone из рук программистов. Если бы программисты использовали какое-то другое устройство для мобильного веб-доступа, они бы начали разрабатывать приложения для него.

Как сделать устройство, которое нравилось бы программистам больше, чем iPhone? Вряд ли можно сделать что-то лучше по дизайну. Apple не оставляет для этого места. Поэтому это альтернативное устройство, вероятно, не сможет победить за счет общей привлекательности. Оно должно было бы победить за счет того, что оно было бы привлекательно именно для программистов.

Один из способов привлечь программистов - это программное обеспечение. Если вы придумаете приложение, которое программисты должны иметь, но которое невозможно в ограниченном мире iPhone, вы, предположительно, сможете убедить их перейти на другое устройство.

Это определенно произойдет, если программисты начнут использовать карманные компьютеры в качестве машин для разработки - если карманные компьютеры вытеснят ноутбуки так же, как ноутбуки вытеснили настольные компьютеры. Вам нужно больше контроля над машиной для разработки, чем Apple позволит вам иметь над iPhone.

Может ли кто-нибудь создать устройство, которое вы носили бы в кармане как телефон, но при этом работало бы как машина для разработки? Трудно представить, как бы это выглядело. Но я научился никогда не говорить "никогда" о технологиях. Устройство размером с телефон, которое будет работать как машина для разработки, по нынешним меркам не более чудесно, чем сам iPhone по меркам 1995 года.

Моя нынешняя машина для разработки - это MacBook Air, который я использую с внешним монитором и клавиатурой в офисе, а также сам по себе, когда путешествую. Если бы существовала версия вдвое меньшего размера, я бы предпочел ее. Это все равно не будет достаточно маленьким, чтобы носить его с собой повсюду, как телефон, но мы находимся в пределах 4 или около того. Конечно, этот разрыв можно преодолеть. Фактически, давайте сделаем его RFS. Требуется: Женщина с молотком.

Примечания

[1] Когда Google приняли "Не будь злом", они были еще настолько малы, что никто не ожидал от них этого.

[2] Диктатор в рекламе 1984 года - это, кстати, не Microsoft, а IBM. В те дни IBM выглядела гораздо более устрашающе, но они были более дружелюбны к разработчикам, чем Apple сейчас.

[3] Он даже не мог позволить себе монитор. Поэтому в Apple I в качестве монитора использовался телевизор.

[4] Несколько человек, с которыми я разговаривал, упоминали, как им нравится iPhone SDK. Проблема не в продуктах Apple, а в их политике. К счастью, политика - это программное обеспечение; Apple может мгновенно изменить ее, если захочет. Удобно, не правда ли?

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Other Half of "Artists Ship"

Оригинал Перевод

Ноябрь 2008

Одно из различий между крупными компаниями и стартапами заключается в том, что первые имеют тенденцию к разработке механизмов, которые предохранят их от ошибок. Стартап напоминает малыша, который постоянно натыкается на окружающие предметы и падает. Крупная компания более осмотрительна.

Постепенное нарастание числа проверок в организации — это своего рода курс обучения, основанный на катастрофах, которые пришлось пережить этой организации или компаниям подобным ей. Например, после заключения договора с неким поставщиком, который становится банкротом и не может осуществить поставку, компания, возможно, потребует от всех поставщиков доказательств их платежеспособности прежде, чем делать предложение о заключении контракта.

По мере роста компании неизбежно наращивают число таких проверок или вследствие тех катастроф, которые они пережили сами, или же (что зачастую более вероятно) из-за того, что нанимают служащих из более крупных компаний, которые приносят собой традиции страховать себя от катастроф какого-либо нового типа.

Для организаций естественно учиться на ошибках. Проблема в том, что люди, которые предлагают новые виды проверок, почти никогда не принимают во внимание, что сама по себе проверка имеет цену.

Каждая проверка имеет цену. Например, рассмотрим случай, когда поставщиков вынуждают подтвердить свою платежеспособность. Вне сомнений, это простая осмотрительность. Но в действительности, это могло бы повлечь значительные расходы. Совершенно очевидно непосредственное расходование времени людьми с обеих сторон, как тех, кто поставляет, так и тех, кто занимается проверкой платежеспособности поставщика. Но реальные расходы — это те, о которых вы никогда не слышали: некая компания могла бы быть наилучшим поставщиком, но она не предлагает заключить договор, потому что не желает тратить усилия на то, чтоб получить подтверждение своей платежеспособности. Или же компания, которая могла бы быть самым лучшим поставщиком, просто не дотягивает до уровня платежеспособности, — который, скорее всего, был установлен высоко, поскольку реальные расходы, связанные с завышением уровня платежеспособности не очевидны.

Когда кто-либо в организации предлагает добавить какую-нибудь новую проверку, он должен объяснить не только выгоду, но и ее стоимость. Не важно насколько плохо проведен анализ, эта мета-проверка, по крайней мере, напомнила бы всем, что должны быть и издержки, и вынудила бы поискать их.

Если бы компании начали делать это, они бы обнаружили поразительные вещи. Недавно в Y Combinator Джоэль Сполски разговаривал о продаже программ с клиентами корпораций. Он сказал, что во многих компаниях возможна покупка программ стоимостью до $1,000 отдельными менеджерами без дополнительных подтверждений. Выше этой суммы, закупка программ обычно должна быть подтверждена комиссией. Но проверка данного процесса была настолько дорогой для продавцов программ, что запрашивать менее $50,000 не имело смысла. Это означает, что, если вы производите продукт, который вы могли бы продавать за $5,000, вы вынуждены продавать его за $50,000.

Цель комиссии, по-видимому, убедиться, что компания не потратит деньги понапрасну. И в итоге, компания платит в десять раз больше.

Контроль закупок всегда будет дорогим, потому что, чем труднее продать что-то вам, тем больше это что-то должно стоить. И, кроме того, здесь не просто линейная зависимость. Если достаточно трудно продать какой-то продукт вам, самые лучшие производители не захотят суетиться. Единственно кто станет вам продавать — это компании, которые специализируются на продажах именно вам. В этом случае вы опуститесь на совершенно новый уровень неэффективности. Рыночные механизмы прекратят защищать вас, потому что на рынке больше нет хороших поставщиков.

Такие вещи происходят постоянно с самыми крупными организациями при любом правительстве. Но проверки, учреждаемые правительством, могут породить более серьезные проблемы, нежели простая переплата. Контроль, учреждаемый, правительством способен нанести ущерб всей экономике страны. Вплоть до 1400 года Китай был богаче и более технологически развит, чем Европа. Единственная причина, по которой Европа вышла вперед, заключалась в том, что китайское правительство ограничило поездки на дальние расстояния с коммерческими целями. И как результат, европейцы смогли исследовать весь мир, включая Китай, и, в конце концов, заняли в мире господствующее положение.

Не так давно финансовое законодательство Sarbanes-Oxley (SOX) практически разрушило IPO рынок (фондовый рынок первичного размещения акций) США. Законодатели, написавшие этот закон, не преследовали такую цель. Они просто хотели добавить несколько дополнительных проверок для открытых акционерных обществ. Но они забыли принять во внимание стоимость. Они забыли, что компании, решившиеся на превращение в открытое акционерное общество, обычно находятся в напряженном состоянии, и что вес немногих дополнительных проверок, который General Electric могла бы выдержать легко, вполне достаточен для того, чтобы помешать более молодым компаниям стать открытыми акционерными обществами.

Однажды, когда вы начнете задумываться о стоимости проверок, вы станете задаваться и другими интересными вопросами. Увеличивается или снижается эта стоимость? Является ли она более высокой в некоторых отраслях по сравнению с другими? Где она повышается рывками? Если крупные организации начнут задавать себе эти вопросы, они узнают о некоторых пугающих вещах.

Я полагаю, что стоимость проверок может в действительности повышаться. Причина в том, что программное обеспечение становится все более важным для компаний, и проверки наносят чрезвычайный ущерб людям, создающим программы.

Программисты отличаются от других служащих тем, что лучшие из них на самом деле любят усердно трудиться. В большинстве видах трудовой деятельности такое явление не наблюдается. Когда я работал в сфере «фаст-фуд», нам не нравилось время наибольшего наплыва посетителей. А когда я подстригал газоны, мне определенно не нравилось, когда после недели дождей трава сильно подрастала.

А вот программистам по нраву писать больше программ. Или если выразиться точнее, выпускать большее количество программ. Программистам нравится привносить что-то совершенно новое. По крайней мере, хорошим программистам.

Для хороших программистов, работающих для стартапа, самым лучшим является то, что в этой ситуации при выпуске программ мало проверок. В истинных стартапах вообще нет проверок извне. Если утром у вас родилась идея создания какой-то новой функции, вы можете написать ее и до обеда протолкнуть на рабочий сервер. И когда вы можете делать это, у вас появляются другие новые идеи.

В больших компаниях программа должна пройти через различные этапы утверждения прежде, чем она может быть запущена. И цена этого процесса может быть огромной, — и на самом деле, неустойчивой. Недавно я разговаривал с группой из трех программистов, чей стартап несколько лет назад был приобретен крупной компанией. Когда они были независимы, они могли выпускать изменения в программах мгновенно. Сейчас же, по их словам, они могут выпустить программу на рабочий сервер через две недели, и это самое быстрое. Это не только делает их менее продуктивными. Это заставляет их ненавидеть работу на компанию-приобретателя.

Вот признак того, насколько программисты любят, когда им дают возможность усердно трудиться: эти парни заплатили бы, чтобы получить возможность выпустить свою программу немедленно, как они к этому привыкли. Я спросил их, готовы ли они заплатить 10% от цены, за которую был приобретен их стартап, чтобы им дали возможность выпускать свои программы сразу же, и все трое тотчас же сказали «да». Тогда я поинтересовался, какой максимальный процент от цены приобретения их стартапа они готовы заплатить за это. Они сказали, что даже не хотят думать об этом, потому что боятся признаться себе в том, как много готовы отдать, и у меня сложилось впечатление, что примерно половину.

Они пожертвовали бы сотни тысяч долларов, возможно миллионы, просто за то, чтобы иметь возможность поставлять больше программ пользователям. И знаете что? Позволить им это было бы абсолютно безопасно. В самом деле, компании-приобретателю было бы лучше отойти в сторону, потому что эти парни не только ничего не испортили бы, напротив, они сделали бы гораздо больше. В действительности компания-приобретатель получает менее качественное исполнение по более высокой цене. Совсем как комиссия, утверждающая закупку программ.

И как в ситуации, когда трудно продать что-либо, самая большая опасность не в том, что вы переплачиваете, а в том, что самые лучшие поставщики просто не будут продавать вам, так и здесь, самая большая опасность чрезмерных проверок в отношении программистов не в том, что вы сделаете их непродуктивными, а в том, что хорошие программисты просто не захотят работать на вас.

Известное изречение Стива Джобса «дайте художникам творить» содержит две истины. Профессионалы нетолько способны поставлять свой продукт, они настаивают на этом. Иесли вы не позволите людям делать это, у вас не будет профессионалов.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Beating the Averages

Оригинал Перевод

Апрель 2001, обновлено в апреле 2003

(В основе этой статьи — лекция, прочитанная в Кембридже на симпозиуме разработчиков, проведенном Franz, Inc. 25-го марта 2001-го года.)

Летом 1995 года мой друг Роберт Моррис и я основали компанию под названием Viaweb. Наш план заключался в разработке программного обеспечения, которое позволило бы пользователю создавать свой онлайновый магазин. Новизна этого софта на тот момент заключалась в том, что он работал на сервере, используя web-страницы как интерфейс.

У многих в то время была та же идея, но, насколько я знаю, Viaweb была первым web-приложением. Идея показалась нам настолько новой, что название для компании мы придумали так, чтобы оно отражало ее суть — Viaweb ("Через web"), подчеркивало, что программа работает в Сети, а не на локальном компьютере.

Другая особенность нашего софта заключалась в том, что он был написан на языке программирования Lisp.

Это была одна из первых больших пользовательских программ на Lisp, который прежде использовался в основном в университетах и исследовательских лабораториях. Lisp дал нам большое преимущество перед нашими конкурентами, которые применяли менее мощные языки. [1]

Секретное оружие

Эрик Реймонд (Eric Raymond) написал статью "Как стать хакером", и в ней, помимо других вещей, он советует будущим хакерам, какие языки они должны выучить. Для начала Реймонд предлагает начать с Python и Java, так как они просты для изучения. Серьезный хакер также выучит С для того, чтобы покопаться в глубинах Unix, и Perl для системного администрирования системы и создания cgi-скриптов. В конце концов, истинный хакер должен подумать об изучении Lisp'а:

1. Lisp стоит выучить ради того глубокого прозрения, которое вы приобретете в результате; этот опыт сделает вас лучше как программиста до конца ваших дней, даже если сам Lisp вы практически не будете использовать.

Это тот же аргумент, который мы постоянно слышим в пользу изучения латыни. Вас не возьмут на работу благодаря лишь ее знанию, разве что преподавателем классической литературы, но это натренирует ваш ум, и вы станете лучше писать на тех языках, которые вы хотите использовать, например, на английском.

Однако, секундочку. А ведь эта метафора не распространяется так далеко. Причина, по которой вы не получите работу с латынью, заключается в том, что на ней никто не говорит. Если вы будете писать на латыни, вас никто не поймет. Но Lisp — это компьютерный язык, а компьютер говорит на том языке, на котором вы, программист, прикажете ему говорить.

Значит, если Lisp, по словам Реймонда, сделает вас лучше как программиста, почему бы его не использовать? Мне кажется, что если бы художнику предложили кисть, которая позволила бы ему стать еще более хорошим художником, разве не захотел бы он пользоваться ею при написании всех картин, не правда ли?

Я не пытаюсь высмеять Эрика Реймонда. В целом, его совет хорош. То, что он говорит о Lisp'е, — общепринятое мнение: Lisp усовершенствует ваши профессиональные качества, но тем не менее вы не станете его использовать.

Но почему нет? Языки программирования — это, в конце концов, просто инструменты. И если Lisp способствует написанию лучших программ, то следует его использовать. Ну а если нет, то кому он тогда нужен?

Это не только теоретический вопрос. Программное обеспечение — бизнес с жесткой конкуренцией, бизнес, склонный к естественным монополиям. Компания, в которой пишут софт быстрее и лучше, при прочих равных условиях вытеснит конкурентов.

Когда вы основываете компанию, то особенно остро ощущаете это. Либо вы разбогатеете, либо не получите ничего. Если в вашем начинании вы поставите не на ту технологию, ваши конкуренты не оставят от вас и мокрого места.

Мы с Робертом оба хорошо знали Lisp, и у нас не было причин не доверять своим инстинктам и не воспользоваться им. Мы знали, что все остальные пишут на C++ или Perl. Но мы также знали, что это ничего не значит. Если выбирать технологию по тому же принципу, то операционной системой была бы Windows. При выборе технологии нужно обращать внимание не на то, что делают остальные, нужно выбирать то, что будет лучше работать.

Это особенно важно для компании-новичка. В большой компании можно делать то же, что делают другие большие компании. Но начинающая компания не может себе позволить повторять действия других таких же новичков. Я думаю, что немногие понимают это, даже среди тех, кто открывают новый бизнес.

Средняя компания большого уровня растет примерно на 10 процентов в год, так что если вы управляете такой компанией и поступаете так, как поступает средний руководитель этого сектора, то можете ожидать такого же прироста — примерно 10 процентов в год.

Конечно, то же самое справедливо и для новых компаний — если вы поступаете так, как поступает средняя компания, следует ожидать среднего результата.

Проблема в том, что со средним уровнем отдачи на начальном этапе вы вылетите из бизнеса. Уровень выживаемости среди новых компаний меньше 50 процентов. Так что если вы основали новое дело, лучше делать что-то необычное. Иначе вы в беде.

В 1995 году мы знали то, что, как мне кажется, наши конкуренты не понимали, а многие не понимают даже сейчас: если вы создаете программное обеспечение, которое будет работать на сервере, вы вольны использовать любой язык, который хотите. В деле создания программ для десктопа присутствует тенденция разрабатывать программы на языке операционной системы. Десять лет тому назад "писать программы" значило "писать на С". Но для веб-приложений вы вольны выбирать тот язык, который хотите, особенно если у вас есть исходный код языка и операционной системы.

Однако эта новая свобода — палка о двух концах. Теперь, когда вы можете использовать любой язык, нужно думать о том, какой же язык выбрать. Компании, которые делают вид, что ничего не изменилось, рискуют обнаружить, что их соперники так не считают.

Если можно использовать любой язык, какой выбрать? Мы выбрали Lisp. Было ясно, что быстрая разработка важна на этом рынке. Все мы начинали с нуля, поэтому компания, которая добавляет новую функциональность быстрее других, будет иметь серьезное преимущество.

Мы знали, что Lisp — действительно очень хороший язык для быстрого создания программ, а серверные приложения еще сильнее увеличивают эффект быстрой разработки, потому что можно использовать программу через минуту после того, как она написана.

Если другие компании не хотели использовать Lisp, это было лишь преимуществом для нас. Lisp мог дать нам технологическое превосходство — а нам было важно любое доступное подспорье.

Когда мы основали Viaweb, у нас не было опыта в бизнесе. Мы ничего не знали о маркетинге, о том, как нанимать людей, как зарабатывать деньги или привлекать клиентов. Ни у кого из нас не было прежде того, что можно назвать настоящей работой. Единственное, что мы умели — это писать программы. Мы надеялись, что это нас выручит. Мы были готовы воспользоваться любой возможностью получить преимущество в софтверном бизнесе.

Использование Lisp'а можно было назвать экспериментом. Гипотеза заключалась в том, что если мы будем писать на Lisp'е, мы сможем расширять функциональность быстрее конкурентов, и наш продукт будет способен на трюки, недоступные им. А так как Lisp — язык очень высокого уровня, то нам не будет нужна большая команда разработчиков — соответственно и затраты будут ниже.

В этом случае мы сможем предложить лучший продукт за меньшие деньги, и при этом получить прибыль. При оптимальном развитии событий мы должны были привлечь всех клиентов, не оставив никого конкурентам, которым пришлось бы в конце концов уйти из бизнеса. По крайней мере, мы надеялись, что так произойдет.

Каковы же были результаты эксперимента? К удивлению, наша гипотеза себя оправдала. Со временем у нас было много конкурентов, порядка двадцати — тридцати, но ни у одного из них не было продукта, способного соперничать с нашим. У нас была WYSIWYG-программа для создания онлайновых магазинов, которая работала на сервере, и тем не менее, выглядела как обычное приложение. У наших соперников были CGI скрипты.

Мы всегда были впереди конкурентов по функциональности. Иногда, в порыве отчаяния, они пытались добавить новую функцию, которой не было у нас. Однако с Lisp'ом наш цикл разработки был настолько коротким, что мы могли воспроизвести аналогичную возможность в течение дня или двух после того, как конкурент объявлял о ней в пресс-релизе. К тому моменту, когда журналисты, занимающиеся пресс-релизом, звонили нам, у нас было все то же самое.

Должно быть, нашим конкурентам казалось, что мы владели неким секретным оружием, например перехватывали их закрытую переписку или что-то в этом роде. На самом деле у нас было секретное оружие, но гораздо более простое, чем могло показаться. Не было никакой утечки информации. Просто мы могли разрабатывать наш продукт быстрее, чем это казалось возможным.

Когда мне было девять, мне в руки попала книга Фредерика Форсайта, "День Шакала". Главный герой книги — киллер, которого наняли для того, чтобы убить президента Франции. Убийце нужно было пробраться мимо полиции, чтобы попасть в квартиру, откуда открывается вид на дорогу, по которой проходит маршрут президента. Киллер прошел мимо полиции на костылях, одетый стариком, и его никто не заподозрил.

Это напоминает наше "секретное оружие". Мы писали наш продукт на причудливом языке со странным синтаксисом, полным скобок, на языке, популярном в сфере Искусственного Интеллекта. Годами такое определение Lisp'а вызывало у меня раздражение. Но теперь это работало в нашу пользу.

В бизнесе нет ничего более ценного, чем техническое преимущество, которого не понимают ваши конкуренты. В бизнесе, как и на войне, сюрприз стоит столько же, сколько сила.

Я слегка смущен, но признаюсь, что никогда открыто не говорил о Lisp'е в то время, когда мы работали над Viaweb. Мы никогда не упоминали его в прессе, и если бы вы искали следы Lisp'а на нашем сайте, все, что вы бы нашли, это названия двух моих книг и мою биографию. И это не случайность. Начинающая компания должна давать своим конкурентам настолько мало информации, насколько это возможно. И если они не знали, на каком языке был написан наш софт, или им было все равно, я предпочел оставить все как есть. [2]

Лучше всего понимали нашу технологию наши клиенты. Им было все равно, на каком языке был написана наша программа, но они отметили, что работает он на самом деле хорошо. Программа Viaweb позволяла им создавать замечательно выглядящие интернет-магазины буквально за минуты. Таким образом, у нас появлялось все больше пользователей, в основном за счет распространения личного мнения наших клиентов.

К концу 1996 у нас было примерно 70 онлайновых магазинов. К концу 1996 их было 500. Шесть месяцев спустя, когда нас приобрел Yahoo, у нас было 1070 пользователей. Сегодня, под именем Yahoo Store, этот продукт продолжает господствовать на своем рынке. Это одна из наиболее прибыльных частей Yahoo, и магазины, построенные с его помощью, — это основа Yahoo Shopping. Я покинул Yahoo в 1999, и поэтому не знаю точно, сколько у них пользователей сейчас, но последние цифры, которые я слышал, — это около 14 тысяч пользователей.

Люди спрашивают меня, используется ли Lisp сейчас в Yahoo Store. Да, весь Lisp код все еще там. В Yahoo на серверах работает софт, написанный на всех пяти языках, которые советует хакерам Эрик Реймонд.

Парадокс Блаба

Что же в Lisp'е такого прекрасного? Если он такой замечательный, почему его не используют все? Казалось бы, риторические вопросы, но на самом деле на них есть прямые ответы. Lisp настолько хорош не тем, что в нем есть некое волшебное качество, видимое только его приверженцам, а тем, что он — самый мощный язык программирования из существующих.

И причина того, что все вокруг пишут не на Lisp'е, заключается в том, что выбор языка программирования — вопрос не только технологии, но также и привычки, а ничто не меняется так медленно, как привычки. Конечно, оба эти тезиса требуют разъяснений.

Я начну с шокирующего утверждения: языки программирования отличаются друг от друга своей мощностью.

По крайней мере мало кто будет спорить, что высокоуровневые языки более мощные, чем машинный язык. Большинство программистов согласятся, что, как правило, программировать стоит не на машинном языке, а на каком-нибудь языке высокого уровня, переводя программу в машинный код с помощью компилятора. Сейчас эта идея получила даже аппаратное воплощение — с восьмидесятых годов команды процессоров разрабатываются скорее для компиляторов, чем для программистов.

Каждый знает, что писать всю программу вручную на машинном языке — ошибочно. Но гораздо реже понимают то, что существует и более общий принцип: при наличии выбора из нескольких языков ошибочно программировать на чем-то, кроме самого мощного, если на выбор не влияют другие причины. [3]

Есть много исключений из этого правила. Если вы пишете программу, которая должна тесно взаимодействовать с программой, написанной на определенном языке, возможно, окажется разумным писать новую программу на том же языке.

Если вы пишете программу, которая должна делать что-то очень простое, вроде численной обработки больших массивов данных или манипуляций с битами, можно использовать язык не самого высокого уровня абстракции, тем более что программа будет слегка быстрее.

Если вы пишете короткую программу, которую используете один раз и выбросите прочь, возможно, следует использовать тот язык, который имеет лучшие библиотечные функции для данной задачи.

Но в целом для программного обеспечения нужно использовать самый мощный (и приемлемо эффективный) язык из всех доступных. Отличный от этого выбор — это ошибка такого же рода, как упор на программирование в машинных кодах, хотя и с меньшими негативными последствиями.

Понятно, что уровень машинного языка очень низок. А высокоуровневые языки часто рассматриваются как одинаковые, по-крайней мере, так принято считать. Но это не так. Технический термин "язык программирования высокого уровня" не обозначает ничего определенного. Не существует четкой границы между множеством "машинных" языков с одной стороны, и множеством "высокоуровневых" с другой. Языки распределены в континууме [4] абстрактности, начиная от самых мощных "языков высокого уровня" вниз к "машинным языкам", которые, в свою очередь, тоже отличаются друг от друга по мощности.

Возьмем Cobol. Cobol — язык высокого уровня, так как компилируется в машинный язык. Но станет ли кто-нибудь утверждать, что по мощности Cobol эквивалентен, скажем, Python'у? Возможно, он ближе к машинному языку, чем Python.

А как насчет Perl четвертой версии? В Perl 5 в язык были добавлены лексические замыкания (lexical closures). Большинство Perl хакеров согласятся, что Perl 5 мощнее, чем Perl 4. Но раз вы это признали, вы признали, что один высокоуровневый язык может быть мощнее другого. Из этого неизбежно следует, что использовать нужно самый мощный язык.

Впрочем, из этого утверждения редко делается вывод. Программисты старше определенного возраста редко меняют язык по своей воле. Они будут считать достаточно хорошим тот язык, к которому привыкли.

Программисты очень привязываются к своим любимым языкам, а я не хочу оскорбить ничьи чувства, поэтому я объясню свою позицию, используя гипотетический язык с названием Блаб.

Блаб попадает в середину континуума абстрактности. Это не самый мощный язык, но он мощнее, чем Cobol или машинный язык.

И на самом деле, наш гипотетический программист на Блабе не будет использовать ни Cobol, ни машинный код. Для машинных кодов есть компиляторы. Что же касается Cobol'а, наш программист не знает, как на этом языке вообще что-то можно сделать. В Cobol'е даже нет некой возможности X, присутствующей в Блабе.

Когда наш гипотетический Блаб-программист смотрит вниз на континуум мощности языков, он знает, что смотрит вниз. Менее мощные, чем Блаб, языки явно менее мощны, так как в них нет некой особенности, к которой привык программист. Но когда он смотрит в другом направлении, вверх, он не осознает, что смотрит вверх. То, что он видит, — это просто "странные" языки. Возможно, он считает их одинаковыми с Блабом по мощности, но со всяческими сложными штучками. Блаба для нашего программиста вполне достаточно, так как он думает на Блабе.

Когда мы поменяем точку обзора программиста, используя любой язык программирования выше по континууму мощности, мы обнаружим, что теперь программист смотрит на Блаб сверху вниз. "Как же можно что-то сделать, используя Блаб? В нем отсутствует даже конструкция Y!"

Используя метод индукции, приходишь к выводу, что только те программисты, которые понимают самый мощный язык, в состоянии осознать полную картину разницы в мощности между различными языками (видимо, именно это имел ввиду Эрик Реймонд, когда говорил о том, что Lisp сделает вас лучше как программиста). Следуя парадоксу Блаба, нельзя доверять мнению других: другие программисты довольны тем языком, который используют, потому что этот язык определяет способ их программистского мышления.

Я знаю это из своего опыта, когда учился в старших классах школы и писал программы на Бейсике. Этот язык не поддерживал даже рекурсию. Трудно представить написание программ без рекурсии, но в то время мне это не нужно было. Я думал на Бейсике. Я был спец. Мастер всего, что изучил.

Пять языков, которые советует хакерам Эрик Реймонд, находятся в разных точках континуума мощности, и то, где они находятся относительно друг друга, — тонкий вопрос. Я скажу, что Lisp находится на вершине континуума. И чтобы поддержать это утверждение, я скажу о том, чего мне не хватает, когда я смотрю на остальные пять языков. Как же можно что-то сделать с ними, думаю я, без свойства Z? И самое большое Z — это макросы. [5]

Во многих языках есть что-то, называющееся макросом. Но макросы в Lisp'е уникальны. То, что делают макросы имеет отношение, верите вы или нет, к скобкам. Создатели Lisp'а добавили все эти скобки в язык не для того, чтобы отличаться от других. Скобки в Lisp'е имеют особый смысл, они — внешнее свидетельство фундаментальной разницы между Lisp'ом и другими языками.

Программа на Lisp'е состоит из данных. И не в том тривиальном значении, что исходные файлы содержат символы, а строки — один из типов данных, поддерживаемых языком. После прочтения программы парсером Lisp код состоит из готового к использованию дерева структур данных.

Дело не в том, что в Lisp'е странный синтаксис, скорее, его нет вообще. Программы пишутся в готовых синтаксических деревьях, которые в других языках генерируются парсером во время разбора исходного текста. Эти синтаксические деревья в Lisp'е полностью доступны вашим программам, и вы можете писать программы, которые изменяют эти деревья. В Lisp'е подобные программы называются макросы. Это программы, которые пишут программы.

Программы, которые пишут программы? И когда же такое может понадобиться?

Не очень часто, если вы думаете на Cobol'е. И постоянно, если вы думаете на Lisp'е. Было бы удобно, если бы я дал пример мощного макроса и сказал бы: "Вот! Смотрите!". Но если бы я и привел пример, для того, кто не знает Lisp, он выглядел бы не более чем белиберда. Рамки данной статьи не позволяют изложить все необходимое для понимания подобного примера. В книге Ansi Common Lisp я старался излагать материал как можно быстрее, но даже так я не добрался до макросов раньше страницы 160.

Однако мне кажется, что я могу дать убедительный аргумент. Исходный текст редактора Viaweb на 20-25 процентов состоял из макросов. Макросы сложнее писать, чем обычные функции Lisp'а, и считается дурным тоном использовать их там, где можно без них обойтись. Поэтому каждый макрос в той программе был необходим. Это значит, что примерно 20-25 процентов кода в программе делают то, что нельзя просто сделать на других языках.

Как бы скептически ни относился Блаб-программист к моим заявлениям о таинственной мощи Lisp'а, это должно его заинтересовать. Мы не писали этот код для своего собственного развлечения. Мы были маленькой компанией, и программировали так, как только могли, чтобы возвести технологический барьер между нами и нашими конкурентами.

Пытливый читатель может задаться вопросом, а нет ли здесь взаимосвязи? Некоторая большая часть кода делала нечто, что очень сложно сделать на других языках. Получившееся в результате программное обеспечение делало то, что программное обеспечение наших соперников делать не могло. Возможно, между этими фактами есть связь. Я советую вам подумать в этом направлении. Возможно, это все не просто старческие бредни.

Айкидо для начинающих компаний

Однако я не думаю, что смогу убедить кого-нибудь (старше 25) выучить Lisp.

Цель этой статьи — не изменить чье-то решение, а вдохновить тех, кто уже заинтересован в использовании Lisp'а — тех, кто знает, что Lisp — это мощный язык, но беспокоятся из-за того, что Lisp мало используется. В случае конкуренции это преимущество. Мощь Lisp'а умножается тем фактом, что ваши конкуренты этого не понимают.

Если вы раздумываете над использованием Lisp'а в новом бизнесе, не стоит беспокоиться о том, что большинство не понимает этот язык. Вам нужно надеяться на то, что так все и останется. А так оно скорее всего и будет. Большинство довольны тем, что они используют — это природа языков программирования. Компьютерное железо изменяется настолько быстрее личных привычек, что практика программирования обычно отстает от процессора на десять — двадцать лет. В таких местах как MIT писали на высокоуровневых языках уже в начале 60-х, но многие компании продолжали писать на машинных кодах вплоть до 80-х. Бьюсь об заклад, что многие продолжали писать на машинных кодах до тех пор, пока процессор, словно бармен, собирающийся закрыть бар и пойти домой, не выдворил их прочь, переключившись на набор команд RISC.

Обычно технология меняется быстро. Однако с языками программирования все по-другому — они не просто технология, они воплощают собой способ мышления программистов. Это наполовину технология, наполовину религия. [6] Средний язык — это язык, которым пользуется средний программист. Движется он медленно, как айсберг. "Сборка мусора" (Garbage Collection), впервые введенная в употребление в Lisp'е примерно в 1960 году, сейчас повсеместно признается хорошей штукой. Динамическая типизация также становится все более популярной. Лексические замыкания, введенные в употребление Lisp'ом в начале семидесятых, сейчас едва видны на экране радара. Макросы, появившиеся в Lisp'е в середине шестидесятых, до сих пор — терра инкогнита.

Очевидно, что средний язык обладает мощной инерцией. Я не предлагаю вам сопротивляться этой силе. Я предлагаю совершенно обратное — подобно практикующему айкидо, воспользоваться этой силой против своих противников.

Если вы работаете в большой компании, это может быть не так просто. Вам будет трудно убедить своего косного босса позволить вам программировать на Lisp'е, особенно если тот только что прочитал в газете о каком-то языке, который, как и Ада двадцать лет тому назад, готов завоевать мир. Но если вы работаете в начинающей компании, в которой еще нет такого босса, вы можете, как это сделали мы, извлечь выгоду из парадокса Блаба: использовать технологию, которой ваши конкуренты, неотрывно привязанные к своему среднему языку, не смогут ничего противопоставить.

Если уж довелось работать в начинающей компании, есть неплохая подсказка, как оценивать конкурентов. Прочитайте список их вакансий. Все другое на их сайте может быть сплошным сочинительством, и лишь описания требуемых специалистов должны быть точными, иначе они наймут не того кандидата, что им нужен.

За те годы, что я проработал в Viaweb, я прочитал множество объявлений о найме на работу. Примерно каждый месяц появлялся новый конкурент. Первое, что я делал после того, как проверял, доступна ли онлайновая демонстрация работы их программы, — смотрел список их вакансий. Через пару лет я научился отличать опасных конкурентов от неопасных. Чем больше отдавало IT-мэйнстримом от описания требуемых кандидатур, тем менее опасна была компания. Самыми безопасными были те, кому требовались специалисты по Oracle. О таких не стоило беспокоиться. Также мы были спокойны, если требовались разработчики на C++ или Java.

Если требовались программисты на Perl или Python, это уже было слегка пугающе — это значило, что компанией или, по крайней мере, ее технической частью заправляли настоящие хакеры. Если бы я когда-нибудь увидел объявление о найме на работу Lisp-хакеров, я бы обеспокоился не на шутку.

Примечания

[1] Viaweb вначале состоял из двух частей: редактора, написанного на Lisp'е, который использовался для построения сайтов, и системы обработки заказов, написанной на C. Большую часть первой версии составлял Lisp, так как система обработки заказов была маленькая. Позже мы добавили еще два модуля, генератор изображений на C, и программу для администрирования, написанную большей частью на Perl'е.

В январе 2003 года Yahoo выпустила новую версию редактора, написанную на C++ и Perl. Хотя трудно сказать, написана ли программа больше не на Lisp, потому что для перевода этой программы на C++ им буквально пришлось написать интерпретатор Lisp: исходные файлы всех шаблонов, генерирующих страницы, по-прежнему, насколько я знаю, являются кодом Lisp. (См. Десятое правило Гринспуна.)

[2] Роберт Моррис говорит, что мне не нужно было скрытничать, потому что даже если бы наши конкуренты узнали, что мы используем Lisp, они бы не поняли, почему: "Если бы они были настолько умными, чтобы понять это, они бы уже писали на Lisp'е."

Все языки одинаково мощные, если рассматривать их с точки зрения эквивалентности машине Тьюринга, но это не та мощь, которая важна программисту. (Никто ведь не хотел бы программировать машину Тьюринга). Мощь языка, в которой заинтересован программист, возможно, трудно определить формальными методами, однако одно из объяснений этого понятия заключается в свойствах, которые в менее мощном языке можно получить, только написав на нем интерпретатор для более мощного языка. Если в языке A есть оператор для удаления пробелов из строк, а в языке B его нет, это не делает A более мощным, чем B, так как в B можно написать процедуру, которая делала бы это. Но, скажем, если язык A поддерживает рекурсию, а B — нет, это нечто, что нельзя исправить написанием библиотечных функций.

[4] Возможно, не просто континуум, а некая структура, уменьшающяяся кверху; важна здесь не форма, а сама идея о том, что существует по крайней мере частичный порядок.

[5] Рассматривать макросы как отдельное свойство — это немного неправильно. На практике их польза увеличивается такими свойствами Lisp'а, как лексические замыкания и частичная параметризация.

[6] В результате сравнения языков программирования принимают форму либо религиозных войн, либо университетских учебников, настолько нейтральных, что они похожи на труды по антропологии. Те, кто желают спокойствия, избегают столь острой темы. Однако вопрос религиозен лишь наполовину, этот вопрос изучить не помешает, особенно если вы собираетесь создавать новый язык программирования.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Why to Start a Startup in a Bad Economy

Оригинал Перевод

Октябрь 2008

Экономическая ситуация так очевидно мрачна, что некоторые эксперты боятся, что мы можем ожидать такого же плохого периода, как в середине семидесятых.

Когда были основаны Microsoft и Apple.

Как подсказывают эти примеры, спад может не быть сильно плохим временем для запуска стартапа. Я также не заявляю, что это хорошее время. Правда гораздо скучнее: состояние экономики не сильно влияет в любом случае.

Я выучил одну вещь из основания множества стартапов. Они успешны или проваливаются в зависимости от качеств основателей. Экономика, конечно, дает некоторый эффект, но в качестве предсказания успеха она равна ошибке округления по сравнению с основателями.

Что означает, что имеет значение, кто вы, а не когда вы это делаете. Если вы верный человек, вы выиграете даже в кризис. А если нет, хорошая экономическая ситуация вас не спасет. Кто-то, кто думает «Мне лучше не начинать стартап сейчас, потому что экономика так плоха» делает ту же ошибку, что и люди, думающие во время пузыря [доткомов] «Всё, что мне нужно, это запустить стартап и я богат».

Так что, если вы хотите увеличить ваши шансы, нужно гораздо больше думать о том, кого вы можете завербовать как со-основателя, чем о состоянии экономики. И, если вы беспокоитесь об этих угрозах выживанию вашей компании, не ищите их в новостях. Смотрите в зеркало.

Но для любой заданной команды основателей, будет ли дело не окупаться до взятия барьера в ожидании улучшения экономики? Если вы запускаете ресторан — возможно, но не в случае работы с технологиями. Технологический прогресс более или менее независим от фондовой биржи. Так что для любой предлагаемой идеи вознаграждение за быстрые действия в период кризиса будет выше, чем за ожидание. Первым продуктом Microsoft был интерпретатор Бейсика для компьютера Altair. Это было именно то, в чем нуждался мир в 1975 году, но если бы Гейтс и Аллен решили подождать пару лет, было бы слишком поздно.

Конечно же, идея, которую вы имеете сейчас, не будет вашей последней. Всегда есть новые идеи. Но если есть особая идея над которой вы хотите работать, действуйте сейчас.

Это не означает, что нужно игнорировать экономику. И покупатели и инвесторы будут чувствовать себя стеснённо. Ощущение стеснённости у покупателя не обязательно проблема: вы даже может получить выгоду от этого, делая вещи, которые экономят деньги. Стартапы часто делают вещи дешевле, с таким отношением они более расположены к процветанию во время спада, чем крупные компании.

Инвесторы — большая проблема. Стартапы обычно нуждаются в привлечении некоторого количества внешнего капитала, а инвесторы склонны к меньшему желанию инвестировать в плохие времена. Им не стоит делать это. Все знают, что предполагается покупать в тяжёлые времена и продавать в хорошие. Но, конечно же, что делает инвестиции столь неинтуитивными, так это рынок ценных бумаг. Хорошие времена определяются, когда все думают «время покупать». Вы должны вести себя наоборот для верности, а только меньшинство инвесторов способны на это по определению.

Точно так же, как инвесторы в 1999 спотыкались друг о друга в попытках купить вшивые стартапы, так и инвесторы в 2009, возможно, будут вынуждены инвестировать даже в хорошие.

Вам нужно адаптироваться к этому. Но здесь нет ничего нового: стартапы всегда должны подстраиваться под капризы инвесторов. Спросите любого основателя в любой момент экономики, опишут ли они инвесторов как непостоянных, и посмотрите на лицо, которое они сделают. В последний год вам нужно было приготовиться описать, почему и как ваш стартап вирусный. В следующем году вам понадобится объяснять, почему и как он кризисо-устойчив.

(Обе эти вещи хороши. Ошибка инвесторов не в используемом критерии, а в том, что они всегда стремятся сфокусироваться на одном, исключая остальные.)

К счастью, способ сделать стартап кризисо-устойчивым, это как раз то, что вам нужно в любом случае: запускать его как можно более дешевым. Годами я говорил основателям, что надёжнейший маршрут к успеху — быть тараканами корпоративного мира. Непосредственная причина смерти — всегда издержки. Чем дешевле деятельность вашей компании, тем сложнее её убить. К счастью, стало очень дёшево запустить стартап, и экономический спад может лишь поддержать эту дешевизну.

Если ядерная зима действительно настала, стать тараканом может быть даже безопаснее, чем удерживать свою работу. Покупатели могут расходиться по одному, если они не смогут больше позволить вас себе, но вы не потеряете их всех одновременно. Рынки не «сокращают штаты».

Что, если вы бросите работу для запуска стартапа, который провалится, и не сможете найти другую? Это может быть проблемой, если вы работаете в продажах или маркетинге. В таких областях можно провести месяцы в поиске новой работы во время экономического спада. Хорошие хакеры [высококвалифицированные компьютерные специалисты] всегда получают какую-нибудь работу. Может это и не работа вашей мечты, но вы не умрёте с голоду.

Другое преимущество плохих времён в меньшей конкуренции. Поезда технологии отправляются с равным интервалом. Если все остальные жмутся в углу, вы можете забрать всю машину себе.

Вы также и инвестор. Как основатель, вы покупаете капитал работой: причина такого богатства Ларри и Сергея не столько в том, что они сделали работы на десятки миллиардов долларов, а в том, что они были первыми инвесторами в Google. И вы, как любой инвестор, должны покупать в плохие времена.

Кивали ли вы одобрительно, думая «тупые инвесторы» несколькими параграфами выше, когда я говорил о том, как инвесторы сопротивляются вкладыванию денег в стартапы на плохих рынках, даже если в это время было бы наиболее разумно их покупать? Отлично. Основатели не намного лучше. Когда времена становятся плохими, хакеры идут в магистратуру. И нет сомнений, что в этот раз случится то же самое. По существу, истиной предыдущий параграф делает то, что большинство читателей не верят в него — по крайней мере настолько, чтобы действовать в соответствии.

Так что, возможно, экономический спад — хорошее время для запуска стартапа. Тяжело сказать, перевешивают ли преимущества вроде отсутствия конкуренции недостатки подобные неохотным инвесторам. Но это не важно в любом случае. Люди — вот что важно. А для заданного набора людей, работающих над заданной технологией, время всегда настоящее.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Before the Startup

Оригинал Перевод

Октябрь 2014

(В одном из преподавательских классов Стэнфорда – в этот раз на уроках Сэма Альтмана, Пол Грэм прочитал лекцию, которая безо всяких сомнений войдет в анналы. Несмотря на то, что информация ориентирована в первую очередь на учащихся колледжей, сам Пол отмечает, что большая часть материала применима к потенциальным основателям всех возрастов.)

Одно из преимуществ детей в семье – это постоянная постановка вопроса «что бы я сказал собственным детям?» самому себе в тот момент, когда тебя просят дать совет. Мои дети пока маленькие, но я легко могу представить, что я бы сказал им о стартапах, будь они уже в колледже. Именно поэтому я собираюсь сказать это вам.

Стартапы контр-интуитивны. Я сам не уверен, почему. Возможно, потому что знание о них еще не въелось в нашу культуру глубоко. Вне зависимости от причин, начинать свое собственное дело — задача, в которой далеко не всегда возможно доверять собственным инстинктам.

В этом смысле процесс похож на катание на лыжах: когда вы первый раз встаёте на них, едете и хотите затормозить перед спуском, инстинкты говорят вам: «наклонись назад». Но если вы сделаете это, то вылетите с трассы. Поэтому часть процесса обучения катания на лыжах включает в себя подавление данного импульса. С течением времени у вас появляются новые привычки, но первые попытки требуют серьезного сосредоточения сознания. То есть существует некоторый список вещей, которые вы должны запомнить перед тем, как спускаться с трассы.

Стартапы так же противоестественны поначалу, как и катание на лыжах. И то, что я делаю сейчас – это пишу список вещей, которые вы никак не можете «не выучить» перед тем, как начинать.

Контр-интуитивность

Первый факт я уже упомянул – стартапы настолько странны, в общем, что если вы будете доверять собственным инстинктам, то наделаете массу ошибок. Если вы не знаете ничего, кроме этого, лучше сделать паузу перед тем, как начинать.

Когда я вплотную занимался Y Combinator я часто шутил, что наша основная функция – говорить основателям то, что они проигнорировали бы в любом другом случае. Это действительно так. Набор за набором, партнеры YC предупреждали основателей об ошибках, которые они сделают, основатели игнорировали эти слова, а после, через год, приходили со словами: «Лучше бы мы прислушались».

Почему основатели игнорируют слова партнеров? Это происходит со всеми контр-интуитивными идеями — они не соответствуют тому, что говорит вам интуиция. Они кажутся неправильными. Поэтому, конечно, первый импульс – просто не принимать эти слова в расчет. На самом деле, мое шутливое объяснение нашей собственной деятельности ни в коем случае не является проклятием Y Combinator – это причина его существования. Если бы инстинкты основателей не подводили их и всегда давали правильные ответы, мы бы никогда не понадобились им. Другие люди нужны только для того, чтобы давать советы, которые удивляют вас. Это одна из причин, по которым существует огромное количество тренеров по езде на лыжам и почти ни одного — по бегу по земле. [1]

Но, как ни странно, вы можете доверять своим инстинктам, касающихся других людей. И одна из типичных ошибок многих основателей заключается в том, что они недостаточно сильны в этом: они вовлекаются в общие процессы с людьми, которые кажутся впечатляющими, но интуитивно отталкивающими. Позже, когда все идет наперекосяк, основатели оправдываются: «Я знаю, что с ним было что-то не так, но я проигнорировал это по той причине, что он впечатлил меня».

Если вы раздумываете о том, чтобы вступить с кем-то в долгосрочные отношения, в качестве со-основателя, наёмного работника, инвестора или покупателя, и у вас есть сомнения на этот счет – доверяйте им. Если кто-то вам кажется скользким типом, уродом, кидалой – не игнорируйте это ощущение.

Это один из случаев, когда потворствовать собственным слабостям не зазорно. Работайте только с теми людьми, с которыми у вас не возникает проблем и с которыми вы давно уверены в отсутствии коммуникационных, и других, сложностей.

Экспертиза

Второй контр-интуитивный момент заключается в том, что совершенно неважно, что и в каком объёме вы знаете о стартапах. Путь к успеху с собственным инновационным проектом заключается не в том, чтобы быть в этом экспертом, он заключается в том, чтобы на экспертном уровне решать проблему пользователей. Марк Цукерберг преуспел не потому, что он был всезнайкой. Он преуспел даже несмотря на то, что у него вообще не было никакого опыта, но он очень хорошо понимал своих будущих пользователей.

Если вы не знаете ничего о, к примеру, ангельских инвестициях в первом раунде – не нужно чувствовать себя несчастным. Это тот тип знания, который вы сможете приобрести тогда, когда это будет необходимо и забыть после того, как нужда прошла и вы все сделали.

На самом же деле, я думаю, что это не просто ненужно – знать всё о «механике» работы стартапов, это может быть даже опасно. Если бы я встретил студента, который знает всё о конвертируемых облигациях, соглашениях с сотрудниками и, не дай бог, акциях класса FF, я не подумаю: «это тот, кто серьезно опережает своих сверстников». Это сорвёт все сигнализации в моей внутренней системе. Потому, что то, что характеризует молодых основателей – это необходимость пройти через все события основания собственной компании, вместе с ошибками. Сначала кто-то реализует идею, кажущуюся неплохой, снимает офис с крутым видом и нанимает несколько человек. Со стороны, всем кажется, что это именно то, что делают стартапы. На самом деле, внутри, следующим шагом после офиса и найма людей будет простой факт осознания того, насколько они вляпались. Потому что в процессе имитации стартап-деятельности во всех внешних проявлениях часто забывается одна вещь, которая является ключевой – делать что-то, что хотят использовать люди.

Игра

Мы так часто наблюдали, как это происходит, что даже придумали имя данному феномену: игровой дом. С течением времени я понял, почему это вообще происходит. Причина по которой молодые основатели приходят к выводу о необходимости основания стартапа заключается в том, что они были натренированы и научены идти по этому пути с самого детства. Эдакая внеклассная активность. Даже в колледжах большая часть работ так же искусственна, как и бег хомяка в колесе.

Я не набрасываюсь на образовательную систему потому что она такая. В вашей работе всегда будет присутствовать определенный процент фейковости, тем более, когда вас учат чему-то. Если же попытаться замерять результат такой работы, то вы обнаружите большое количество артефактов, связанных с подобной псевдо-деятельностью.

Признаюсь – я и сам делал так в колледже. Я быстро обнаружил, что на многих занятиях существует 20 или 30 идей, которые формировали выпускные экзамены по предмету. После этого я сообразил, что лучшим способом готовиться к таким экзаменам является не зубрежка материала, разбираемого на занятиях, а отработка именно конкретных вопросов, формирующих итоговый тест. Когда я приходил на экзамен, основным моим чувством было любопытство – какой из моих же вопросов достанется мне в форме билета. Это сильно напоминало игру.

Неудивительно, что после того как мы тренируемся вести себя подобным образом, играя в подобные игры, все основатели стартапов пытаются делать тоже самое и с ними – понять и усвоить «трюки», позволяющие играть в эту «игру» без потерь. Так как привлечение средств стало мерилом успеха стартапов (хотя это глупая ошибка), все хотят знать трюки для убеждения инвесторов. В Y Combinator мы говорим, что лучшим способом убедить инвесторов является осознание факта, что у вас все получается, а это значит – что вы быстро растете. Это можно сказать им простыми словами. После этого все хотят узнать трюки, позволяющие вырасти быстро. И мы снова говорим, что лучший способ сделать это – просто сделать что-то нужное людям.

Огромное количество диалогов партнеров YC с молодыми основателями начинается с вопроса: «Как нам…» и ответом на него: «Просто…»

Почему же основатели постоянно так всё усложняют? Причина, как я понял, заключается в постоянном поиске «трюка».

Поэтому это третий контр-интуитивный факт, который необходимо запомнить о стартапах: здесь не работает игровая система, основанная на трюках и хаках. Это бы могло сработать, если вы пойдете на работу в крупную компанию-корпорацию. В зависимости от того, насколько «сломаны» в ней процессы, вы можете преуспеть просто «присосавшись» к нужным людям, или имитируя деятельность, и так далее. [2] Но это не работает со стартапами. Нет босса, которого можно обмануть – только пользователи, каждый из которых переживает в первую очередь о том, выполняет ли ваш продукт его задачу и решает ли проблему. Стартапы также обезличены, как и физика. Вы просто должны сделать что-то, что необходимо пользователю, и в зависимости от того, насколько хорошо вы это сделали, вы и будете процветать.

Опасная вещь заключается в том, что имитация в некоторой степени может сработать на инвесторов. Если у вас очень хорошо получается говорить то, что люди хотят услышать и производить впечатление профессионала, вы можете обдурить инвесторов на, как минимум, один, а возможно и больше, раундов инвестиций. Но это не в ваших интересах, так как компания будет обречена, причем, ультимативно. Единственное, что вы сделаете – это потратите своё время и чужие деньги на очень быстром даунхилле.

Поэтому перестаньте искать трюки. В стартапах они могут иногда встречаться, как и в любой другой отрасли или виде деятельности, но это не поможет вам решить проблему пользователя. Основатель, который не знает ничего о привлечении средств, но имеет несколько пользователей, которые любят его продукт, с гораздо большей эффективностью найдет те самые средства, по-сравнению с человеком, который знает об этом все, но не имеет пользователей и их любви. И, что даже более важно, тот у кого есть пользователи преуспеет после того, как получит необходимые средства.

И несмотря на то, что в некотором смысле это «плохие новости» – отсутствие возможности «обыграть» систему успешных стартапов, я безумно рад тому, что игровая система в них не работает. Я рад, что все еще есть такие части света и люди, которые могут выиграть делая хорошую работу. Только представьте, как депрессивен бы был этот мир в ситуации, если бы все было как в школе или корпорациях, где вам бы приходилось тратить огромное количество времени, занимаясь откровенной хренью или проигрывать людям, которые не знают ничего другого. [3] Я даже не представляю, кем и где бы я был сегодня, если во времена колледжа я бы осознал это с такой же силой, что в мире есть места, где игровые системы значат меньше других, или не значат вообще ничего. Сегодня я убежден в их существовании и предлагаю это знание и вам, особенно, когда вы думаете о будущем. Как вы можете быть успешным в любой работе, и чего вы хотите достичь, выполняя её? [4]

Всепоглощающий

Всё сказанное подводит нас к четвертой контр-интуитивной точке – стартапы всепоглощающи. Если вы начинаете свой, он займёт настолько высокое место в вашей жизни, что изначально вы даже не можете себе это представить. А если вы добьётесь успеха со своим проектом, он войдёт в вашу жизнь на очень долгое время: многие годы, минимально, скорее десятилетие, а возможно – и весь остаток вашей жизни. Поэтому вам придется заплатить определенную цену перспективы: её наличия, или отсутствия.

Может показаться, что жизнь Ларри Пейджа достойна зависти, но в ней есть и такие аспекты, которым никто бы не позавидовал. По-большому счёту, в 25 лет он начал бежать так быстро, как только мог, и с тех пор у него не было возможности остановиться на передышку. Каждый день в империи Google происходят проблемы, справиться с которыми может только CEO, и ему приходится решать их. Если он уедет в отпуск, предположим, на неделю, возникнет целый стек проблем, требующих срочного решения. И ему придётся справляться с ним не имея возможности пожаловаться кому-то, отчасти потому что он «папа», который не имеет возможности показать слабину или страх, а отчасти потому, что всем плевать на возможные проблемы и сложности миллиардеров. У этого явления есть странный сайд-эффект в виде того, что вся сложность построения и жизни успешного стартапа, и его основателя, скрыта от посторонних глаз. Никто детально не знает, «как это сделано», кроме тех, кто это делал.

Y Combinator к текущему моменту профинансировал несколько компаний, которые могут быть названы «успешными», и в каждом случае основатели говорят одно и то же: «Легче не становится». И не станет. Природа проблем меняется с течением времени и объёмом задач: вы будете думать о задержках в постройке здания для нового офиса в Лондоне вместо того, чтобы думать о сломавшемся кондиционере жарким летом. Общий объём переживаний никогда не снизится, будет хорошо, если он не увеличится.

И здесь снова можно сравнить основание стартапа с осознанным решением завести детей – это как нажать кнопку, которая изменит вашу жизнь до неузнаваемости. И изначально вы не знаете, как конкретно это будет происходить. И хотя иметь детей -– это замечательно, вы можете сделать много всего «перед» этим, для того, чтобы помочь будущему себе. И многое из этого проще сделать до того, как дети у вас появятся, чем после. Многое из этого сделает вас лучшим родителем. И так как вы можете подумать, остановится, перед тем как «нажать кнопку», связанную с детьми и подготовиться, большинство людей в богатых странах и городах так и поступает.

Но когда дело доходит до стартапов, множество людей считает, что чем ты моложе – тем больше у тебя шансов на успех, а начинать нужно в колледже или университете. Вы с ума сошли? А о чём думает преподавательский состав? Они озабочены тем, чтобы у студентов были контрацептивы для того, чтобы не допустить стыда в кампусах, и при этом они организовывают предпринимательские программы и стартап-инкубаторы направо и налево.

Но, по-правде, у университетов связаны руки. Огромное количество поступающих студентов заинтересованы в стартапах, и от университетов, де-факто, ожидается подготовка студентов к этому – карьере. Поэтому те студенты, которые хотят основать свои стартапы надеются, что учебное заведение сможет это сделать. И вне зависимости от того, может ли в действительности университет справится с этой задачей, он вынужден говорить, что может, иначе студенты пойдут в другое заведение – которое ясно заявляет, что может.

Могут ли на самом деле университеты научить студентов тому, как делать стартапы? И да, и нет. Они могут обучить учащихся знанию о стартапах, но, как я объяснял ранее, это не то, что вам нужно знать. Что вам нужно знать – это потребности пользователей, но вам никак не узнать этого до тех пор, пока вы не организуете свою компанию или проект. [5] Поэтому основание и управление стартапом, начинающим бизнесом – такая забавная штука, которую можно узнать только делая это. А в колледже или университете это сделать почти невозможно, по причине которую я тоже упоминал – это займёт всю вашу жизнь. Вы не можете основать компанию будучи студентом, потому что, если вы сделаете это, вы перестанете быть студентом. Номинально, вы можете числиться таковым, но фактически это сразу же изменится. [6]

Учитывая это противоречие, каким из этих двух путей вам стоит идти? Быть студентом и не начинать стартап, или начать делать стартап и перестать быть студентом? На это я могу ответить. Не основывайте стартап в колледже или университете. «Как сделать свой бизнес и продукт успешным» – это лишь маленькая часть большего вопроса, который звучит как: «Как мне жить лучшей жизнью?». И хотя основание стартапа и вправду может быть путём к лучшей жизни для многих амбициозных людей, возраст «около 20» не лучший период для этого. Ведь основание собственного стартапа – это поиск «в глубину», а в 20 с чем-то вы должны искать в первую очередь «в ширину».

В 20 лет можно делать вещи, которые вы не можете делать до и не сможете делать после, такие как погружение в спонтанные проекты по любой прихоти или путешествовать без ощущения «границ». Для людей неамбициозных такие вещи обречены «опасением стать не успешным», но для амбициозных это единственный способ получить ценнейший опыт. Если в 20 вы сделаете стартап, который станет успешным, вы уже никогда не сможете это сделать. [7]

Марк Цукерберг никогда не сможет бродить по городам какой-то страны в поисках впечатлений. Да, он может делать то, что недоступно многим – например, выкупить чартер, который увезёт его куда угодно. Но «успех» забрал огромное количество разнообразия из его жизни, а Facebook задаёт тон его существованию точно так же, как и он сам задал тон развития Facebook. И хотя это очень круто – ощущать себя неотъемлемой частью проекта, который вы считаете делом собственной жизни, в разнообразии тоже есть свои плюсы, особенно на заре жизни. Помимо всего прочего именно разнообразие привносит в вашу жизнь понимание того, чем конкретно вы бы хотели заниматься оставшееся время, над чем работать по жизни.

Здесь нет никакого «размена» или «бартера». Вы ничем не жертвуете основывая стартап в 20, но, с наибольшей вероятностью, вы добьётесь успеха в своём деле, если немного подождёте. В достаточно маловероятном случае развития событий один из ваших сайд-проектов может взлететь, как это было в случае с Facebook, и вам придётся решать – отдавать этому проекту всё своё время или нет, и в такой ситуации, действительно, обоснованно заниматься этим. Но в обычной ситуации основателям приходится очень сильно напрягаться и фантастически много работать, для того, чтобы добиться этого, и глупо было бы тратить самые яркие годы своей жизни на это.

Пытайтесь

Стоит ли вообще начинать заниматься этим, в любом возрасте? Сейчас я понял, что из сложившегося описания получается, что основание стартапа – очень сложно и почти неподъемное занятие. Если этого ещё не поняли вы, я повторю: основание стартапа это тяжелая работа. Что если слишком тяжелая? Как определить, справитесь ли вы?

Ответ на этот вопрос — пятая контр-интуитивная точка: невозможно сказать или угадать. Ваша жизнь к текущему моменту уже должна была намекнуть вам на весь массив информации связанный с тем, что и как произошло бы, реши вы стать математиком. Или профессиональным футболистом. Но, только в случае если у вас была крайне странная и нетипичная жизнь, вы никогда не узнаете как это – быть основателем успешного стартапа. Если вы начнете – это изменит всё, и всего вас. Поэтому то, что нужно оценивать, это то, куда и в кого вы бы смогли вырасти, и кто вообще способен на это.

Последние 9 лет моей работой было предсказание того, сможет ли человек которого я вижу перед собой стать основателем успешного бизнеса. Всегда было легко говорить людям, насколько они умны и большинство из тех, кто читает этот текст, наверняка не раз слышали это в свой адрес. Почти невозможно было, есть и будет сказать, насколько человек станет амбициозен и требователен к самому себе. Наверное, найдётся немного людей с таким же опытом, как у меня, и я говорю вам: не угадаешь. Для себя я уже давно научился держать ум открытым относительно того, какой проект из каждого набора окажется настоящей звездой.

Иногда основателям кажется, что «они знают». Многие приходят в Y Combinator с впечатлением, что им удастся «обыграть» нашу систему как тест, с которыми они уже справлялись в подобном (искусственном) ключе несколько раз в прошлом. Другие приходят, искренне удивляясь, как их умудрились выбрать и пытаясь скрыть ошибки, которые могут произвести плохое впечатление. Но между этими двумя, диаметрально противоположными, изначальными настроями и конечным результатом на практике не возникает почти никакой корреляции.

Я читал, что в мире военных это тоже имеет место быть: невозможно сказать, кто станет лучшим офицером – солдат тихоня или бравый парень. Это происходит по той же причине – испытания, отделяющие их от офицерства и высокого чина, несравнимы с тем, с чем сталкивался каждый из них в прошлом.

Если вы совершенно напуганы основанием собственной компании – вероятно, вам и не стоит этого делать. Но если вы слегка не уверены, единственный способ проверить – это попробовать. Но не забывайте о времени и возрасте.

Идеи

Итак, если вы хотите однажды сделать стартап, что тогда вы должны делать сейчас? Изначально вам необходимо только две вещи: идея и команда. И ваш modus operandi должен заключаться в правильной временной синхронизации этих двух частей. Что подводит нас к шестой, и последней, контр-интуитивной точке: путь к получению хороших идей для стартапов заключается в том, чтобы не думать об идеях для стартапов.

Я написал целое эссе на эту тему, поэтому я не буду повторяться полностью и приведу лишь краткую версию изложенного. Факт заключается в том, что пытаясь сознательно думать о стартап-идеях, вы можете придумать что-то неплохо выглядящее на первый взгляд, но плохое. Что произойдёт дальше? Вы потратите уйму времени, прежде чем поймете, что идея всё-таки плоха.

Правильный путь «осознания» хороших стартап-идей заключается в том, чтобы сделать шаг назад. Вместо того, чтобы делать сознательное усилие для генерации стартап-идеи, сделайте усилие и сконцентрируйтесь на том, что не требует сознания для того, чтобы стать стартапом. Большинство сегодняшних супер-проектов изначально начинались, как, именно, несознательно выбранные поля действий, которые на старте даже не были похожи на проекты.

Это не просто «возможно» – так начали свой бизнес Apple, Yahoo, Google и Facebook. Ни одна из этих компаний даже не пыталась быть компанией – это были любительские проекты. Лучшим стартапам, фактически, приходится начинать как любительским проектам, потому что лучшие идеи всегда кажутся аутсайдерами в сознании любого нормального человека и не воспринимаются как идея для основания компании.

Как, в таком случае, вам настроить собственное сознание на такой тип работы, чтобы стартап-идеи формировались неосознанно? 1. Вам нужно знать многое о вещах, которые имеют значение и 2. работать над проблемами, которые вас интересуют с 3. теми людьми, которые вам нравятся и которых вы уважаете. Не случайно третий факт как раз и формирует успешные команды со-основателей работающих над одной идеей.

В первый раз, когда я написал этот параграф, вместо «знать многое о вещах, которые имеют значение» я написал «стать специалистом в какой-нибудь технологии». Но данное описание, пусть и правильно, слишком заужено. Что было особенного в Брайане Чески и Джо Геббиа, так это то, что они вообще не владели технологией. Они были хороши в дизайне, и, что даже более важно, они были хороши в организации групп и осуществлении проектов. Поэтому вам не нужно уметь работать над или с технологией, как таковой, до тех пор пока вы заняты задачами, которые требуют с вас гибкости ума и действий.

Что это за задачи? На этот вопрос действительно сложно ответить в общем тоне. История полна примеров молодых энтузиастов, работавших над идеями, о которых никто кроме них даже не догадывался или не считал критичными, одновременно в разных частях света. Как узнать работаете ли вы над чем-то стоящим? [8]

Я знаю, что я знаю. Реальные проблемы интересны, и я поощряю себя тем, что работаю над интересной вещью, даже если до неё нет дела никому другому (особенно, если до неё никому нет дела). Мне сложно работать со скучными задачами, даже если они кажутся важными.

Моя жизнь полна примеров того, как я работал над чем-то просто из своего личного и субъективного интереса, а после оказывалось, что моё решение понравилось кому-то ещё, иногда – многим людям. Y Combinator сам по себе был чем-то, что казалось интересным. Я называю это «внутренним компасом», который помогает мне ориентироваться в пространстве. Но я не знаю, что находится внутри других людей и как они себе это представляют. Возможно, если я чуть дольше подумаю об этом, я смогу придумать какой-то алгоритм распознавания истинно-интересных проблем, но к настоящему моменту единственное, что я могу предложить, звучит следующим образом. Если у вас есть цель и желание разбираться с интересными задачами, поощрять этот интерес – лучший способ подготовить себя к основанию стартапа. Пожалуй, к жизни тоже. [9]

И хотя я не могу в общих чертах описать то, что является интересной проблемой, я могу описать большое количество под-проблем. Если вы воспринимаете технологию как нечто, растущее как фрактал, каждая движущаяся точка на краю представляет собой интересную задачу. Поэтому один из гарантированных способов развернуть свой разум к получению идей для стартапов это заставить себя, как говорит об этом Пол Буххайт, «жить в будущем». Когда вы достигнете этой точки, идеи, которые другим людям кажутся неочевидным, будут казаться вам банальными. Вы можете даже увидеть в одной из них идею для стартапа, или не увидеть, но вы будете осознавать что вы думаете о чём-то, что существует или должно существовать.

К примеру, в 90-х годах в Гарварде один из общих знакомых моих однокурсников Роберта и Тревога написал свой собственный программный VoIP-программный комплекс. Он не хотел создавать стартап, он никогда не пытался превратить это в стартап. Он просто хотел общаться со своей подругой из Тайваня без фантастических счетов за телефон, а так как он был экспертом в области сетей, ему казалось очевидным, что голос можно превратить в пакеты и отправить по Интернету. Он не сделал в программе ничего кроме того, что бы позволяло ему общаться со своей девушкой, и именно так рождаются лучшие стартапы.

Поэтому, как ни странно, оптимальное дело, которым можно заниматься в колледже, если вы хотите когда-то основать собственную IT-компанию, это не думать о том, как ее основать. Это классическая формулировка. Если вы хотите заняться чем-то своим после колледжа, то в колледже вы должны быть заняты всепоглощающими делами, неважно в чем. И учиться выполнять их как можно более эффективно. И если в вас есть интеллектуальная любознательность, вы создадите стартап занимаясь чем-то интересным, или полезным, самому себе. [10]

Та часть предпринимательства, которая действительно играет значение, это экспертиза в определенной области: навыки + опыт. Единственный путь стать Ларри Пейджем заключается в том, чтобы быть экспертом в поиске. А для того, чтобы стать экспертом в поиске, всё, что вам нужно делать – это самореализовываться и идти «у себя на поводу», в хорошем смысле. Быть любознательным, истинно, а не «по причине».

Стартапы делаются не из корысти, а из-за скрытности в собственной любознательности. Когда вы хотите узнать что-то от «начала и до конца», концом будет, как раз, успешный стартап. В лучшем случае.

Поэтому вот мой последний и всеобъемлющий совет тем, кто хочет в один день стать основателем успешной IT-компании: просто учитесь.

Примечания

[1] Некоторые основатели слушают больше, чем другие, и это, как правило, предсказывает успех. Одна из вещей, которую я помню об Airbnbs во время YC, это то, как внимательно они слушали.

[2] На самом деле, это одна из причин, почему стартапы возможны. Если бы крупные компании не страдали от внутренней неэффективности, они были бы пропорционально более эффективными, оставляя меньше места для стартапов.

[3] В стартапе вам придется тратить много времени на разгрузку, но такая работа просто негламурная, а не фиктивная.

[4] Что же делать, если ваше истинное призвание - игра с системой? Управленческий консалтинг.

[5] Компания может быть не зарегистрирована, но если у вас начинает появляться значительное число пользователей, вы уже создали ее, независимо от того, осознаете вы это или нет.

[6] Не стоит удивляться тому, что колледжи не могут научить студентов быть хорошими основателями стартапов, потому что они также не могут научить их быть хорошими сотрудниками.

Способ, которым университеты "учат" студентов быть сотрудниками, заключается в передаче этой задачи компаниям через программы стажировок. Но вы не можете сделать то же самое для стартапов, потому что по определению, если бы студенты хорошо работали, они бы никогда не вернулись.

[7] Чарльзу Дарвину было 22 года, когда он получил приглашение отправиться на борт корабля "Бигль" в качестве натуралиста. Только потому, что он был ничем другим не занят, что встревожило его семью, он смог принять приглашение. И все же, если бы он этого не сделал, мы, вероятно, не знали бы его имени.

[8] Родители иногда бывают особенно консервативны в этом вопросе. Есть и такие, чье определение важных проблем включает в себя только те, которые находятся на критическом пути к медицинской школе.

[9] Мне удалось придумать эвристику для определения того, есть ли у вас вкус к интересным идеям: считаете ли вы невыносимыми известные скучные идеи. Смогли бы вы выдержать изучение теории литературы или работу менеджером среднего звена в крупной компании?

[10] На самом деле, если ваша цель - создать стартап, вы можете придерживаться идеала либерального образования даже более тщательно, чем это делали прошлые поколения. В те времена, когда студенты были нацелены в основном на получение работы после колледжа, они хотя бы немного задумывались о том, как выбранные ими предметы могут выглядеть для работодателя. И, возможно, что еще хуже, они могли уклониться от прохождения сложного курса, чтобы не получить низкую оценку, что повредит их важному среднему баллу. Хорошая новость: пользователям все равно, какой у вас был средний балл. И я никогда не слышал, чтобы это волновало инвесторов. Y Combinator, конечно, никогда не спрашивает, какие предметы вы проходили в колледже и какие оценки вы по ним получили.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Better Bayesian Filtering

Оригинал

Январь 2003

(Эта статья была представлена в качестве доклада на конференции по спаму 2003 года. В ней описывается работа, которую я проделал для улучшения производительности алгоритма, описанного в "A Plan for Spam", и то, что я планирую сделать в будущем).

Первое открытие, которое я хотел бы представить здесь, - это алгоритм для ленивой оценки научных статей. Просто напишите все, что хотите, и не ссылайтесь на предыдущие работы, и возмущенные читатели пришлют вам ссылки на все работы, на которые вы должны были ссылаться. Я обнаружил этот алгоритм после того, как на Slashdot появился "A Plan for Spam" [1].

Фильтрация спама - это подмножество классификации текстов, которая является хорошо разработанной областью, но первыми работами о байесовской фильтрации спама как таковой, похоже, были две, представленные на одной конференции в 1998 году, одна Пантелом и Лином [2], а другая - группой из Microsoft Research [3].

Когда я услышал об этой работе, я был немного удивлен. Если люди познакомились с байесовской фильтрацией четыре года назад, почему все еще не используют ее? Когда я прочитал статьи, я понял, почему. Фильтр Пантела и Лина был более эффективным из двух, но он отлавливал только 92% спама с 1,16% ложных срабатываний.

Когда я попробовал написать байесовский фильтр спама, он поймал 99,5% спама при менее чем .03% ложных срабатываний [4]. Всегда тревожно, когда два человека, проводящие один и тот же эксперимент, получают сильно расходящиеся результаты. В данном случае это особенно тревожно, потому что эти два набора цифр могут привести к противоположным выводам. У разных пользователей разные требования, но я думаю, что для многих людей показатель фильтрации в 92% при 1,16% ложных срабатываний означает, что фильтрация не является приемлемым решением, в то время как 99,5% при менее чем .03% ложных срабатываний означает, что она является таковым.

Почему же мы получили такие разные цифры? Я не пытался воспроизвести результаты Пантеля и Лина, но, читая статью, я вижу пять моментов, которые, вероятно, объясняют разницу.

Первая заключается в том, что они обучали свой фильтр на очень небольшом количестве данных: 160 спамовых и 466 не спамовых писем. Производительность фильтра все равно должна расти при таких маленьких наборах данных. Так что их цифры могут даже не быть точным показателем эффективности их алгоритма, не говоря уже о байесовской фильтрации спама в целом.

Но я думаю, что самое важное отличие, вероятно, заключается в том, что они игнорировали заголовки сообщений. Всем, кто работал над спам-фильтрами, это покажется извращенным решением. И все же в самых первых фильтрах, которые я пробовал писать, я тоже игнорировал заголовки. Почему? Потому что я хотел, чтобы проблема была решена аккуратно. Тогда я мало что знал о почтовых заголовках, и они казались мне полными случайных вещей. Здесь есть урок для авторов фильтров: не игнорируйте данные. Казалось бы, этот урок слишком очевиден, чтобы о нем упоминать, но мне приходилось учить его несколько раз.

В-третьих, Пантел и Лин сократили лексемы, то есть, например, "mailing" и "mail" до корня "mail". Возможно, они посчитали, что их вынуждает сделать это небольшой размер корпуса, но если это так, то это своего рода преждевременная оптимизация.

В-четвертых, они по-другому рассчитывали вероятности. Они использовали все лексемы, в то время как я использую только 15 наиболее значимых. Если вы используете все маркеры, вы будете склонны пропускать более длинные спамы, такие, где кто-то рассказывает вам историю своей жизни вплоть до того момента, когда он разбогател на какой-то многоуровневой маркетинговой схеме. И такой алгоритм спамерам было бы легко подделать: просто добавьте большой кусок случайного текста, чтобы уравновесить спамные термины.

И, наконец, они не учитывали ложные срабатывания. Я считаю, что любой алгоритм фильтрации спама должен иметь удобную ручку, которую можно крутить, чтобы снизить процент ложных срабатываний за счет скорости фильтрации. Я делаю это, подсчитывая количество повторных вхождений лексем в корпус не-спама.

Я не думаю, что это хорошая идея - рассматривать фильтрацию спама как проблему классификации текста. Можно использовать методы классификации текста, но решения могут и должны отражать тот факт, что текст - это электронная почта, и спам в частности. Электронная почта - это не просто текст; она имеет структуру. Фильтрация спама - это не просто классификация, поскольку ложные срабатывания настолько хуже, чем ложные отрицания, что их следует рассматривать как другой вид ошибок. И источником ошибки является не просто случайная вариация, а живой человек-спамер, активно работающий над тем, чтобы победить ваш фильтр.

Токены

Еще один проект, о котором я узнал после статьи на Slashdot, - CRM114 Билла Йеразуниса [5]. Это контрпример принципа проектирования, о котором я только что говорил. Это прямой классификатор текста, но настолько потрясающе эффективный, что ему удается почти идеально фильтровать спам, даже не подозревая, что он это делает.

Когда я понял, как работает CRM114, казалось неизбежным, что со временем мне придется перейти от фильтрации на основе отдельных слов к подобному подходу. Но сначала, подумал я, посмотрю, как далеко я смогу зайти с помощью отдельных слов. И ответ: на удивление далеко.

В основном я работал над более умной токенизацией. На текущем спаме я смог добиться скорости фильтрации, приближающейся к скорости CRM114. Эти методы в основном ортогональны методам Билла; оптимальное решение может включать оба.

В "A Plan for Spam" используется очень простое определение маркера. Буквы, цифры, тире, апострофы и знаки доллара являются составляющими символами, а все остальное - разделителями токенов. Я также игнорировал регистр.

Теперь у меня есть более сложное определение токена:

1. 1. Регистр сохраняется.

1. 2. Восклицательные знаки являются составными символами.

1. 3. Точки и запятые являются составными символами, если они встречаются между двумя цифрами. Это позволяет мне получить ip-адреса и цены в целости и сохранности.

1. 4. Диапазон цен, например $20-25, дает два маркера - $20 и $25.

1. 5. Токены, встречающиеся в строках To, From, Subject и Return-Path, или в урлах, помечаются соответствующим образом. Например, "foo" в строке Subject становится "Subject*foo". (Звездочка может быть любым символом, который вы не допускаете в качестве составляющей).

Такие меры увеличивают словарный запас фильтра, что делает его более разборчивым. Например, в текущем фильтре "бесплатно" в строке темы имеет вероятность спама 98%, в то время как та же лексема в теле письма имеет вероятность спама только 65%.

Вот некоторые из текущих вероятностей [6]:

Предмет*БЕСПЛАТНО 0.9999

бесплатно!!! 0.9999

К*бесплатно 0.9998

Предмет*бесплатно 0.9782

бесплатно! 0.9199

Бесплатно 0.9198

Url*бесплатно 0.9091

БЕСПЛАТНО 0.8747

от*бесплатно 0.7636

бесплатно 0.6546

В фильтре Plan for Spam все эти лексемы имели бы одинаковую вероятность - .7602. Тот фильтр распознал около 23 000 лексем. Нынешний фильтр распознает около 187 000.

Недостатком большего количества лексем является большая вероятность промахов. Распределение корпуса по большему количеству лексем имеет тот же эффект, что и уменьшение его размера. Если вы, например, рассматриваете восклицательные знаки как составляющие, то в итоге у вас может не оказаться вероятности спама для free с семью восклицательными знаками, даже если вы знаете, что free с двумя восклицательными знаками имеет вероятность 99,99%.

Одним из решений этой проблемы является то, что я называю дегенерацией. Если вы не можете найти точное соответствие для маркера, обращайтесь с ним так, как будто это менее конкретная версия. Я считаю, что восклицательные знаки, заглавные буквы и встречаемость в одном из пяти отмеченных контекстов делают лексему более специфичной. Например, если я не нахожу вероятность для "Subject*free!", я ищу вероятности для "Subject*free", "free!" и "free", и беру ту, которая дальше всего от .5.

Вот альтернативные варианты [7], рассматриваемые, если фильтр видит "FREE!!!" в строке Subject и не имеет для него вероятности.

Предмет*Бесплатно!!!

Предмет*бесплатно!!!

Предмет*БЕСПЛАТНО!

Предмет*Бесплатно!

Предмет*бесплатно!

Предмет*БЕСПЛАТНО

Предмет*Бесплатно

Предмет*бесплатно

БЕСПЛАТНО!!!

Бесплатно!!!

бесплатно!!!

БЕСПЛАТНО!

Бесплатно!

бесплатно!

БЕСПЛАТНО

Бесплатно

бесплатно

Если вы это сделаете, обязательно рассмотрите варианты с начальными заглавными буквами, а также со всеми прописными и всеми строчными. В спаме больше предложений в повелительном наклонении, а в них первое слово - глагол. Поэтому глаголы с прописными буквами имеют более высокую вероятность спама, чем глаголы со строчными буквами. В моем фильтре вероятность спама для "Act" составляет 98%, а для "act" - только 62%.

Если вы увеличите словарный запас своего фильтра, вы можете в итоге посчитать одно и то же слово несколько раз, согласно вашему старому определению "одно и то же". Логично, что это уже не одно и то же слово. Но если это все еще беспокоит вас, позвольте мне добавить из своего опыта, что слова, которые, как вам кажется, вы считаете несколько раз, как правило, именно те, которые вы бы хотели.

Еще один эффект от увеличения словарного запаса заключается в том, что при просмотре входящей почты вы находите больше интересных маркеров, то есть тех, вероятность которых далека от .5. Я использую 15 самых интересных, чтобы решить, является ли письмо спамом. Но вы можете столкнуться с проблемой, если будете использовать фиксированное число. Если вы найдете много максимально интересных маркеров, результат может быть решен любым случайным фактором, определяющим порядок одинаково интересных маркеров. Один из способов решения этой проблемы - рассматривать некоторые из них как более интересные, чем другие.

Например, лексема "dalco" встречается 3 раза в моем корпусе спама и ни разу в моем легитимном корпусе. Токен "Url*optmails" (то есть "optmails" внутри url) встречается 1223 раза. И все же, как я привык вычислять вероятности для токенов, оба они будут иметь одинаковую вероятность спама, пороговое значение .99.

Это кажется неправильным. Есть теоретические аргументы в пользу того, чтобы дать этим двум токенам существенно разные вероятности (Пантел и Лин так и делают), но я еще не пробовал. По крайней мере, кажется, что если мы находим более 15 лексем, которые встречаются только в одном корпусе или в другом, мы должны отдать предпочтение тем, которые встречаются часто. Итак, теперь есть два пороговых значения. Для лексем, которые встречаются только в корпусе спама, вероятность равна .9999, если они встречаются более 10 раз, и .9998 в противном случае. То же самое на другом конце шкалы для лексем, встречающихся только в легитимном корпусе.

Возможно, позже я существенно изменю масштаб вероятностей лексем, но это небольшое масштабирование, по крайней мере, гарантирует, что лексемы будут отсортированы правильным образом.

Другая возможность - рассматривать не только 15 лексем, но и все лексемы, превышающие определенный порог интересности. Стивен Хаузер делает это в своем статистическом фильтре спама [8]. Если вы используете порог, сделайте его очень высоким, иначе спамеры могут подделать вас, упаковав сообщения более невинными словами.

Наконец, что делать с html? Я перепробовал весь спектр вариантов, от игнорирования до разбора. Игнорировать html - плохая идея, потому что он полон полезных признаков спама. Но если вы будете разбирать его целиком, ваш фильтр может превратиться в простой распознаватель html. Наиболее эффективным кажется средний подход - замечать одни лексемы, но не замечать другие. Я смотрю на теги a, img и font, а остальное игнорирую. На ссылки и изображения, конечно, нужно смотреть, потому что они содержат урлы.

Возможно, я мог бы быть умнее в работе с html, но не думаю, что стоит тратить на это много времени. Спам, содержащий html, легко отфильтровать. Более умные спамеры уже избегают этого. Так что производительность в будущем не должна сильно зависеть от того, как вы будете работать с html.

Производительность

В период с 10 декабря 2002 года по 10 января 2003 года я получил около 1750 спамов. Из них прошло 4. Таким образом, коэффициент фильтрации составил около 99,75%.

Два из четырех спамов я пропустил, потому что они использовали слова, которые часто встречаются в моей законной почте.

Третий был одним из тех, которые используют небезопасный cgi скрипт для отправки почты третьим лицам. Их трудно отфильтровать только по содержанию, потому что заголовки невинны и они тщательно выбирают слова, которые используют. Но даже в этом случае я обычно могу их поймать. Это письмо прошло мимо с вероятностью .88, чуть меньше порогового значения .9.

Конечно, если просмотреть несколько последовательностей лексем, его можно легко обнаружить. "Следующий результат вашей формы обратной связи" - это мгновенная подсказка.

Четвертый спам был тем, что я называю "спамом будущего", потому что я ожидаю, что именно в него превратится спам: какой-то совершенно нейтральный текст, за которым следует url. В данном случае это было письмо от кого-то, кто сообщал, что наконец-то закончил свою домашнюю страницу и просит меня взглянуть на нее. (Страница, конечно же, была рекламой порносайта).

Если спамеры внимательно относятся к заголовкам и используют свежий url, то в спаме будущего фильтрам нечего будет замечать. Мы, конечно, можем противодействовать, отправив краулер посмотреть на страницу. Но в этом может не быть необходимости. Скорость реакции на спам будущего должна быть низкой, иначе все бы этим занимались. Если он будет достаточно низким, то спамеры не будут платить за его рассылку, и нам не придется прилагать много усилий для его фильтрации.

Теперь о действительно шокирующих новостях: за тот же месячный период я получил три ложных срабатывания.

В каком-то смысле это облегчение - получить несколько ложных срабатываний. Когда я писал "A Plan for Spam", у меня их еще не было, и я не знал, какими они будут. Теперь, когда у меня их было несколько, я с облегчением обнаружил, что они не так плохи, как я опасался. Ложные срабатывания статистических фильтров оказываются письмами, которые очень похожи на спам, и это, как правило, те письма, которые вы меньше всего хотели бы пропустить [9].

Два ложных срабатывания были рассылками от компаний, у которых я покупал товары. Я никогда не просил их получать, так что, возможно, это спам, но я считаю их ложными срабатываниями, потому что раньше я не удалял их как спам. Причина, по которой фильтры поймали их, заключается в том, что обе компании в январе перешли на коммерческие почтовые отправители вместо того, чтобы отправлять письма со своих собственных серверов, и как заголовки, так и тела писем стали гораздо более спамерскими.

Однако третье ложное срабатывание было неудачным. Оно было от кого-то из Египта и написано в верхнем регистре. Это было прямым результатом того, что маркеры были чувствительны к регистру; фильтр Plan for Spam не смог бы его поймать.

Трудно сказать, каков общий процент ложных срабатываний, потому что мы находимся в шуме, статистически. Любой, кто работал над фильтрами (по крайней мере, над эффективными фильтрами), знает об этой проблеме. В отношении некоторых писем трудно сказать, являются ли они спамом или нет, и именно на них в конечном итоге обращают внимание, когда фильтры становятся очень жесткими. Например, на данный момент фильтр отловил два письма, которые были отправлены на мой адрес из-за опечатки, и одно письмо, отправленное мне в уверенности, что я - это кто-то другой. Спорно, что это не спам и не нежелательная почта.

Еще одно ложное срабатывание было получено от вице-президента компании Virtumundo. Я написал им, выдавая себя за клиента, и поскольку ответ пришел через почтовые серверы Virtumundo, он содержал самые инкриминирующие заголовки, какие только можно себе представить. Возможно, это не настоящее ложное срабатывание, а своего рода эффект неопределенности Гейзенберга: я получил его только потому, что писал о фильтрации спама.

Не считая этих случаев, на данный момент у меня было всего пять ложных срабатываний из примерно 7740 легитимных писем, что составляет 0,06%. Два других письма были уведомлением о том, что что-то, что я купил, было снято с заказа, и напоминанием о вечеринке от Evite.

Я не думаю, что этому числу можно доверять, отчасти потому, что выборка так мала, а отчасти потому, что я думаю, что могу исправить фильтр, чтобы не отлавливать некоторые из них.

Ложные срабатывания кажутся мне другим видом ошибок, нежели ложные отрицания. Скорость фильтрации - это мера эффективности. Ложные срабатывания я рассматриваю скорее как ошибки. Улучшение скорости фильтрации я рассматриваю как оптимизацию, а уменьшение количества ложных срабатываний - как отладку.

Так что эти пять ложных срабатываний - мой список ошибок. Например, письмо из Египта было прибито, потому что из-за текста в верхнем регистре оно показалось фильтру похожим на нигерийский спам. Это действительно своего рода ошибка. Как и в случае с html, письмо в верхнем регистре - это концептуально одна функция, а не одна для каждого слова. Мне нужно обрабатывать регистр более сложным способом.

Так что же делать с этими 0,06%? Думаю, ничего особенного. Можно рассматривать его как верхнюю границу, помня о малом размере выборки. Но на данном этапе это скорее показатель ошибок в моей реализации, чем какого-то присущего байесовской фильтрации коэффициента ложных срабатываний.

Будущее

Что дальше? Фильтрация - это проблема оптимизации, а ключ к оптимизации - профилирование. Не пытайтесь угадать, где ваш код работает медленно, потому что вы угадаете неправильно. Посмотрите, где ваш код работает медленно, и исправьте это. В фильтрации это означает: посмотрите на спамы, которые вы пропускаете, и выясните, что вы могли бы сделать, чтобы их поймать.

Например, спамеры сейчас активно работают над тем, чтобы обойти фильтры, и один из способов, которым они пользуются, - это разбивка и неправильное написание слов, чтобы фильтры не могли их распознать. Но работа над этим не является моей первоочередной задачей, потому что я по-прежнему без проблем ловлю эти спамы [10].

Есть два вида спама, с которыми у меня сейчас проблемы. Первый - это тип, который притворяется письмом от женщины, приглашающей вас пообщаться с ней или посмотреть ее анкету на сайте знакомств. Они проходят, потому что это единственный тип предложений о продаже, который можно сделать, не используя разговорную речь. В них используется та же лексика, что и в обычной электронной почте.

Другой вид спама, который мне трудно отфильтровать, - это письма от компаний, например, из Болгарии, предлагающих услуги программирования по контракту. Они проходят, потому что я тоже программист, а в спаме используются те же слова, что и в моей реальной почте.

Возможно, сначала я сосредоточусь на типах личных объявлений. Думаю, если я присмотрюсь, то смогу найти статистические различия между ними и моей реальной почтой. Стиль письма, безусловно, отличается, хотя для этого может потребоваться многословная фильтрация. Кроме того, я заметил, что они обычно повторяют url, а кто-то, включающий url в легитимное письмо, не стал бы этого делать [11].

Аутсорсинговые типы будет трудно поймать. Даже если бы вы послали краулер на сайт, вы бы не нашли дымящийся статистический пистолет. Возможно, единственный выход - это центральный список доменов, рекламируемых в спаме [12]. Но таких писем не может быть так много. Если бы в спаме оставались только незапрашиваемые предложения услуг программирования по контракту из Болгарии, мы все могли бы перейти к работе над чем-то другим.

Сможет ли статистическая фильтрация действительно привести нас к этому? Я не знаю. Сейчас, лично для меня, спам не является проблемой. Но спамеры еще не предпринимали серьезных усилий, чтобы подделать статистические фильтры. Что произойдет, когда они это сделают?

Я не испытываю оптимизма по поводу фильтров, работающих на сетевом уровне [13]. Когда есть статическое препятствие, которое стоит преодолеть, спамеры довольно эффективно его преодолевают. Уже существует компания Assurance Systems, которая прогонит вашу почту через Spamassassin и скажет вам, будет ли она отфильтрована.

Фильтры на уровне сети не будут полностью бесполезными. Их может быть достаточно, чтобы уничтожить весь "opt-in" спам, то есть спам от таких компаний, как Virtumundo и Equalamail, которые утверждают, что они действительно ведут списки opt-in. Их можно отфильтровать, основываясь только на заголовках, независимо от того, что написано в теле письма. Но любой, кто готов фальсифицировать заголовки или использовать открытые ретрансляторы, включая, предположительно, большинство порноспамеров, должен иметь возможность пропустить какое-либо сообщение через фильтры сетевого уровня, если захочет. (Однако это далеко не то сообщение, которое они хотели бы послать, а это уже кое-что).

Я с оптимизмом смотрю на фильтры, которые рассчитывают вероятности на основе почты каждого отдельного пользователя. Они могут быть гораздо более эффективными не только в плане предотвращения ложных срабатываний, но и в плане фильтрации: например, обнаружение адреса электронной почты получателя в кодировке base-64 в любом месте сообщения является очень хорошим индикатором спама.

Но реальное преимущество индивидуальных фильтров заключается в том, что все они будут разными. Если у всех фильтров будут разные вероятности, это сделает цикл оптимизации спамеров, который программисты назвали бы циклом редактирования-компиляции-тестирования, ужасающе медленным. Вместо того чтобы просто настраивать спам, пока он не пройдет через копию какого-то фильтра, который стоит у них на рабочем столе, им придется делать тестовую рассылку для каждой правки. Это было бы похоже на программирование на языке без интерактивного верхнего уровня, и я никому не пожелаю этого.

Примечания

[1] Пол Грэм. "A Plan for Spam". August 2002. http://paulgraham.com/spam.html.

Вероятности в этом алгоритме рассчитываются с помощью вырожденного случая правила Байеса. Есть два упрощающих предположения: что вероятности признаков (т.е. слов) независимы, и что мы ничего не знаем о предварительной вероятности того, что письмо является спамом.

Первое предположение широко распространено в классификации текстов. Алгоритмы, использующие его, называются "наивными байесовскими".

Второе предположение я сделал потому, что доля спама во входящей почте так сильно колебалась изо дня в день (более того, из часа в час), что общее предварительное соотношение казалось бесполезным в качестве предсказателя. Если вы предположите, что P(спам) и P(не спам) равны .5, они аннулируются, и вы можете убрать их из формулы.

Если бы вы выполняли байесовскую фильтрацию в ситуации, когда отношение спама к неспаму постоянно очень высокое или (особенно) очень низкое, вы, вероятно, могли бы улучшить эффективность фильтрации, включив в него предварительные вероятности. Чтобы сделать это правильно, вам придется отслеживать соотношение по времени суток, поскольку объем спама и легитимной почты имеет четкую суточную динамику.

[2] Patrick Pantel and Dekang Lin. "SpamCop-- Программа классификации и организации спама". Труды семинара AAAI-98 по обучению категоризации текста.

[3] Mehran Sahami, Susan Dumais, David Heckerman and Eric Horvitz. "Байесовский подход к фильтрации нежелательной почты". Proceedings of AAAI-98 Workshop on Learning for Text Categorization.

[4] В то время у меня было ноль ложных срабатываний из примерно 4 000 законных писем. Если бы следующее законное письмо было ложным срабатыванием, это дало бы нам .03%. Эти показатели ложных срабатываний не заслуживают доверия, как я объясню позже. Я привожу здесь число только для того, чтобы подчеркнуть, что каким бы ни был коэффициент ложных срабатываний, он меньше 1,16%.

[5] Bill Yerazunis. "Sparse Binary Polynomial Hash Message Filtering and The CRM114 Discriminator.". Proceedings of 2003 Spam Conference.

[6] В статье "A Plan for Spam" я использовал пороговые значения .99 и .01. Кажется оправданным использовать пороговые значения пропорционально размеру корпораций. Поскольку сейчас у меня порядка 10 000 писем каждого типа, я использую .9999 и .0001.

[7] Здесь есть недостаток, который, вероятно, следует исправить. В настоящее время, когда "Subject*foo" вырождается в просто "foo", это означает, что вы получаете статистику для вхождений "foo" в тело или заголовки строк, кроме тех, которые я помечаю. Что я должен делать, так это отслеживать статистику для "foo" в целом, а также для конкретных версий, и вырождаться из "Subject*foo" не в "foo", а в "Anywhere*foo". То же самое касается регистра: Я должен выродиться из прописного в любой регистр, а не в строчный.

Вероятно, было бы выигрышно сделать это и с ценами, например, выродить из "$129.99" в "$--9.99", "$--.99" и "$--".

Можно также выродить от слов к их основам, но это, вероятно, улучшит скорость фильтрации только на ранних этапах, когда у вас небольшие корпорации.

[8] Steven Hauser. "Statistical Spam Filter Works for Me." http://www.sofbot.com.

[9] Ложные срабатывания не все одинаковы, и мы должны помнить об этом при сравнении методов борьбы со спамом. В то время как многие ложные срабатывания, вызванные фильтрами, будут почти спамом, который вы не прочь пропустить, ложные срабатывания, вызванные черными списками, например, будут просто письмами от людей, которые выбрали неправильного провайдера. В обоих случаях вы отлавливаете почту, которая близка к спаму, но для черных списков близость - это физический фактор, а для фильтров - текстовый.

[10] Если спамеры достаточно хорошо умеют скрывать лексемы, чтобы это стало проблемой, мы можем ответить на это, просто удалив пробелы, точки, запятые и т.д. и используя словарь для выбора слов из полученной последовательности. И, конечно, обнаружение таким образом слов, которые не были видны в оригинальном тексте, само по себе будет свидетельствовать о спаме.

Выделение слов не будет тривиальным. Для этого потребуется не только восстановить границы слов; спамеры как добавляют ("xHot nPorn cSite"), так и опускают ("P#rn") буквы. Здесь может быть полезно исследование зрения, поскольку человеческое зрение - это предел, к которому приближаются такие трюки.

[11] В целом, спам более повторяющийся, чем обычная электронная почта. Они хотят донести это сообщение до адресата. В настоящее время я не допускаю дубликаты в 15 лучших лексемах, потому что вы можете получить ложное срабатывание, если отправитель случайно использует какое-нибудь плохое слово несколько раз. (В моем текущем фильтре "dick" имеет вероятность спама .9999, но это также имя). Кажется, что мы должны хотя бы замечать дублирование, поэтому я могу попробовать разрешить до двух повторений каждого слова, как это делает Брайан Бертон в SpamProbe.

[12] Именно в это превратятся подходы, подобные Brightmail, когда спамеры будут вынуждены использовать методы mad-lib для генерации всего остального в сообщении.

[13] Иногда утверждается, что мы должны работать над фильтрацией на сетевом уровне, потому что это более эффективно. Говоря это, люди обычно имеют в виду следующее: в настоящее время мы фильтруем на сетевом уровне, и мы не хотим начинать все с нуля. Но вы не можете диктовать проблему, чтобы она соответствовала вашему решению.

Исторически сложилось так, что в спорах о разработке программного обеспечения аргументы о дефиците ресурсов проигрывают. Люди склонны использовать их только для того, чтобы оправдать выбор (в частности, бездействие), сделанный по другим причинам.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

A Way to Detect Bias

Оригинал

Октябрь 2015

Для многих это станет неожиданностью, но в некоторых случаях можно выявить предвзятость в процессе отбора, ничего не зная о контингенте кандидатов. Это интересно, потому что, помимо прочего, это означает, что третьи лица могут использовать эту технику для выявления предвзятости, независимо от того, хотят ли этого те, кто проводит отбор, или нет.

Вы можете использовать этот метод, когда (а) у вас есть хотя бы случайная выборка кандидатов, прошедших отбор, (б) их последующая успеваемость измеряется, и (в) группы кандидатов, которые вы сравниваете, имеют примерно одинаковое распределение способностей.

Как это работает? Подумайте о том, что значит быть предвзятым. Если процесс отбора предвзято относится к кандидатам типа x, то это означает, что им труднее пройти отбор. Это означает, что претенденты типа x должны быть лучше, чтобы пройти отбор, чем претенденты не типа x. [1] Это означает, что претенденты типа x, прошедшие отбор, будут превосходить других успешных претендентов. И если производительность всех успешных кандидатов будет измерена, вы узнаете, так ли это.

Конечно, тест, который вы используете для измерения эффективности, должен быть валидным. В частности, он не должен быть недействительным из-за предвзятости, которую вы пытаетесь измерить. Но есть некоторые области, в которых можно измерить эффективность, и в них выявление предвзятости является простым делом. Хотите узнать, был ли процесс отбора предвзятым по отношению к какому-то типу кандидатов? Проверьте, превзошли ли они остальных. Это не просто эвристика для выявления предвзятости. Это то, что означает предвзятость.

Например, многие подозревают, что фирмы венчурного капитала предвзято относятся к женщинам-учредителям. Это было бы легко обнаружить: среди их портфельных компаний стартапы с женщинами-учредителями превосходят стартапы без них? Пару месяцев назад одна венчурная фирма (почти наверняка непреднамеренно) опубликовала исследование, демонстрирующее предвзятость такого рода. Компания First Round Capital обнаружила, что среди ее портфельных компаний стартапы с женщинами-учредителями превосходят стартапы без женщин на 63%. [2]

Причина, по которой я начал говорить, что эта методика станет неожиданностью для многих людей, заключается в том, что мы так редко видим анализы такого рода. Я уверен, что для First Round станет сюрпризом тот факт, что они провели такой анализ. Сомневаюсь, что кто-то там понял, что, ограничив выборку собственным портфелем, они проводят исследование не тенденций стартапов, а своих собственных предубеждений при выборе компаний.

Я предсказываю, что в будущем мы увидим, как эта техника будет использоваться чаще. Информация, необходимая для проведения таких исследований, становится все более доступной. Данные о том, кто подает заявки, обычно тщательно охраняются организациями, которые их отбирают, но сегодня данные о том, кто проходит отбор, часто находятся в открытом доступе для всех, кто потратит время на их сбор.

Примечания

[1] Этот метод не сработает, если в процессе отбора разные типы претендентов будут искать разные вещи - например, если работодатель будет нанимать мужчин, основываясь на их способностях, а женщин - на их внешности.

[2] Как отмечает Пол Буххайт, First Round исключила из исследования свою самую успешную инвестицию - Uber. И хотя в некоторых видах исследований имеет смысл исключать исключения, исследования доходности от инвестирования в стартапы, которые как раз и направлены на выявление исключений, к ним не относятся.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

You Weren't Meant to Have a Boss

Оригинал Перевод

Март 2008, обновлено в июне 2008

Прогресс разделяет понятия "обычного" и "естественного". Зачастую то, что для нас обычно - неестестенно, а естественное - необычно. Например, современная еда и отсутствие физических упражнений неестественны для нашего организма. Возможно, нечто подобное происходит и с работой. "Обычная" работа может быть так же противоестественна и вредна для нас в интеллектуальном смысле, как мука и сахар - в физиологическом.

Я начал подозревать это после нескольких лет работы с основателями стартапов. На данный момент я успел поработать более, чем с двумястами из них и заметил определенное отличие между программистами, работающими над собственными стартапами, и теми, кто работает на большие компании. Я бы не сказал, что основатели стартапов обязательно более счастливы; работа над стартапом может быть большим стрессом. Наверное, лучше будет сказать, что они счастливее так же, как тело счастливее во время длинного забега, чем во время поедания пончиков на диване.

Хотя по статистике основатели стартапов и являются отклонением от нормы, работают они в более естественной для людей форме.

В прошлом году я был в Африке и видел много животных в естественной среде обитания, которых до этого видел лишь в зоопарках. Было сразу заметно, как сильно они отличались. Особенно львы. Львы на воле кажутся в десять раз более живыми. Как будто это разные животные. Подозреваю, что работать на себя настолько же приятнее для людей, как для такого свободолюбивого хищника, как лев, жить на воле. Жизнь в зоопарке легче, но это не та жизнь, для которой они были созданы.

Деревья

Что же такого неестественного в работе на большую компанию? Корень проблемы в том, что люди не предназначены для работы в таких больших группах.

Еще одна вещь, которую замечаешь, наблюдая за животными на воле, это то, что каждый вид процветает, живя в группах определенного размера. Стадо антилоп может состоять из сотни взрослых особей; бабуинов - возможно из двадцати; львов - редко из десяти. Люди, видимо, тоже созданы для работы в группах, и то, что я читал об охотниках-собирателях, совпадает с исследованиями работы организаций и моим личным опытом. Из всего этого можно сделать грубое предположение об идеальном размере группы: восемь человек работают эффективно; двадцатью уже сложно управлять, а группа из пятидесяти уже совсем неповоротлива. [1]

Каким бы ни был верхний предел, мы точно не предназначены для работы в группах по несколько сотен человек. И всё-таки, по причинам, больше связанным с технологией, чем с природой человека, огромное число людей работают на компании с сотнями или тысячами сотрудников.

Компании понимают, что большие группы не будут работать, поэтому они делят их на подразделения, достаточно маленькие, чтобы работать вместе. Но, чтобы координировать эти подразделения, необходимо кое-что еще - боссы.

Эти небольшие группы всегда организованы в древовидную структуру. Босс - это точка, в которой ваша группа крепится к дереву. Но когда вы используете этот прием для разделения больших групп на меньшие, происходит кое-что странное, о чем никогда не говорят открыто. В группе на уровень выше ваш босс представляет всю свою группу. Группа из десяти менеджеров - это не просто группа из десяти человек, работающих вместе как обычно. На самом деле это группа групп. Для группы из десяти менеджеров это означает работать вместе, как будто они просто группа из десяти человек, а группы, работающие на этих менеджеров, должны работать, как будто они - один человек. В таком случае работники и менеджеры будут разделять свободу только одного человека.

На практике группа людей никогда не может работать, как один человек. Но в больших организациях, разделенных на группы, требуется именно это. Каждая группа делает все, чтобы работать как небольшая группа индивидуумов, для работы в которой и предназначены люди. В этом заключается смысл создания таких групп. И когда вы продвигаете этот принцип, каждый человек в итоге получает свободу действия, обратно пропорциональную размеру всего дерева.

Любой, кто работал на большую компанию, почувствовал это. Можно ощутить разницу между работой в компании с сотней сотрудников и в компании с десятью тысячями, даже если ваша группа состоит всего из десяти человек.

Кукурузный сироп

Группа из десяти человек в большой организации это что-то вроде ненастоящего племени. Число людей, с которыми вы взаимодействуете в принципе нормально. Но чего-то не хватает, а именно, личной инициативы. У племен охотников-собирателей гораздо больше свободы. Их лидеры обладают несколько большей властью, чем остальные члены племени, но лидеры распоряжаются не так, как боссы.

В этом нет вины вашего босса. На самом деле проблема заключается в том, что для группы выше в иерархии ваша группа - это одна виртуальная личность. А ваш босс - это всего лишь способ сообщить вам это ограничение.

Получается, что работать в группе из десяти человек в большой организации одновременно правильно и неправильно. При первом приближении кажется, что это группа, для работы в которой вы предназначены, но чего-то очень важного не хватает. Работа в большой компании похожа на кукурузный сироп с большим содержанием фруктозы: в нем есть некоторые качества, которые должны вам нравиться, но ему катастрофически не хватает остальных.

Действительно, еда - отличная метафора, для того чтобы объяснить, что же не так с обычными видами работы.

К примеру, работать в большой компания - это само собой разумеющееся, по крайней мере для программистов. И что же в этом плохого? С помощью аналогии с пищей, мы сможем легко ответить на этот вопрос. В какой бы точке Америки вы не находились - практически вся еда вокруг вас окажется вредной. Ведь, человек изначально не приспособлен для того, чтобы питаться мукой, сахаром, кукурузным сиропом и растительным маслом. Однако, если вы посмотрите на товары обычного продовольственного магазина, возможно вы обнаружите, что эти четыре ингредиента составляют большую часть калорий. То есть, "обычная" еда очень вредна для вас. Единственными людьми, которые питаются тем, чем в принципе людям было предначертано питаться, являются чудаки-хакеры, разгуливающие в сланцах и шортах по коридорам Калифорнийского Университета в Беркли.

Если "обычная" еда для нас так плоха, тогда почему она так популярна? Этому есть две причины. Первая - эта еда имеет мгновенную притягательность для нас (например, из-за яркой упаковки). Вы можете почувствовать тяжесть в животе через час после того, как съели пиццу, но откусить первый кусок по-настоящему здорово. Вторая — это экономия, возникающая при её производстве из-за масштабируемости. Производить гамбургеры и пиццу можно в больших объёмах, а свежие овощи — нет. Это означает: (а) гамбургеры могут быть крайне дешевы, и (б) стоит их продавать.

Если человека поставить перед выбором между двумя вещами: одна из них разрекламированная, известная широкому кругу людей и в тоже время дешевая, а другая наоборот, никому не известная и дорогая, как вы думаете что он выберет?

Точно также дела обстоят и с работой. Обычно выпускники MIT (Массачусетский технологический институт) стремятся устроиться на работу в Google или Microsoft. Ведь, устроившись работать в столь престижные компании, можно обрести стабильность и высокую заработную плату. Такую работу можно сравнить с пиццей. "Побочный эффект" также, как с пиццей, будет виден, но, как и в случае с пиццей, не сразу.

В то же время, как основатели, так и первые наёмные программисты стартапа, схожи с чудаками в сланцах из Беркли: являясь всего лишь крошечной долей населения, они являются единственными, кто живёт так, как людям было предназначено жить. В искусственном мире только маргиналы живут естественно.

Программисты

Жесткие рамки, накладываемые большой компанией на программиста, оказывают на него негативное влияние. Ведь смысл программирования, как такового, это создание чего-то нового. Сотрудники отдела сбыта, как правило, день ото дня выполняют одну и ту же рутинную работу. Людям, работающим в технической поддержке, чаще всего приходится отвечать на одни и те же вопросы. Но если вы написали какой-либо код, вам ведь не требуется писать его снова. То есть, программист всегда создает что-то новое. Работая в большой компании, где степень свободы каждого сотрудника обратно пропорциональна размеру компании, вы неизбежно будете сталкиваться с сопротивлением при попытке создать что-то новое.

Похоже, это является неизбежным следствием большого размера компании. Даже самые интеллектуальные компании подвержены этому. Недавно я общался с одним основателем, который рассматривал вариант запуска стартапа уже в колледже, но вместо этого он решил поработать в компании Google, потому что посчитал, что он сможет многому научиться там. В итоге, его ожидания оправдались только частично. Программисты приобретают знания вследствие реальной работы, воплощения в жизнь реальных идей. А у него такой возможности — действительно реально работать и воплощать свои идеи — не было. Иногда, это происходило потому что такой возможности не давала сама компания, но чаще — потому что этого не позволял код. Из-за необходимости разбираться в написанном ранее другими людьми коде, распределения задач по различным отделам и, соответственно, наличия узких рамок для каждого из них, а также других ограничений, присущих большим компаниям, он смог попробовать лишь мизерную долю тех вещей, которые хотел бы попробовать. По его словам, он получил гораздо больше знаний при работе с собственным стартапом, нежели работая в большой компании, несмотря на то что в своём стартапе, кроме программирования, на его плечи легли и другие заботы. Ведь в своем стартапе, программируя, он мог делать всё что хочет и как хочет.

Препятствие, возникающее при движении вниз по течению, такое же препятствие и при движении вверх. Если вам не разрешают реализовывать новые идеи, вы просто перестаёте их генерировать. И наоборот: когда вы можете делать всё, что захотите, у вас возникает ещё больше идей и планов. Работая на себя, вы развиваете ваш мозг, также как система выпуска с низким разрешением в двигателе делает двигатель более мощным.

Безусловно, работа на себя совсем не обязательно должна подразумевать создание собственного стартапа. Однако, делая выбор между типичной работой в большой компании и работой над собственным стартапом, программисту следует учитывать, что при работе над последним он получит гораздо больше знаний.

Количество свободы можно расчитать по размеру компании, в которой вы работаете. Максимальное количество свободы у вас будет в том случае, если вы сами откроете свою компанию. Если вы устроитесь в компанию, где работают примерно 10 человек, уровень вашей свободы будет практически таким же, как и у её основателя. Даже в компании, где трудятся 100 человек вы, будете себя чувствовать заметно свободнее чем в компании, штат которой состоит примерно из 1000 человек.

Сам по себе факт работы в небольшой компании, конечно, не гарантирует свободу. Древовидная структура больших организаций устанавливает верхний предел свободы, но не нижний предел. Глава небольшой компании тоже может захотеть быть тираном. Однако, если в случае с небольшой компаний - это лишь один из вариантов, в случае большой компании других вариантов просто нет.

Выводы

Выводы из всего этого могут сделать как организации, так и обычные люди. Как бы компания не старалась сохранить свою первоначальную гибкость, по мере своего роста она в любом случае будет становиться все более и более медлительной, громоздкой и неповоротливой. Это обусловлено наличием древовидной структуры, присущей большим компаниям.

Единственный известный мне способ избежать этого - вовсе отказаться от древовидной структуры в больших компаниях, да и вообще от каких то ни было структур. Нужно дать свободу всем отделам и позволить им совместно работать, словно различным элементам рыночной экономики, которые работают совместно, но в тоже время являются независимыми друг от друга.

Эти наблюдения могут оказаться весьма ценными. Я думаю некоторые компании уже осознали это. Однако, лично я, не знаю ни одной такой технологической компании.

Существует один способ, позволяющий сохранить гибкость - нужно оставаться "маленькими". Если я не ошибаюсь в своих суждениях, в разные периоды развития компании следует оставаться максимально небольшой. Компании нужно искать лучших, наиболее профессиональных сотрудников. Ведь, обычные, посредственные сотрудники выполняют меньше работы, делают вашу компанию большей, вынуждая вас нанимать всё больше и больше таких же посредственных работников.

Обычные люди могут для себя сделать примерно тот же вывод: чем меньше, тем лучше. Вам всегда будет не нравиться работать на большие компании, и чем больше компания, тем больше вам это будет не нравится.

Несколько лет назад в своем эссе я советовал выпускникам поработать пару лет на чужую компанию, прежде чем начинать свою. Сейчас я бы посоветовал иначе. Работайте на чужую компанию, если хотите, но только на небольшую. И если хотите создать свой стартап, дерзайте.

Причиной того, что я не советовал выпускникам колледжей сразу же создавать стартапы, было опасение, что у большинства ничего не выйдет. И так бы и случилось. Но амбициозным программистам лучше заниматься своим делом и терпеть неудачу чем работать на большую компанию. Так они точно большему научатся. Возможно, и доход у них будет лучше. Многие в свои двадцать с небольшим залезают в долги, потому что их расходы растут гораздо быстрее зарплаты, которая казалась такой большой по окончанию школы. По крайней мере, если вы начнете стартап и потерпите неудачу, ваш капитал будет нулевым, а не отрицательным. [3]

На сегодняшний день мы финансировали огромное количество разных основателей стартапов, и собрали достаточно информации, чтобы выделить типовые варианты развития событий. Из этого можно сделать вывод, что нет никакой выгоды в работе на большую компанию. Люди, поработавшие несколько лет в компании, выглядят перспективнее выпускников колледжей, но только потому что они старше.

Люди, приходящие к нам из больших компаний, выглядят несколько консервативными. Сложно сказать, сделали ли их такими большие компании, или это врожденный консерватизм заставил их работать в таких компаниях. Но, определенно, бОльшая часть этого консерватизма приобретенная. Я знаю это, потому что видел как он улетучивался.

Я наблюдал эту картину столько раз, что теперь могу уверенно заявлять о том, что работа на себя или небольшую компанию является наиболее естественной для программистов. Основатели стартапов, приходящие в Y Combinator, часто напоминают подавленных беженцев. Но, спустя три месяца это проходит: они становятся более уверенными, словно подросли на несколько сантиметров[4]. Как бы это странно не звучало, они выглядят одновременно и более счастливыми и более встревоженными. А это выглядит как раз так, как я бы описал поведение львов в дикой природе.

Наблюдая за тем, как сотрудники компаний трансформируются в основателей стартапов, становится очевидным, что разница между ними вызвана в основном окружающей средой, и в частности, что эта среда в больших компаниях токсична для программистов. Поработав несколько недель на себя, они словно оживают, потому что наконец они начали работать так, как люди и должны работать.

Примечания

[1] Когда я говорю, что люди родились или были созданы, чтобы жить определённым образом, я подразумеваю жизнь в ходе эволюции.

[2] Страдают не только листья. Ограничение распространяется как вверх, так и вниз. Поэтому менеджеры тоже оказываются скованными; вместо того, чтобы просто выполнить работу, им приходится действовать через подчиненных.

[3] Не финансируйте свой стартап с кредитных карт. Финансирование стартапа займом - обычно глупый шаг, а займом по кредитной карте - самый глупый. Задолженность по кредитной карте - плохая идея, точка. Это ловушка, созданная коварными компаниями для безрассудных и глупых.

[4] Основатели стартапов, которых мы финансировали, раньше были моложе (изначально мы агитировали студентов последних курсов), и первые несколько раз, когда я это замечал, я интересовался действительно ли они становились физически выше.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Why Smart People Have Bad Ideas

Оригинал Перевод

Апрель 2005

Этим летом мы с друзьями собираемся осуществить посевное финансирование нескольких новых стартапов. Это эксперимент, потому что мы готовы вкладывать деньги в более молодых основателей, чем большинство инвесторов. Именно поэтому мы проводим программу летом - чтобы участие в ней смогли принять даже студенты.

В том, что аспиранты могут создавать успешные стартапы, мы убедились на примере Google и Yahoo. Нам также по собственному опыту известно, что некоторые студенты ничем не хуже большинства аспирантов. Приемлемый для основателей стартапов возраст продолжает постепенно снижаться. Мы пытаемся нащупать нижнюю границу.

Крайний срок подачи заявок уже прошел, в данный момент мы занимаемся рассмотрением пришедших 227 заявок. Изначально мы собирались разделить их на две категории: перспективные и бесперспективные. Но сразу же столкнулись с необходимостью введения третьей категории: перспективные люди с бесперспективными идеями. [1]

Работа над Artix

Этого следовало ожидать. Основатели стартапов очень часто, только после того как поработают над своей первой дурацкой идеей, понимают, что стартап должен делать нечто, за что люди готовы платить. Мы в свое время поступили точно так же.

Viaweb был не первым стартапом, созданным мной и Робертом Моррисом (Robert Morris). В январе 1995-го мы с парой друзей создали компанию Artix. Мы собирались размещать художественные галереи в сети Интернет. Размышляя об этом сегодня, я поражаюсь тому, как мы могли тратить время на нечто настолько глупое. Галереи не особенно стремятся в Интернет даже сегодня, десять лет спустя. Они, как и антикварные магазины, не желают открывать свои запасники на обозрение случайным посетителям. [2]

Кроме этого, торговцы предметами искусства - самые большие технофобы, каких только можно встретить. При выборе карьеры они не метались между торговлей предметами искусства и естественными науками. Большинство из них ни разу не сталкивались с Интернетом, пока мы не пришли к ним с объяснениями, почему они должны там разместиться. У некоторых даже не было компьютеров. Сказать, что были проблемы с продажами, значит ничего не сказать. Вскоре мы начали делать сайты бесплатно, причем было непросто уговорить галереи даже на это.

Постепенно мы поняли, что, вместо того, чтобы пытаться делать web-сайты тем, кому они не нужны, мы могли бы создавать их для тех, кому они действительно необходимы. Точнее, мы могли бы создавать программное обеспечение, которое бы позволяло людям разрабатывать свои собственные сайты. Поэтому мы закрыли Artix и открыли новую компанию, Viaweb, нацеленную на разработку программы для создания он-лайн-магазинов. И эта компания добилась успеха.

Мы оказались далеко не единственными на этом пути. Microsoft тоже была не первой компанией, созданной Полом Алленом и Биллом Гейтсом. Первая называлась "Traf-o-data". Я не знаю подробностей произошедшего с "Traf-o-data", но, по-видимому, она оказалась менее успешна, чем Micro-soft, как изначально называлась Microsoft.

Справедливости ради следует признать, что Роберт (партнер Пола - прим. перев.) скептически относился к идее Artix. А я его в это втянул. [3] Но были и моменты, когда он тоже был полон оптимизма. И если мы, в свои 29 и 30 лет, могли воодушевиться такой совершенно бредовой идеей, не стоит удивляться тому, что хакеры, которым по 21-22, бомбардируют нас совершенно бестолковыми идеями, у которых практически нет шансов принести деньги.

Эффект натюрморта

Почему это происходит? Почему хорошим хакерам приходят в голову плохие бизнес-идеи?

Давайте рассмотрим наш случай. У нас была такая дурацкая идея отчасти потому, что мы взялись за первое, что нам пришло в голову. В то время я обивал пороги галерей в Нью-Йорке, пытаясь стать "голодным художником" (стать голодным на самом деле не так сложно). Когда я узнал, что такое Интернет, мне показалось совершенно естественным объединить эти две вещи. Делать web-сайты для галерей - вот оно решение!

Если вы собираетесь потратить на что-то несколько лет, вы можете решить , что разумно потратить на рассмотрение различных соображений по крайней мере пару дней, а не просто ухватиться за первое, что придет в голову. Да, можете. Но большинство этого не делает. На самом деле с такой проблемой постоянно сталкиваешься, когда рисуешь натюрморты. Ты разбрасываешь несколько предметов по столу и проводишь от силы пять-десять минут, раскладывая их так, чтобы они выглядели интересно. Тебе настолько не терпится начать рисовать, что десять минут кажутся чересчур долгим временем для композиции. Поэтому ты начинаешь рисовать. Через три дня, потратив двадцать часов, ты кусаешь локти из-за того, что выбрал такую странную и скучную композицию, но уже слишком поздно.

Отчасти проблема заключается в том, что маленькие проекты вырастают в большие. Вы принимаетесь за набросок натюрморта, когда у вас появляется свободная минутка, но несколько дней спустя вы все еще продолжаете работать над ним. Как-то раз я провел месяц, рисуя три версии натюрморта, композицию которого я создал приблизительно за четыре минуты. И постоянно (через день, неделю, месяц) я считал, что вложил уже слишком много усилий, чтобы что-то изменить.

Поэтому основной причиной появления плохих идей является эффект натюрморта: вам в голову пришла случайная идея, вы не раздумывая ухватились за нее, а затем вам постоянно (через день, неделю, месяц) кажется, что если уж вы потратили на нее столько времени, то идея того стоит.

Как с этим бороться? Я не думаю, что стоит перестать вживаться в идею. Вживаться в идею - это хорошо. Решение надо искать c другой стороны: необходимо осознать, что вложенное вами в какую-либо идею время не делает ее лучше.

Эта мысль особенно отчетливо прослеживается на примере названий. Компания Viaweb изначально называлась Webgen, но оказалось, что у кого-то уже есть продукт с таким названием. Мы настолько привязались к этому названию, что предлагали его владельцу 5% компании за передачу названия нам. Но он отказался, и мы вынуждены были придумывать другое название. [4] Лучшее, что пришло нам в голову, - было "Viaweb", поначалу это название нам не понравилось. Это было все равно, что заменить родителей. Но уже через три дня мы в него просто влюбились, а "Webgen" стал казаться корявым и старомодным.

Если так тяжело изменить даже простое название, то представьте, насколько сложнее отправить в мусорный ящик идею. Название занимает у вас в голове отдельное самостоятельное место. Идея же бизнеса тесно переплетается со всеми вашими мыслями. Вы должны ясно осознавать этот факт. Погружайтесь в идею всеми доступными способами, но не забывайте впоследствии взглянуть на нее при ярком свете дня и задаться вопросом: станут ли за это платить? Станут ли за это платить больше, чем за другие вещи, которые вы можете сделать?

Грязь

С Artix мы совершили еще одну распространенную ошибку. Размещение галерей в Интернет казалось весьма привлекательным занятием.

Одной из самых ценных фраз, сказанных мне моим отцом, была старая йоркширская поговорка: "Где грязь, там и бронза". Это означает, что неприятная работа хорошо оплачивается. И, что важнее в данном случае, обратное тоже верно. Работа, которая нравится людям, обычно оплачивается не очень хорошо просто потому, что цена определяется спросом и предложением. Примером этого является создание языков программирования, за которое вообще не платят, потому что это настолько нравится людям, что они занимаются им бесплатно.

Когда мы основали Artix, я все еще не определился со своим отношением к бизнесу. Я хотел одной ногой оставаться в мире искусства. Большая, огромная ошибка. Начинать бизнес это все равно что запускать планер - вы или прилагаете к этому все силы, или не стоит этого делать вовсе. Цель компании, и в особенности стартапа, - приносить деньги. Вы не можете быть слугой двух господ.

Это не означает, что надо заниматься самыми отвратительными видами работы, например спамом, или создавать компанию с единственной целью - предъявлять патентные иски. Я имею в виду, что, если вы создаете компанию, которая будет заниматься чем-то классным, ее цель должна быть в том, чтобы зарабатывать деньги и, может быть, делать что-то классное, а не в том, чтобы делать что-то классное и, возможно, зарабатывать деньги.

Зарабатывать деньги достаточно сложно, сами они вам на голову не свалятся. Если это не станет вашей первоочередной целью, вам вряд ли удастся хоть что-то заработать.

Гиены

Вспоминая предпосылки создания Artix, я вижу и третью ошибку: неуверенность в себе. Если бы в тот момент кто-то предложил нам заняться электронным бизнесом, мы бы сочли идею ужасной. Ведь в такой области однозначно все контролируют страшные стартапы с пятью миллионами венчурных инвестиций каждый. В то же время мы были уверены, что выстоим в менее конкурентном бизнесе создания web-сайтов для художественных галерей.

Мы были чересчур озабочены безопасностью. Как оказалось, стартапы с венчурными инвестициями не так уж и страшны. Они слишком заняты попытками потратить всю эту кучу денег, чтобы писать программы. В 1995 году электронная коммерция была очень конкурентной, если судить по пресс-релизам, и не такой уж конкурентной, если судить по работающему программному обеспечению. На самом деле она никогда не была особенно конкурентной. Крупные игроки, такие как Open Market (да покоятся они с миром), были на самом деле консалтинговыми компаниями, притворявшимися, что они поставляют продукт [5], а все, что предлагали небольшие компании вроде нашей, - это пара сотен строк кода на Perl. По крайней мере, их решения могли бы уместиться в несколько сотен строк кода на Perl, а в действительности они, скорее всего, состояли из нескольких десятков тысяч строк на C++ или Java. Как только мы по-настоящему втянулись в электронную коммерцию, оказалось, что в ней на удивление слабая конкуренция.

Так чего же мы боялись? Мы чувствовали себя уверенно в программировании, но нам не хватало уверенности в том, что мы сможем заниматься загадочной и непонятной нам вещью под названием "бизнес". На самом деле нет такой вещи, как "бизнес". Есть продажи, реклама, определение потребностей людей, определение ценовой политики, поддержка пользователей, оплата счетов, получение оплаты от клиентов, обеспечение деятельности юридического лица, привлечение инвестиций и так далее. А все вместе это не так сложно, как кажется, потому что некоторые задачи (например, привлечение инвестиций или обеспечение деятельности юридического лица) отнимают множество усилий, как у маленьких, так и у больших компаний, а другие (например, продажи или реклама) требуют скорее энергии и воображения, чем какой-то особой подготовки.

Artix был готов перебиваться падалью, как гиена, потому что мы боялись львов. При том, что львы оказались беззубыми, а сайты художественных галерей вряд ли можно назвать падалью.

Знакомая проблема

Учитывая все эти ошибки, неудивительно, что у нас оказалась такая слабая бизнес-идея. Мы взялись за первую попавшуюся идею; мы не были уверены в том, хотим ли мы вообще заниматься бизнесом; и мы добровольно выбрали неплатежеспособную нишу, чтобы избежать конкуренции.

Просматривая заявки на нашу программу (Summer Founders Program - прим. перев.), я вижу признаки всех трех ошибок. Но первая встречается чаще всего. Большинство заявителей не задавались вопросом: является ли ЭТО лучшим из доступных нам способов заработать деньги?

Если бы они уже прошли через свой Artix, они бы научились задавать этот вопрос. После приема, который нам оказали продавцы предметов искусства, мы стали готовы к этому вопросу. И в следующий раз мы решили сделать нечто востребованное людьми.

Почитав Wall Street Journal в течение недели, любой может найти идеи для двух-трех новых стартапов. Статьи полны описания требующих решения проблем. Но большинство заявителей, судя по всему, не стали далеко ходить за идеями.

Мы предполагали, что чаще всего будут встречаться заявки на разработку многопользовательских игр. Мы оказались не очень далеки от истины: они заняли второе место по частоте упоминания. Первое место принадлежало различным комбинациям из блога, календаря, сайта знакомств и Friendster-а. Может, в данной области и назревает какое-то прорывное приложение, но попытки отыскать что-то в этом тумане кажутся странными, когда вокруг полно важных нерешенных проблем, лежащих на самом виду. Почему никто не предлагает нового механизма микроплатежей? Может, это и чересчур амбициозно, но я не верю, что в этой области уже все испробовано. А газетам и журналам решение необходимо, в буквальном смысле слова, позарез.

Почему столь малая толика заявителей действительно подумала над тем, что же на самом деле нужно пользователям? Мне кажется, проблема многих из них в том, что их, как и всех кому двадцать с небольшим, всю жизнь учили преодолевать заранее установленные препятствия. Они провели 15-20 лет, решая задачи, заданные им другими. А сколько времени они провели в размышлениях над тем, какую задачу стоит решать? Два-три курсовых проекта? Они хорошо умеют решать задачи и плохо - их выбирать.

Но я убежден, что это всего лишь результат воспитания. Точнее, следствие выставления оценок. Чтобы оценка была адекватной, все должны решать одну и ту же задачу, и, соответственно, она должна быть выбрана заранее. Было бы здорово, если бы учебные заведения учили студентов не только решать задачи, но и выбирать их, но я не знаю, как это можно воплотить на практике.

Медь и олово

К счастью, выбирать проблемы можно научиться. Я знаю это по собственному опыту. Хакеры могут научиться делать вещи, востребованные пользователями. [6]

Это спорная точка зрения. Один эксперт по "предпринимательству" сказал мне, что в каждом стартапе обязательно должны быть бизнесмены, потому что только они могут сосредоточиться на потребностях клиентов. Он, возможно, навсегда от меня отвернется за то, что я его процитирую, но я все-таки рискну, поскольку его письмо является великолепным примером такой точки зрения:

"80% стартапов в MIT, возникших как побочные результаты исследований, оказывались успешными, при условии, что в команде с самого начала присутствовал хотя бы один менеджер". Этот бизнесмен доносил до команды "голос клиентов", и именно это удерживало программистов и разработку продукта на верном пути.

На мой взгляд, это не так. Хакеры сами в состоянии прислушиваться к мнению клиентов и без усиления сигнала со стороны бизнесмена. Ларри Пейдж и Сергей Брин были магистрами в computer science, что, надо полагать, означает, что они "технари". Вы действительно считаете, что Google преуспел только потому, что какой-то "бизнесмен" нашептывал им на ушко потребности пользователей? Мне кажется, что больше всего для Google сделали менеджеры, отправившие под откос Altavista как раз тогда, когда Google только вставал на ноги.

Прежде всего сложно понять, что вам необходимо понимание потребностей пользователей. Но этому можно быстро научиться. Это все равно что увидеть еще один пласт на картине-головоломке. Как только вам скажут, что на картине есть не только утка, но и кролик, будет сложно его не заметить.

Дать клиентам то, чего они хотят, не так уж трудно в сравнении с другими задачами, постоянно решаемыми хакерами. Тот, кто в состоянии написать оптимизированный компилятор, сможет создать пользовательский интерфейс, не приводящий пользователей в смятение, если он сосредоточится именно на этом. И как только вы сосредоточите умственные усилия на таких мелких, но прибыльных вопросах, вы очень быстро начнете преуспевать.

Это сама суть стартапа: выдающиеся люди, работающие над обыденными вещами. Крупные компании пытаются нанимать "правильного" человека под каждую работу. Стартапы выигрывают у них, потому что поступают иначе - они берут людей настолько умных, что в большой компании они занимались бы "исследованиями", и направляют их усилия на самые неотложные и обыденные задачи. Представьте себе Эйнштейна, разрабатывающего холодильники. [7]

Если хотите понять, что же нужно людям, прочитайте книгу Дейла Карнеги "Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей". [8] Когда мой друг впервые порекомендовал мне эту книгу, я не мог поверить, что он не шутит. Но он настаивал, так что я прочитал ее, и друг оказался прав. В этой книге рассматривается самая сложная для человеческого восприятия задача: взглянуть на что-то с точки зрения другого человека, вместо того, чтобы думать только о себе.

Большинство умных людей не очень сильны в подобном занятии. Расширить свой разум таким осознанием - это все равно что добавить олово в медь. В результате получается бронза, которая настолько тверже, что кажется совсем другим металлом.

Хакер, понимающий, что надо делать, а не только как, обладает огромным преимуществом. И не только в зарабатывании денег: вы только посмотрите, чего удалось добиться горстке энтузиастов с Firefox.

Работа над Artix учит делать нечто востребованное людьми, также как отказ от приема жидкости дает понимание того, насколько же мы зависим от воды. Но всем было бы лучше, если бы участники нашей программы выучили этот урок не за наш счет: если бы они миновали свою Artix-стадию и сразу же перешли к созданию продуктов, востребованных пользователями. В этом-то, на мой взгляд, и будет заключаться главный эксперимент этого лета. Сколько времени им потребуется, чтобы понять это?

Мы решили сделать футболки для участников программы и раздумывали над тем, что же написать на спине. Изначально мы собирались написать:

1. Если ты смог прочесть это, то работа кипит.

1. но теперь мы решили заменить слова на:

1. Сделай нечто нужное людям.

1. Примечания

[1] Заявителям: пожалуйста, не думайте, что если мы вам откажем, то ваша идея обязательно плоха. Поскольку мы хотим ограничить количество стартапов в это первое лето, мы будем вынуждены отклонить и некоторые хорошие заявки.

[2] Продавцы пытаются внушить каждому покупателю, что ему показывают особенную вещь, которую лишь немногим довелось увидеть, тогда как на самом деле ее могут уже в течение нескольких лет пытаться продать всем и каждому.

[3] С другой стороны, он и к идее Viaweb тоже относился скептически. У меня есть явное подтверждение этому, поскольку примерно месяца через два после начала мы с ним поспорили: если ему удастся заработать на Viaweb миллион долларов, он проколет ухо. Мы, кстати, заставили его выполнить обещание.

[4] Я написал программку, которая показывала комбинации из "Web" и трехбуквенных слов. Так я узнал, что большинство трехбуквенных слов не подходит: Webpig, Webdog, Webfat, Webzit, Webfug. Но одним из них было Webvia; я поменял слова местами и получил Viaweb.

[5] Услуги гораздо проще продавать, чем продукт, также как легче зарабатывать, играя на свадьбах, чем продавая диски. Но прибыли от продажи продуктов гораздо выше. Поэтому во времена первого интернет-бума многие компании занимались разработками под заказ, дававшими им доходы, которые они могли приписывать к продажам продукта, что способствовало выходу на IPO.

[6] Тревор Блэквел (Trevor Blackwell) предлагает следующий рецепт создания стартапа: "Наблюдайте за богатыми людьми, проследите, на что у них уходит время, придумайте решение и попытайтесь им его продать. Это просто поразительно, насколько ничтожной может оказаться проблема, решение которой будет, тем не менее, иметь доходный рынок сбыта".

[7] Чтобы выдающиеся люди занимались скучной работой, они должны рассчитывать на ОЧЕНЬ большое вознаграждение. Именно поэтому в стартапах всегда предоставляется доля в компании, а не просто зарплата.

[8] Воспользуйтесь изданием сороковых или пятидесятых годов, вместо последнего издания, которое было переписано в угоду современной моде. Оригинальное издание содержало несколько неполиткорректных идей, но всегда лучше читать оригинал, учитывая, что это книга из другой эпохи, чем читать последнюю версию, стерилизованную ради вашего спокойствия.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

What the Bubble Got Right

Оригинал Перевод

Сентябрь 2004

Данное эссе подготовлено на основе лекции, прочитанной на ICFP 2004.

В 1998 и 1999 гг. мне довелось работать в Yahoo, поэтому я наблюдал интернет-бум из первого ряда. Однажды, когда цена акций Yahoo составила примерно $200, я решил рассчитать справедливую, на мой взгляд, цену. У меня получилось $12. Я рассказал об этом своему другу и коллеге Тревору. "Двенадцать!" - воскликнул он, попытавшись изобразить возмущение, но ему это не очень удалось. Мы оба знали, что это была сумасшедшая оценка.

Yahoo - это особый случай. Экономически неоправданными были не только отношение стоимости компании к ее доходам, но и половина наших доходов. Конечно, до Enron нам было далеко. Финансисты компании очень дотошно относились к отчетам о доходах. Неоправданными наши доходы делал тот факт, что Yahoo по сути являлась основой финансовой пирамиды. Глядя на доходы Yahoo, инвесторы думали, что интернет-компании на самом деле могут приносить деньги. Поэтому они и инвестировали в новые стартапы, обещавшие стать следующими Yahoo. Но как же эти стартапы распоряжались только что полученными деньгами? Для раскрутки собственного бренда они тратили миллионы долларов на рекламу на том же Yahoo. И в результате деньги, вложенные в стартапы в первом квартале, уже во втором становились доходами Yahoo - стимулируя таким образом следующую волну инвестиций.

Система функционировала подобно финансовой пирамиде: то, что казалось прибылью, на самом деле было всего лишь последними инвестициями. От финансовой пирамиды эта схема отличалась только тем, что возникла непреднамеренно. По крайней мере, я так думаю. Хотя венчурный бизнес довольно непрозрачен, и, скорее всего, у некоторых людей была возможность если и не создать такую ситуацию, то, по крайней мере, понимать происходящее и воспользоваться этим.

Год спустя игра окончилась. Начиная с января 2000 года цена акций Yahoo стала снижаться, и в конечном итоге они потеряли 95% своей стоимости.

Но обратите внимание, что даже после такого невероятного усыхания Yahoo все еще стоил немалых денег. Даже согласно отрезвляющим оценкам марта и апреля 2001-го работники Yahoo смогли создать компанию стоимостью в восемь миллиардов долларов всего за шесть лет.

Хотя разговоры о "новой экономике", так часто звучавшие во время бума, казались абсурдом, все же доля истины в них есть. Ведь для по-настоящему большого бума необходимо нечто действительно стоящее, на что клюнут даже умные люди. Например, и Исаак Ньютон, и Джонатан Свифт в 1720 году потеряли деньги на акциях "The South Sea Company".

Теперь же маятник качнулся в обратную сторону. Все, что вошло в моду во время бума, стало в силу самого этого факта немодным сейчас. Но это тоже ошибка - и даже большая, чем безоговорочная вера в "новую экономику" в 1999-м. Для будущего то, что было сделано правильно во времена бума, намного важнее совершенных ошибок.

1. Венчурный капитал в розницу

После всех неприятных последствий бума выведение компаний на биржу до того, как они начнут приносить доход, стало считаться сомнительным делом. Но ведь в самой по себе в этой идее нет ничего зазорного. Выводить компанию на биржу на ранних стадиях - значит просто привлекать венчурный капитал в розницу. Вместо того, чтобы обращаться на последнем этапе финансирования к венчурным компаниям, вы выходите на публичные торги.

К окончанию бума компании, которые выходили на биржу, еще не принося прибыли, осмеивались Их акции называли "концептуальными", как будто инвестировать в них глупо по определению. Но инвестирование в идеи не может быть глупым само по себе: именно этим занимаются венчурные капиталисты, лучшие из которых весьма умные люди.

Акции компании, еще не приносящей доходы, тоже чего-то стоят. Определенное время уйдет на то, чтобы рынок научился оценивать такие компании, подобно тому, как в начале ХХ века ему пришлось научиться оценивать обычные акции. Но рынки хорошо справляются с такими проблемами. Я не удивлюсь, если в конечном итоге рынок окажется эффективнее сегодняшних венчурных капиталистов.

Не каждой компании стоит выходить на биржу в самом начале, возможны различные отрицательные последствия - из-за отвлечения менеджмента или быстрого обогащения первых сотрудников. Но как только рынок научится оценивать стартапы, они научатся минимизировать ущерб от выхода на биржу.

2. Интернет

Интернет - это на самом деле важнейшее явление. Это одна из причин, по которой даже умные люди были обмануты бумом. То, что Интернет вызовет огромные изменения, казалось очевидным. Достаточно ли этих изменений, чтобы утроить стоимость компаний, входящих в Nasdaq, в течение двух лет? Как оказалось, нет. Но тогда это не было известно наверняка. [1]

По такому же сценарию развивались и прочие бумы: Mississippi и South Sea. Они стали возможны благодаря появлению института публичного капитала (South Sea Company, несмотря на свое название, была по существу конкурентом Банку Англии). И в долгосрочной перспективе появление этого института оказалось действительно важным событием.

Распознать важную тенденцию зачастую проще, чем придумать способ заработать на ней. Инвесторы склонны постоянно совершать одну главную ошибку - слишком буквально воспринимать тенденцию. Так как Интернет оказался весьма значительным явлением, инвесторы предположили, что чем сильнее "интернетизирована" компания, тем лучше. Так появились компании типа Pets.Com.

На самом же деле большая часть прибылей от значительных сдвигов извлекается опосредованно. Во времена железнодорожного бума больше всех заработали не сами железные дороги, а такие компании, как "Carnegie's steelworks", производитель шпал, и "Standard Oil", доставлявшая нефть на Восточное побережье, откуда ее отправляли в Европу.

Мне кажется, что появление Интернета будет иметь колоссальные последствия, причем грядущие несравнимы с уже имеющимися. Но большинство выигравших от него лишь с натяжкой можно будет назвать интернет компаниями; на каждый Google придется десять JetBlues.

3. Варианты выбора

Почему Интернет спровоцирует такие огромные изменения? Во-первых, так всегда происходит с новыми формами коммуникаций. Они редко появляются (до индустриальной эпохи были лишь речь, письменность и книгопечатание), но своим появлением всегда вызывают сильную ответную реакцию.

Во-вторых, Интернет предоставляет нам большую свободу выбора. В "старой" экономике высокая стоимость предоставления информации конечным потребителям обусловливала незначительное число вариантов. Крошечный и дорогостоящий путь к потребителю был красноречиво назван "каналом". "Контролируйте канал, и вы сможете скормить потребителю все что угодно, на выгодных вам условиях" - подобный подход исповедовали не только корпорации. Точно так же действовали профсоюзы, традиционные новостные СМИ, литературный и художественный истэблишмент. Успех зависел не от качества продукта, а от получения контроля над узким каналом передачи информации о нем.

Сейчас ситуация меняется. Google имеет 82 миллиона уникальных посетителей в месяц и ежегодный доход примерно в три миллиарда долларов. [2] А вы когда-нибудь видели рекламу Google? Что-то определенно меняется.

Правда, следует признать, что Google - это особый случай. Переключиться на использование другого поискового сервера очень легко. Найти новый поисковик можно приложив совсем небольшое усилие и не потратив ни копейки, и если его результаты окажутся лучше - это легко заметить. Именно поэтому Google не нуждается в рекламе. В его виде бизнеса достаточно просто быть лучшим.

Замечательнее же всего в Интернете то, что он постепенно все сдвигает в этом направлении. Если вы хотите победить за счет лучшего продукта, сложнее всего придется в начале. В конечном итоге, благодаря сарафанному радио, все узнают, что вы лучший, но как вы доживете до этого момента? Поэтому именно на этой критической стадии Интернет имеет наибольшее значение. Во-первых, он позволяет найти вас кому угодно и при минимальных затратах. Во-вторых, он резко увеличивает скорость распространения вашей репутации посредством сарафанного радио. В итоге это означает, что во многих областях справедливо следующее правило: создай продукт, и люди придут. Создай нечто стоящее и размести это в Интернете. Этот совет радикально отличается от рецепта успеха в прошлом веке.

4. Молодежь

Одним из фактов интернет-бума, привлекшим наибольшее внимание прессы, была молодость некоторых основателей стартапов. Эта тенденция сохранится и в дальнейшем. 26-летние люди невероятно разные. Одни способны выполнять лишь работу начального уровня, а другие готовы править миром, если смогут найти того, кто сделает за них бумажную работу.

26-летние могут не очень хорошо руководить людьми или работать с SEC - для этого нужен опыт. Но выполнение подобных функций можно легко возложить на заместителя. Ведь самое главное качество главы компании - это его видение будущего компании и ее следующих шагов. А на этом поле некоторые 26-летние дадут фору кому угодно.

В 70-х годах прошлого века президентами компаний были люди как минимум 50 лет. Если в компании работали технари, с ними обращались, как со скаковыми лошадьми: поощряли призами, но к власти не допускали. Однако вместе с ростом значения технологий росло и влияние технарей. И теперь главе компании уже недостаточно иметь под рукой умника, у которого можно проконсультироваться по техническим вопросам. Ему все чаще приходится самому быть таким умником.

Бизнесу тяжело отказаться от своих традиций. Поэтому венчурные капиталисты все еще стремятся назначать главой компании презентабельную публичную фигуру. Но основателям компании все чаще принадлежит реальная власть, а седовласый назначенец венчурных капиталистов скорее похож на музыкального менеджера, чем на боевого генерала.

5. Неформальность

В Нью-Йорке бум имел серьезные последствия: костюмы вышли из моды, они старили. И в 1998-м влиятельные люди Нью-Йорка все как один вдруг надели рубашки с открытым воротом, хаки и овальные очки с оправой, точь-в-точь как парни из Санта Клары.

Маятник немного качнулся обратно, отчасти из-за панической реакции производителей одежды. Но я ставлю на рубашки с открытым воротом. Это отнюдь не мелочь, как может показаться. Важность одежды чувствуют все ботаники, хотя они могут и не осознавать этого.

Если вы ботаник, вы поймете важность одежды, если зададите себе вопрос: как бы вы отнеслись к компании, заставляющей вас одевать на работу костюм и галстук. Даже представить ужасно, не правда ли? И ваша реакция вызвана отнюдь не одним только дискомфортом от ношения такой одежды. Только компания с серьезными внутренними проблемами станет заставлять программистов носить костюмы.

Проблема компании будет в том, что внешний вид работника будет значить больше, чем качество его идей. Именно в этом недостаток формальностей. Официальный стиль в одежде сам по себе не так уж плох. Проблема в вызываемых им ассоциациях: официальный стиль считается заменителем хороших идей. Неудивительно, что технически беспомощных деловых людей называют "пиджаками".

Неформальный стиль в одежде ботаники выбрали неспроста. Они делают это слишком единодушно. Сознательно или нет, их неформальный стиль одежды служит профилактикой глупости.

6. Ботаники

Одежда - это всего лишь самое явное поле боя в войне с формальностями. Ботаники стараются избегать всех видов формальностей. На них, например, нельзя произвести впечатление названием должности или любыми другими атрибутами власти.

На самом деле, это практически определение ботаника. Я недавно разговаривал с человеком из Голливуда, который собирался сделать шоу, посвященное ботаникам. Мне показалось полезным объяснить, кто такой ботаник. В результате я нашел следующее определение: ботаник - это тот, кто не прикладывает никаких усилий для саморекламы.

Другими словами, ботаник - это тот, кто концентрируется на содержании. Так что же общего у ботаников и технологии? Коротко говоря, то, что вы не можете обмануть матушку-природу. В технических задачах вам необходимы правильные результаты. Если ваша программа допустит ошибку в расчете траектории космического аппарата, вы не сможете выкрутиться, сказав, что у вас патриотичный или авангардистский программный код, или использовать любую другую отговорку, характерную для нетехнических областей.

По мере того, как технологии станут приобретать все большее экономическое значение, будет расти и влияние культуры ботаников. Быть ботаником сейчас уже гораздо круче, чем во времена моего детства. В середине восьмидесятых, когда я учился в колледже, слово "ботаник" считалось оскорблением. Поэтому изучавшие информационные технологии старались скрывать этот факт. А сейчас женщины спрашивают меня, где они могут познакомиться с ботаниками. (Первое, что приходит в голову, "Usenix", но это то же самое, что пить из пожарного брандспойта).

Я не питаю иллюзий о том, почему культура ботаников расширяет круг своего влияния. И здесь дело не в том, что все вдруг осознали, что содержание важнее формы. Дело в том, что ботаники становятся богачами. И так будет продолжаться дальше.

7. Опционы

Обычно ботаники становятся богатыми благодаря опционам на акции. Сейчас предпринимаются шаги в сторону усложнения процесса предоставления опционов для компаний. Оправданы любые действия по устранению действительно существующего беспорядка в отчетности. Но не стоит убивать курицу, несущую золотые яйца. Передача акций компании работникам служит топливом, приводящим в движение технический прогресс.

Передача опционов - это хорошая практика потому, что а) она - честная, и б) она работает. Работники компании (будем надеяться) повышают ее стоимость, поэтому поделиться с ними - просто честно. А на практике люди работают гораздо лучше, если у них есть опционы. Я видел это собственными глазами.

Тот факт, что несколько мошенников во время бума ограбили свои компании, предоставив опционы самим себе, еще не означает, что опционы - это плохо. Во время железнодорожного бума некоторые управляющие обогатились на продаже "разбавленных" акций, выпустив больше акций, чем, по их словам, находилось в обращении. Но это не означает, что публичные торги акциями - плохая идея. Мошенники всегда воспользуются любым доступным способом.

Основной недостаток опционов в том, что они поощряют не совсем то, что нужно. Неудивительно, что люди делают то, за что им платят. Если вы платите им почасово, они будут работать много часов. Если вы платите за объем выполненной работы, они будут выполнять больший объем работы (но только в соответствии с вашим определением). А если вы платите им за повышение рыночной стоимости акций, как в случае с опционами, они будут ее повышать.

Но это не совсем то, что вам нужно. Ведь вы заинтересованы в повышении истинной стоимости компании, а не ее рыночной оценки. Со временем эти значения неизбежно выравниваются, но не всегда до того, как работники получат право выкупить опционы. Следовательно, опционы побуждают работников, в лучшем случае неосознанно, "накачивать и сбрасывать" - то есть действовать так, чтобы компания казалась более ценной. Я обнаружил это, когда работал в Yahoo. И вместо того, чтобы ответить самому себе на вопрос: "Хорошая ли это идея?", я все время думал: "Как к этому отнесутся инвесторы?".

Так что стандартный механизм предоставления опционов, может быть, и нуждается в небольшой доработке. Возможно, опционы должны быть заменены на нечто, более непосредственно связанное с прибылью. Мы еще только в начале пути.

8. Стартапы

Наибольшую пользу принесли опционы на акции стартапов. Стартапы, конечно же, - не изобретение бума, но в тот период они были заметны как никогда.

Но зато во время бума мы впервые столкнулись с созданием стартапа, нацеленного на продажу. Изначально стартап означал небольшую компанию, надеющуюся вырасти в большую. Но сейчас стартапы все больше превращаются в машину по созданию конкретной технологии.

В своей книге "Hackers & Painters" я написал, что работники, по-видимому, наиболее продуктивны тогда, когда оплата их труда пропорциональна создаваемой ими ценности. И преимущество стартапов, и основная причина их существования, в том, что они предлагают нечто, иначе никак не достижимое: способ измерения создаваемой каждым ценности.

Зачастую компаниям выгоднее получить технологию путем приобретения стартапа, чем самостоятельной разработки. Это стоит дороже, но зато меньше риска, а большие компании стремятся избегать рисков. Подобный подход делает разработчиков технологии гораздо более ответственными, поскольку они заработают только в том случае, если им удастся победить. В конечном итоге вы получите лучшую технологию, к тому же быстрее, потому что она разрабатывалась в инновационной атмосфере стартапов, а не в бюрократической среде больших компаний.

Наш стартап, Viaweb, изначально создавался для продажи. И мы с самого начала сказали об этом инвесторам. Поэтому мы прикладывали все усилия к созданию продукта, способного легко встроиться в большую компанию. Такой метод - модель будущего.

9. Калифорния

Бум был калифорнийским явлением. Когда в 1998 году я появился в Кремниевой Долине, я почувствовал себя иммигрантом из Восточной Европы, прибывшим в Америку 1900-х годов. Все вокруг были такими восторженными, здоровыми и богатыми. Казалось, что это новый идеальный мир.

Теперь же пресса, всегда склонная делать из мухи слона, упорно твердит о том, что Кремниевая Долина - это город-призрак. Я бы так не сказал. Когда я ехал из аэропорта по 101 шоссе, я ощущал бурлящую энергию, как будто поблизости находился огромный трансформатор. Недвижимость там и сейчас одна из самых дорогих в стране. Люди выглядят по-прежнему здоровыми, а погода все также великолепна. Там - будущее. (Я говорю "там", потому что после ухода из Yahoo вернулся на Восточное побережье, и до сих пор не уверен, что это была правильная идея.)

Побережье Сан-Франциско выигрывает благодаря настрою людей. Я понял это по возвращении в Бостон. Первым, кого я увидел при выходе из терминала аэропорта, оказался толстый сварливый мужик, отвечающий за подачу такси. Готовясь к встрече с грубостью, я сказал себе: не забывай, ты опять на Восточном побережье.

В разных городах и атмосфера различная, а такие хрупкие организмы, как стартапы, весьма чувствительны к подобным различиям. Для описания атмосферы, царящей на побережье Сан-Франциско, лучше всего подошло бы слово "прогрессивная", если бы оно не воспринималось как современный эвфемизм для "либерального". Там люди пытаются создавать будущее. В Бостоне есть Массачусетский технологический институт (MIT) и Гарвард, но там полно и агрессивных объединенных в профсоюзы работников. Например, полицейских, недавно проводивших Democratic National Convention по вопросам освобождения под залог, и людей, пытающихся быть Терстоном Ховелом (Thurston Howell), - две стороны устаревшей медали.

Кремниевая Долину, возможно, и нельзя назвать новым Парижем или Лондоном, но это точно новый Чикаго. И в ближайшие 50 лет новые крупные состояния будут создаваться именно там.

10. Производительность

Во время бума оптимистично настроенные аналитики оправдывали высокое отношение стоимости компаний к их прибыли тем, что технология резко поднимет производительность. Они ошибались относительно конкретных компаний, но в целом были отчасти правы. Я считаю, что одной из основных тенденций наступившего века станет резкое увеличение производительности труда.

Точнее, огромный скачок в разбросе производительности. Технология - это рычаг. Она не прибавляет, а умножает. Если сейчас производительность варьируется от 0 до 100, то умножение на 10 расширит диапазон от 0 до 1000.

Вследствие этого компании будущего смогут быть поразительно небольшими. Я иногда фантазирую о том, какие огромные обороты могут быть у компании, в штате которой не более 10 человек. Что произойдет, если вы передадите на аутсорсинг все, кроме разработки продукта? Если бы вы рискнули осуществить этот эксперимент, я думаю, вы бы очень удивились, насколько многого вам удалось бы достичь. Как писал Фредерик Брукс, небольшие группы всегда более продуктивны, поскольку количество взаимодействий внутри группы растет пропорционально квадрату ее размера.

До недавних пор создание значимой компании означало управление армией служащих. Наши понятия о необходимом компании количестве сотрудников все еще находятся под влиянием стереотипов прошлого. Стартапы вынужденно малы, поскольку они не могут позволить себе нанять большое количество людей. Но я считаю серьезной ошибкой ослаблять ремни, как только вырастут доходы. Дело не в том, будете ли вы способны выплачивать дополнительные зарплаты. А в том, что потеря производительности как следствие увеличения компании - непозволительна.

Появление технологического рычага, конечно же, увеличит число безработных. Я удивлен, что люди до сих пор опасаются этого. Прогресс, по всеобщему мнению, всегда убивал рабочие места. Несмотря на это разница между количеством рабочих мест и числом желающих их получить не превышает 10%. Это не может быть простым совпадением, здесь явно существует некий балансирующий механизм.

Что новенького?

Если суммировать все вышесказанное, то можно ли найти во всех названных тенденциях некую общую закономерность? Похоже, что да: ценность хороших идей в наступившем веке будет выше. 26-летние с хорошими идеями будут все чаще цениться выше, чем пятидесятилетние с хорошими связями. Качественная работа будет ценнее делового костюма или рекламы, которая исполняет ту же роль для компаний. Люди будут получать несколько большую часть создаваемых ими ценностей.

Если так, то это хорошая новость. Ведь в конечном итоге хорошие идеи всегда побежают. Проблема в том, что происходит это, чаще всего, очень нескоро. Прошли десятилетия, прежде чем теория относительности получила признание, и большая часть ХХ века ушла на то, чтобы понять неработоспособность централизованного планирования. Поэтому даже небольшое ускорение процесса принятия хороших идей стало бы значимым событием - возможно, достаточным для оправдания имени "новой экономики".

Примечания

[1] На самом деле это неизвестно даже сейчас. Как утверждает Jeremy Siegel, если стоимость акций определяется будущими доходами, вы не можете определить, переоценены они или нет, до тех пор, пока не увидите фактические доходы. Несмотря на то что факт переоценки в 1999 году некоторых знаменитых интернет-компаний практически не вызывает сомнений, нельзя утверждать наверняка, был ли, например, переоценен Nasdaq.

Siegel, Jeremy J. "What Is an Asset Price Bubble? An Operational Definition." European Financial Management, 9:1, 2003.

[2] Количество пользователей взято из исследования Нильсена (Nielsen), проведенного в июне 2003 года и на которое ссылается сайт Google. (Можно было бы ожидать, что у них найдется что-нибудь и посвежее.) Оценка доходов основана на заявленном ими при выходе на биржу доходе в 1,35 миллиарда долларов за І полугодие 2004 года.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

It's Charisma, Stupid

Оригинал

Ноябрь 2004, обновлено в июне 2006

Бритва Оккама гласит, что из двух объяснений мы должны предпочесть более простое. Я начинаю с напоминания читателям об этом принципе, потому что собираюсь предложить теорию, которая оскорбит как либералов, так и консерваторов. Но бритва Оккама, по сути, означает, что если вы хотите с ней не согласиться, вам придется объяснить чертовски удачное совпадение.

Теория: На президентских выборах в США побеждает более харизматичный кандидат.

Люди, которые пишут о политике, будь то левые или правые, имеют последовательное предубеждение: они относятся к политике серьезно. Когда один кандидат побеждает другого, они ищут политические объяснения. Страна сдвигается влево или вправо. И такого рода сдвиг, безусловно, может быть результатом президентских выборов, что позволяет легко поверить в его причину.

Но когда я думаю о том, почему я голосовал за Клинтона, а не за первого Джорджа Буша, это не потому, что я сдвинулся влево. Просто Клинтон казался более динамичным. Казалось, он больше хотел работать. Буш казался старым и усталым. Я подозреваю, что так было и со многими избирателями.

Клинтон не представлял никакого национального сдвига влево. [1] Он просто был более харизматичным, чем Джордж Буш или (Боже, помоги нам) Боб Доул. В 2000 году мы практически получили контролируемый эксперимент, чтобы доказать это: У Гора была политика Клинтона, но не его харизма, и он пострадал пропорционально. [2] Та же история в 2004 году. Керри был умнее и внятнее Буша, но довольно жестким. И Керри проиграл.

Заглянув в прошлое, я обнаружил ту же картину. Эксперты говорили, что Картер победил Форда, потому что страна не доверяла республиканцам после Уотергейта. И все же случилось так, что Картер прославился своей широкой ухмылкой и народными манерами, а Форд - скучным неуклюжим человеком. Четыре года спустя эксперты говорили, что страна повернула вправо. Но Рейган, бывший актер, оказался еще более харизматичным, чем Картер (ухмылка которого после четырех напряженных лет правления стала несколько менее веселой). В 1984 году разрыв в харизме между Рейганом и Мондейлом был таким же, как между Клинтоном и Доулом, с похожими результатами. Первый Джордж Буш сумел победить в 1988 году, хотя позже его победил один из самых харизматичных президентов за всю историю, потому что в 1988 году ему противостоял печально известный нехаризматичный Майкл Дукакис.

Это те выборы, которые я помню лично, но, по-видимому, такая же картина наблюдалась в 1964 и 1972 годах. Самым последним контрпримером является 1968 год, когда Никсон победил более харизматичного Хьюберта Хамфри. Но если проанализировать эти выборы, то они скорее подтверждают теорию харизмы, чем опровергают ее. Как пишет Джо Макгиннис в своей знаменитой книге "Продажа президента 1968", Никсон знал, что у него меньше харизмы, чем у Хамфри, и поэтому просто отказался от дебатов с ним на телевидении. Он знал, что не может позволить себе, чтобы их видели бок о бок.

Сейчас кандидат, вероятно, не смог бы избежать наказания за отказ от дебатов. Но в 1968 году обычай теледебатов еще только формировался. По сути, Никсон победил в 1968 году, потому что избирателям не дали увидеть настоящего Никсона. Все, что они видели, - это тщательно срежиссированные предвыборные ролики.

Как ни странно, самым последним настоящим контрпримером, вероятно, является 1960 год. Хотя эти выборы обычно приводятся в качестве примера силы телевидения, Кеннеди, очевидно, не победил бы, если бы не подтасовки партийных машин в Иллинойсе и Техасе. Но в 1960 году телевидение было еще молодым; только 87% домохозяйств имели его. [3] Несомненно, телевидение помогло Кеннеди, поэтому историки правы, считая эти выборы переломными. Телевидение требовало кандидата нового типа. Больше не будет Кельвина Кулиджа.

Теория харизмы также может объяснить, почему демократы обычно проигрывают президентские выборы. В основе идеологии демократов лежит вера в правительство. Возможно, это привлекает людей искренних, но скучных. Дукакис, Гор и Керри были настолько похожи в этом отношении, что могли бы быть братьями. Хорошо для демократов, что их экран пропускает случайного Клинтона, даже если это приводит к скандалу". [4]

Хотелось бы верить, что выборы выигрываются и проигрываются на проблемах, хотя бы таких фальшивых, как Вилли Хортон. И все же, если это так, нам предстоит объяснить удивительное совпадение. На каждых президентских выборах с тех пор, как телевидение получило широкое распространение, побеждал явно более харизматичный кандидат. Удивительно, не правда ли, что мнения избирателей по вопросам совпадали с харизмой на протяжении 11 выборов подряд?

Политические комментаторы, которые придумывают сдвиги влево или вправо в своих утренних анализах, похожи на финансовых репортеров, которые изо дня в день пишут статьи о случайных колебаниях фондового рынка. День заканчивается, рынок закрывается вверх или вниз, репортер ищет хорошие или плохие новости, соответственно, и пишет, что рынок вырос на новостях о прибыли Intel или упал на опасениях нестабильности на Ближнем Востоке. Предположим, что мы можем каким-то образом скормить этим репортерам ложную информацию о закрытии рынка, но дать им все остальные новости в неизменном виде. Неужели кто-то верит, что они заметят аномалию, а не просто напишут, что акции выросли (или упали) на любых хороших (или плохих) новостях в тот день? Что они скажут: эй, подождите-ка, как могут акции расти на фоне всех этих беспорядков на Ближнем Востоке?

Я не говорю, что вопросы не имеют значения для избирателей. Конечно, имеют. Но основные партии так хорошо знают, какие вопросы имеют значение для какого количества избирателей, и так точно корректируют свое послание в ответ на это, что они склонны разделять разницу по вопросам, оставляя выборы на усмотрение единственного фактора, который они не могут контролировать: харизмы.

Если бы на выборах 2004 года демократы выдвинули такого харизматичного кандидата, как Клинтон, он бы победил. И мы бы читали, что выборы были референдумом по войне в Ираке, а не о том, что демократы не в ладах с евангельскими христианами в средней Америке.

Во время выборов 1992 года в офисе предвыборного штаба Клинтона висела большая вывеска: "Это экономика, глупый". Возможно, все оказалось даже проще, чем они думали.

Постскриптум

Мнения о теории харизмы, похоже, разделились. Одни говорят, что это невозможно, другие - что это очевидно. Это кажется хорошим знаком. Возможно, она находится в промежуточном положении.

Что касается того, что это невозможно, я отвечу: вот данные; вот теория; теория объясняет данные на 100%. Для ученого, по крайней мере, это означает, что она заслуживает внимания, какой бы неправдоподобной она ни казалась.

Вы не можете поверить, что избиратели настолько поверхностны, что просто выбирают самого харизматичного парня? Моя теория этого не требует. Я не утверждаю, что харизма - единственный фактор, просто он остается единственным после того, как усилия двух партий нивелируют друг друга.

Что касается очевидности теории, то, насколько я знаю, никто не предлагал ее раньше. Прогнозисты выборов гордятся тем, что им удается достичь тех же результатов с помощью гораздо более сложных моделей.

Наконец, тем, кто говорит, что теория, возможно, верна, но довольно удручающа: все не так плохо, как кажется. Это явление подобно ценовой аномалии; как только люди поймут, что она есть, она исчезнет. Как только обе партии поймут, что выдвигать нехаризматичных кандидатов - пустая трата времени, они начнут выдвигать только самых харизматичных. А если кандидаты будут одинаково харизматичны, харизма сойдет на нет, и выборы будут решаться по вопросам, как это любят думать сейчас политические комментаторы.

Примечания

[1] Как, к своему удивлению, обнаружил сам Клинтон, когда в одном из своих первых действий на посту президента попытался перевести вооруженные силы на левую сторону. После изнурительной борьбы ему удалось избежать компромисса, сохранив лицо.

[2] Правда, Гор выиграл народное голосование. Но политики знают, что голоса избирателей решают исход выборов, поэтому именно за них они и ведут свою кампанию. Если бы Буш вел кампанию за народное голосование, он, предположительно, получил бы больше голосов. (Спасибо Judgmentalist за это замечание).

[3] Источник: Nielsen Media Research. Из оставшихся 13% у 11 не было телевизора, потому что они не могли себе его позволить. Я бы утверждал, что недостающие 11%, вероятно, были также 11%, наиболее восприимчивых к харизме.

[4] Одно из следствий этой теории заключается в том, что партиям не следует слишком быстро отвергать кандидатов со скелетами в шкафу. Харизматичные кандидаты, как правило, имеют больше скелетов, чем безупречно чистые тупицы, но на практике это не приводит к проигрышу выборов. Нынешний Буш, например, в свои 20 лет, вероятно, принимал больше наркотиков, чем любой предыдущий президент, и все же сумел избраться, опираясь на евангельских христиан. Все, что вам нужно сделать, это сказать, что вы исправились, и уклониться от деталей.

Комментарий к этому эссе.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Cities and Ambition

Оригинал Перевод

Май 2008

Великие города притягивают амбициозных людей. Ты можешь почувствовать это, гуляя по одному из них. Сотнями хитрых способов город шлёт тебе послание: ты можешь сделать больше; тебе нужно больше стараться.

Удивительно то, какими разными могут быть эти послания. Нью-Йорк, в первую очередь, говорит тебе: ты должен больше зарабатывать. Конечно, существуют и другие послания. Ты должен одеваться еще моднее. Ты должен лучше выглядеть. Но самое ясное послание: ты должен быть богаче.

Мне нравится идея, царящая в Бостоне, а скорее, даже в Кембридже: ты должен быть умнее. Ты действительно должен находить время читать все эти книги, которые ты уже давно хотел прочесть.

Когда ты спрашиваешь себя о том, какое послание шлёт тебе город, ты порою получаешь удивительные ответы. Хоть в Кремниевой долине и уважают мозги, послание, которое она шлёт: ты должен быть влиятельным.

Это совсем не то, о чем говорит Нью-Йорк. Конечно в Нью-Йорке тоже нужна власть, но Нью-Йорк будет больше впечатлен миллиардом долларов, даже если ты их просто получишь в наследство. В Кремниевой долине на это никто не обратит внимания за исключением нескольких агентов по торговле недвижимостью. Что имеет значение в Кремниевой долине, так это то, насколько сильно твое влияние на мир. Причина того, что люди обращают внимание на Лэрри и Сергея — не их богатство, а тот факт, что они контролируют Google, который влияет практически на всех.

Насколько важно, какое именно послание шлёт город? Опытным путем установлено, что, скорее всего, очень важно. Ты можешь думать, что если бы был достаточно умён, чтобы совершать великие дела, то мог бы изменить все вокруг. Место, где ты живешь, почти не имеет значения. Но если ты углубишься в историю, окажется, что место имеет большое значение. Большинство людей, совершивших великие дела, были в то время в нужном месте.

Можно заметить, насколько велико влияние города, из написанного мною ранее — случай с Леонардо Миланским. Практически каждый итальянский художник 15-го века, о котором ты мог слышать, был из Флоренции, хотя Милан был таким же большим городом. Люди во Флоренции не отличались генетически, так что следует признать, что в Милане родился человек с такими же природными способностями что и Леонардо. И что с ним случилось?

Даже если кто-то с такими же природными способностями как Леонардо не смог преодолеть силу окружения, то кто сможет?

Я — нет. Я достаточно упрямый, но я бы не пытался бороться с этой силой. Я бы использовал её. Итак, я много думал над тем, где жить.

Беркли всегда представлялся мне идеальным местом — по сути, это Кембридж, но с хорошей погодой. Но когда, наконец, я пожил здесь несколько лет, оказалось, что это не так. Послание, которое шлет Беркли, говорит: ты должен жить лучше. Жизнь в Беркли очень цивилизована. Возможно, это такое место в Америке, в котором человек из северной Европы почуствовал бы себя как дома. Но это не место, гудящее от амбиций.

Оглядываясь назад, меня не должно было удивлять то, что такое приятное место будет привлекать людей, более всего заинтересованных в качестве жизни. Кэмбридж с хорошей погодой, как выясняется, это не Кэмбридж. Люди, которых встречаешь в Кэмбридже, находятся там неслучайно. Чтобы жить там, нужно принести кое-какие жертвы. Там дорого и довольно грязно, и погода часто неприятна. Так что в Кэмбридже вы встречаете людей, которые хотят жить там, где находятся самые умные люди, даже если это означает жить в дорогом грязном месте с плохой погодой.

Как написано выше, Кэмбридж похож на интеллектуальную столицу мира. Я понимаю, это заявление может показаться абсурдным. Но что делает его истинным, так это то, что было бы абсурдом объявлять таким местом какое-либо другое. Похоже, американские университеты — лучшие, если судить по потоку амбициозных студентов. Какой американский город подходит для этого лучше? Нью-Йорк? Порядочное количество умных людей, но разбавлено это все гораздо большим числом неандертальцев в костюмах. В районе Залива (Bay Area — местность вокруг Сан-Франциско, включая сам город — примечание переводчиков) тоже порядочное количество умников, но опять же, все это разбавлено; здесь два крупнейших университета, но они расположены далеко друг от друга. Гарвард и Массачусетский технологический институт практически соответствуют стандартам Западного побережья, но они окружены примерно 20 другими колледжами и университетами.[1]

Кэмбридж в результате представляется как город, производящий идеи, в то время как Нью-Йорк производит финансы, а Кремниевая долина — стартапы.

Когда в таком ключе говорят о городах то, на самом деле, говорят о массе людей. Долгое время города являлись лишь большими массами людей, так что оба эти понятия можно использовать взаимозаменяемо. Но города, приведенные в качестве примеров, меняются. Нью-Йорк — классический большой город. Кембридж — лишь часть города, Кремниевая долина — не город вовсе. (Сан-Хосе — не столица Кремниевой долины, как иногда утверждают, а лишь 178 квадратных миль в оконечности долины.)

Быть может интернет изменит положение вещей в дальнейшем. Может быть однажды наиболее важное для тебя сообщество будет в виртуальном мире, и не будет иметь значение то, где ты живешь. Но я бы не стал ставить на это. В реальном мире тоже очень высокая пропускная способность, и некоторые способы, которыми города шлют тебе послания весьма нетипичны.

Один из веселых бзиков — возвращаться в Кэмбридж каждую весну, прогуливаться по улицам в сумерках, когда еще можно разглядеть дома. Когда идешь по Пало-Альто вечером, не видишь ничего, кроме синего свечения телевизоров. В Кэмбридже вы видите полки полные многообещающе выглядящих книг. Пало-Альто в 1960 году, вероятно, был похож на Кембридж, но сегодня вы ни за что не догадаетесь, что поблизости был университет. Сейчас это просто один из богатейших районов Кремниевой долины.[2]

В основном, город говорит с тобой случайностями — через вещи, которые ты видишь в окнах, через нечаянно услышанные беседы. Это не то, что надо искать, но что-то такое, чего нельзя избежать. Живя в Кембридже сложно избежать нечаянного подслушивания разговоров людей, которые используют вопросительные интонации в повествовательных предложениях. Но разговоры, нечаянно подслушанные в Кембридже, я предпочел бы разговорам Нью-Йорка или беседам Кремниевой Долины.

Одна моя подруга, переехавшая в Кремниевую долину в конце 90-х, как-то сказала, что самая паршивая вещь тамошней жизни — ; это неважнецкие подслушанные разговоры. Я тогда подумал, что она нарочито пытается выглядеть эксцентрично. Да, слушать, что говорят люди, может быть интересным, но так ли это важно при выборе места проживания? Сейчас я понимаю, что она имела ввиду — разговоры которые ты слышишь, рассказывают тебе, что за люди тебя окружают.

Как бы ты ни был уверен в себе, трудно не попасть под влияние окружающих тебя людей. Речь не о том, что ты делаешь всё, что город ожидает от тебя, а о том, что тебя обескураживает тот факт, что никого вокруг не волнуют те же вещи, что и тебя.

Также, как существует дисбаланс между зарабатыванием и потерей денег, существует дисбаланс между вдохновением и унынием. Большинство людей придают больше значения отрицательным денежным суммам: они прикладывают больше усилий для того, чтобы не потерять доллар, чем для того, чтобы его заработать. Аналогично, хотя есть много людей, способных противостоять искушению делать что-то, потому что этого от них этого ожидают, лишь немногие достаточно сильны, чтобы идти своей дорогой.

Так как разные амбиции до некоторой степени противоречат друг другу, а восхищение — это игра, в которой теряешь столько же, сколько выигрываешь, каждый город старается сосредоточить своё внимание на одном типе амбиций. Причина того, что Кэмбридж — интеллектуальная столица, не в том, что там сконцентрированы умные люди, а в том, что этих людей больше ничего не интересует. Профессора в Нью-Йорке и зоне Залива — жители второго сорта, пока они не начинают участвовать в хеджевых фондах или стартапах.

Это предлагает ответ на вопрос, мучавший народ в Нью-Йорке со времени краха доткомов: мог бы Нью-Йорк стать генератором стартапов и конкурировать с Кремниевой долиной. Одна причина того, почему никто не будет начинать стартап в Нью-Йорке — это ощущение себя человеком второго сорта.[3] В Нью-Йорке уже есть что-то другое, чем люди восхищаются.

В долгосрочной перспективе, это может плохо кончиться для Нью-Йорка. Значительное влияние может, в конечном счете, стать деньгами, благодаря новым технологиям. Таким образом, заботясь больше о деньгах и меньше о влиянии, чем Кремниевая долина, Нью-Йорк признает это, но медленнее.[4] Фактически он проиграл Кремниевой долине в своей собственной игре: отношение 400 самых богатых людей Нью-Йорка к Калифорнии по версии журнала Forbes, снизилось с 1.45 (81 к 56) в 1982 году, когда список был впервые опубликован, до 0.83 (73:88) в 2007 году.

Не все города шлют послания. Это делают только те из них, которые являются центрами определенного типа амбиций. И бывает тяжело сказать точно, какое именно послание посылает город, не живя в нем. Я понимаю послания Нью-Йорка, Кэмбриджа и Кремниевой Долины, потому что я жил несколько лет в каждом из них. Вашингтон и Лос-Анжелес, я думаю, тоже шлют послания, но я не пробыл там достаточно долго для того, чтобы сказать какие они.

В Лос-Анжелесе есть одна популярная вещь. Это Список людей, которые наиболее востребованы сейчас, и больше всего люди хотят находиться в этом списке, или дружить с теми, кто в нем. Это послание похоже на послание Нью-Йорка, но с большим упором на физические взаимосвязи.

В Вашингтоне послание состоит в том, что наиболее важная вещь — это то, с кем ты знаком. Ты хочешь быть своим человеком. На практике это все работает так же, как и в Лос-Анжелесе. Это Список и ты хочешь быть в нем или рядом с тем, кто в нем. Разница только в том, как Список составляется. А в остальном все одинаково.

В настоящее время послание Сан-Франциско, похоже, совпадает с посланием Беркли: ты должен жить лучше. Но это изменится, если достаточное число стартапов предпочтут Кремниевой долине Сан-Франциско. Во времена краха доткомов это было прогнозом неудачи — потворство прихотям, как, например, покупка дорогой офисной мебели. Даже сейчас у меня вызывают подозрения стартапы, выбирающие Сан-Франциско. Но если многие из них преуспеют, такой выбор перестанет быть выбором, потакающим низменным желаниям, потому что туда переместится центр тяжести из Кремниевой долины.

Я не знаю ни одного города подобного Кэмбриджу по интеллектуальным амбициям. Оксфорд и Кэмбридж (Англия) выглядят как Итака или Гановер: послание есть, но оно не столь сильно.

Париж когда-то был великим интеллектуальным центром. Будь ты тут в 1300 году, возможно получил бы послание, подобно тому, что Кембридж посылает сегодня. Но я пробовал жить тут немного в прошлом году, и цели парижан — это не цели интеллектуалов. Сегодня Париж шлет послание: делай стильные вещи. Мне нравится это, на самом деле. Париж — это единственный город, в котором я жил, где люди действительно заботятся об искусстве. В Америке лишь немногие богатые люди покупают подлинные произведения искусства, и даже наиболее утонченные из них находят необычайно трудным судить о них по имени художника. Но смотря в окна вечернего Парижа, ты можешь видеть, что люди придают значение содержимому картин. Внешне, обрывки разговоров, подслушанных в Париже, производят самое лучшее впечатление среди всех, что я знаю.[5]

Есть еще один тип послания, которое шлют города: в Лондоне, ты все еще можешь (едва) слышать послание о том, что надо быть более аристократичным. Если прислушаться к этому посланию, его также можно услышать в Париже, Нью-Йорке и Бостоне. Но это послание повсюду очень слабо. Оно было сильно лет сто назад, но теперь я, вероятно, не заметил бы его вовсе, если бы намеренно не настраивался на нужную волну, чтобы убедиться, что остался какой-то сигнал.

До сих пор, полный список посланий, почерпнутых мною в городах, был таким: богатство, стиль, трендовость, физическая привлекательность, известность, политическое влияние, экономическая влияние, интеллект, социальный класс и качество жизни.

Моя немедленная реакция на этот список в том, что он вызывает у меня тошноту. Я всегда полагал, что амбиции это хорошо, но сейчас я понимаю — это потому, что я всегда неявно предполагал их существующими в областях, которые меня волнуют. Но если ты посмотришь на то, что действительно волнует амбициозных людей, то картина будет выглядеть не столь привлекательной.

При ближайшем рассмотрении я увидел в списке ряд вещей, которые удивительны с точки зрения истории. Например, ещё сто лет назад в нём не было бы физической привлекательности (хотя она вполне могла бы быть в нём 2400 лет назад). Она всегда имела значение для женщин, но в конце 20 века она начала иметь не меньшее значение и для мужчин. Я не знаю почему — вероятно это некоторое комбинация увеличивающегося влияния женщин, воздействия на общество актеров и моделей и тот факт, что много людей сейчас работает в офисах — ты не можешь выделиться, одев слишком красивую одежду на фабрику, следовательно вместо этого ты должен демонстрировать своё тело.

Трендовость — еще одна вещь, которую нельзя было увидеть в списке сто лет назад. Или можно было? Она подразумевает знание того, что есть что. Так что, возможно, она просто заменила такой компонент принадлежности к социальному классу как «быть в курсе». Это объясняет, почему она так почитаема в Лондоне: это новая версия традиционного английского наслаждения туманными намёками, которые понимают только посвящённые лица.

Экономическое влияние было в списке сто лет назад, но смысл, который мы вкладываем в это понятие, меняется. Раньше оно означало контроль над обширными человеческими и материальными ресурсами. Но всё чаще это означает возможность задавать направление развития технологий, и некоторые люди, которые имеют возможность это делать, даже не являются богачами — это руководители важных проектов с открытым кодом, к примеру. Воротилы прежних времён имели в своём распоряжении лаборатории, набитые умными людьми, которые придумывали для них новые технологии. Новое поколение — это сами эти люди.

В то время, как эта сила привлекает все больше внимания, другая выпадает из списка: социальный класс. И я считаю, что эти изменения взаимосвязаны. Экономическое влияние, богатство и социальный класс — это просто разные названия одной и той же сущности в разное время её жизни: экономическое влияние преобразуется в богатство, а богатство — в социальный класс. Следовательно, объект восторгов лишь продвигается вверх по приведенной иерархии.

Должен ли каждый, кто хочет много работать, жить в большом городе? Нет. Все большие города вдохновляют на большие цели, но это делают не только они. Для некоторых видов деятельности, всё что тебе нужно — это небольшой коллектив талантливых коллег.

Что дают города, так это аудиторию, кроме того, они являются местом скопления потенциальных коллег. Это не так критично, если ты занимаешься чем-то, вроде математики или физики, когда не нужна другая аудитория кроме коллег, а компетентность выявить достаточно легко, чтобы это можно было поручить комитетам по найму и допуску. В такой области как математика или физика всё, что вам нужно — это отдел с правильными коллегами. Он может находиться в любом месте — в Лос-Аламос в штате Нью-Мексико, например.

В искусстве или прикладных науках большое окружение — это важно. Лучшие в этих областях не сконцентрированы в ведущих университетах или исследовательских лабораториях, отчасти потому что талант сложнее оценить, а также оттого, что за такую работу платят деньги и поэтому нет нужды полагаться на преподавание или исследовательские фонды, чтобы обеспечить свое существование. Именно в большом городе находишь массу полезного для работы в таких запутанных областях: поддержка людей, которым не все равно, чем ты занимаешься; кроме того, в поисках друзей и коллег вам понадобится в большей степени «впускать» город в себя.

Но не обязательно прожить в большом городе всю свою жизнь, чтобы выиграть от этого. Самыми важными в этом отношении годами кажутся начало и середина карьерного пути. Очевидно, что вырасти в большом городе совсем не обязательно. Также кажется не слишком важной и учеба в колледже большого города. Для большинства студентов колледжей мир, состоящий из нескольких тысяч людей, уже кажется достаточно большим. К тому же, в колледже не сталкиваешься с самой сложной работой — поиском проблем, требующих решения.

А вот когда вы перейдете на следующий, намного более сложный этап, вам больше всего пригодится пребывание в такой среде, где можно найти коллег и их поддержку. По-видимому (если вы захотите), вы сможете уехать после того, как нашли и то и другое. Художники-импрессионисты являются типичным примером: они были родом со всех концов Франции (Писсарро родился на Карибских островах) и умерли в глубинке. Но их сформировали годы, проведенные вместе в Париже.

Если только вы не из тех, кто твердо знает, что он хочет делать и где сконцентрирована этого рода деятельность, оптимальный вариант для вас — пожить в разных местах, пока вы молоды. Невозможно сказать, какие послания шлёт город, пока вы там не живете; невозможно даже сказать, шлёт ли он вообще что-то. Часто ваши сведения могут оказаться ложными: я попытался пожить во Флоренции, когда мне было 25, думая что это центр искусств, но как выяснилось позже, я опоздал лет на 450.

Даже когда город все еще остатся цетром честолюбивых стремлений, вы не можете знать срезонирует ли посылаемый им сигнал с вашими частотами, пока не услышите его. Когда я переехал в Нью-Йорк, я поначалу был очень возбужден и полон надежд. Нью-Йорк — это волнующее место. Я не сразу сообразил, что я не был похож на тамошних людей. Я все искал Нью-Йоркский Кембридж… Как оказалось, Кембридж находится в далеком, далеком пригороде: около часа лета по воздуху.

Некоторые люди уже в возрасте 16 лет твердо знают, чем они будут заниматься в жизни, но у большинства амбициозных молодых людей нацеленность на успех опережает осознание того, в чем именно следует добиваться успеха. Они знают, что хотят творить великие дела. Просто они еще не определились, стать им рок-звездой или нейрохирургом. И в этом нет ничего плохого. Но это означает, что если вы амбициозны «вообще», вам скорее всего придется искать свое место проживания методом проб и ошибок. Возможно, вам нужно найти город, где вы чувствуете себя как дома, чтобы найти цель своей жизни.

Примечания

[1] Это одно из преимуществ того, что университеты в моей стране не подчинены правительству. Когда правительство решает, как распределять средства, то в результате внутриправительственных политических торгов ресурсы по территории станы распределяются равномерно. Ни одно центральное правительство не поместило бы два своих лучших университета в одном и том-же городе, если только это не столица (что привело бы к другого рода проблемам). Но ученых тянет друг к другу так же сильно, как и людей в других областях деятельности, и когда им дают возможность группироваться, они получают от этого такие же преимущества.

[2] В Пало-Альто еще живут несколько профессоров старой закалки, но их становится все меньше; а когда они умирают, предприимчивые строители трансформируют их дома в McMansion и перепродают вице-президентам по развитию бизнеса.

[3] Много ли вы знаете предпринимателей, которые продолжают жить скромно после того, как их бизнес резко пошел вверх? Тех, кто продолжает носить джинсы и футболки, кто водит старую машину еще со студенческих времен, и так далее? Если бы вы сделали подобное в Нью-Йорке, люди относились бы к вам с презрением. Когда вы заходите в роскошный ресторан в Сан-Франциско, а на вас джинсы и футболка, к вам на всякий случай относятся уважительно: кто знает, кто вы на самом деле? Но не в Нью-Йорке.

Признаком, характеризующим город как технологический центр, является количество ресторанов в которых сохранен дресс-код. Согласно справочнику Загата таких ресторанов не осталось в Сан-Франциско, Лос-Анжелесе, Бостоне и Сиэттле, их 4 в Вашингтоне, 6 в Чикаго, 8 в Лондоне, 13 в Нью-Йорке и 20 в Париже.

(Справочник Загата указывает ресторан отеля «Ритц Карлтон» в Сан-Франциско, как требующий обязательного дресс-кода, но я этому не поверил. Я специально позвонил туда и убедился, что это неправда. Вероятно, единственный ресторан на всем западном побережье, где сохранен дресс-код — это «The French Laundry» в долине Напа.)

[4] Идеи идут на шаг впереди экономической мощи, поэтому можно предположить, что интеллектуальные центры типа Кэмбриджа однажды получат такое же преимущество над Кремниевой Долиной, какое она сегодня имеет над Нью-Йорком.

На данный момент это выглядит непривлекательно; если что-нибудь Бостонское падает все дальше и дальше назад. Единственная причина, которую я упоминаю, это возможность того, что путь от идеи к стартапу становится более плавным. На много проще сейчас группе хакеров без опыта бизнес-администрирования сделать стартап, чем лет десять назад. Если вы загляните еще на 20 лет вперед, может быть баланс сил начнет возвращаться назад. Я не поставлю на это, но и против я не поставлю тоже.

[5] Если Париж — это город, где люди больше заботятся об искусстве, почему Нью-Йорк центр притяжения художественного бизнеса? Потому что в 20 веке, искусство как брэнд отделилось от искусства как вещи. Нью-Йорк это место, где есть богатые покупатели, но все они потребляют из искусства брэнд, и с тех пор как вы можете построить брэнд на чем-нибудь с достаточно узнаваемым стилем, вы можете также использовать местные вещи.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Undergraduation

Оригинал Перевод

Март 2005

(Часть этого эссе была написана в качестве ответов студентам, которые писали мне с вопросами).

В последнее время до меня по e-mail внезапно начали домогаться младшекурсники: немного отступила, видимо, эйфория от поступления и вдруг появился вопрос: а что тут делать-то? Я, возможно, не лучший источник советов по поводу формального IT-образования, учитывая, что основным моим направлением была философия; впрочем, я посещал так много занятий по Computer Science, что тамошний народ считал меня своим. Уж хакером-то я точно был.

Хакинг

Что надо делать в вузе, чтобы стать хорошим хакером? Есть две такие вещи: научиться хорошо программировать, и узнать побольше о специфических интересных задачах. Оказывается, что эти процессы эквивалентны: одно заставляет вас делать и второе.

Чтобы хорошо программировать, нужно работать много и над сложными задачами. А заставить себя работать над сложными задачами можно, начав работать над каким-то увлекательным проектом.

Скорее всего, это будет не домашнее задание. Мой друг Роберт многому научился, пока писал сетевое програмное обеспечение, будучи студентом. Одним из его проектов стало подключение Гарварда к Arpanet; это был один из первых хостов, но к 1984 году соединение разорвалось. [1] Что характерно, это был внеклассный проект; более того, поскольку он тратил на него все свое время, игнорируя образование, его выкинули из вуза на год. [2] В результате все выровнялось, и сейчас он — профессор MIT. Но вам скорее всего будет лучше, если до такого не дойдёт; тогда он очень беспокоился из-за этого.

Другой способ научиться хорошо программировать — учиться у других хороших программистов. Программисты собираются в племена по типу их работы и используемым инструментам, и некоторые племена умнее других. Оглянитесь и определите, над чем работают умные люди; скорее всего, у них есть причины делать именно то, что они делают.

Одними из самых умных людей вокруг вас являются профессора. Поэтому можно найти интересную работу, работая научным сотрудником. Профессорам особенно нужны люди, способные решать скучные задачи по системному администрированию, так что так можно сделать первый шаг. Они боятся ненадежных людей и ложных резюме. Очень часто случается, что с приходом м.н.с. (младшего научного сотрудника) увеличивается общее количество работы. Вам же надо показать, что с вашим приходом оно сократится.

Не переживайте, если скажут нет. Отказы почти всегда менее личностные, чем считает тот, кому отказали. Просто переходите дальше. (Это применимо и к свиданиям.)

Осторожно — то, что профессора умные, не значит, что они все работают над интересными проектами. Профессора должны предоставлять оригинальные исследования для продвижения своих карьер, но в более интересных областях больше соперничества. Поэтому менее амбициозные профессора делают исследования, которые являются оригинальными потому, что никому не интересны. Этих вам стоит избегать.

Я сам никогда не был научным сотрудником, поэтому мне кажется несколько нечестным предлагать этот путь. Я учился программировать, создавая свои программы, в особенности пробуя реверс-инжинирить SHRDLU от Winograd. Эта программа занимала меня, как новорожденный малыш маму.

Несмотря на все минусы самостоятельной работы, плюс в том, что проект полностью ваш. Не надо делать компромиссов или спрашивать разрешения; сразу после возникновения новой идеи можно сесть и фигачить.

В собственных проектах не надо задумываться об оригинальности (как приходится профессорам) и о рентабельности (как приходится компаниям). Важна лишь техническая сложность, а она никак не связана с природой применения. «Серьезные» программы, к примеру, базы данных, часто тривиальны и технически скучны (если страдаете от бессоницы, почитайте техническую литературу про базы данных), а «фривольные» программы, как игры, часто очень сложные. Уверен, что существуют игровые компании, работающие над проектами с большей частью интеллектуального содержимого, чем в 9/10 исследований университетских факультетов информатики.

Будь я сейчас в университете, я бы работал над графикой: к примеру, над сетевой игрой, или программой 3D-анимации. Когда я был студентом, не было достаточного количества вычислительных мощностей, чтобы графика была интересной, но сейчас сложно найти что-либо более увлекательное.

Математика

Когда я учился в вузе, многие профессора верили (или, по крайней мере, надеялись), что компьютерные науки — это ветвь математики. Сильнее всего эта идея была в Гарварде, где не было компьютерых наук до 1980-х; до этого он специализировался на прикладной математике. В Корнельском всё было почти так же плохо. Когда я сказал грозному профессору Conway, что интересуюсь искусственным интеллектом (тогда эта тема была очень популярна), он сказал, что я должен специализироваться на математике. Я до сих пор не уверен, думал ли он, что ИИ потребует математических знаний, или же что ИИ это ерунда и что участие в чём-то серьёзном избавит меня от таких глупых идей.

На самом деле количество математики, нужное, чтобы стать хакером, гораздо меньше того, которое требуется для поступления в большинство университетов. Я не думаю, что вам понадобится что-нибудь большее, чем математика из средней школы и некоторые идеи теории вычислений. (Нужно знать, что такое алгоритмы квадратичной сложности, чтобы избежать их написания.) Если, конечно, вы не планируете писать математические приложения. Робототехника, например, полностью состоит из математики.

Но даже если вы не нуждаетесь в математике для написания программ в смысле знания 1001 уловки для дифференцирования, математика заслуживает изучения ради нее самой. Это ценный ресурс метафор для почти любого типа работы. [3] Поэтому мне жаль, что в вузе я меньше занимался математикой, чем мог бы.

Как и многих людей, меня неправильно учили математике в детстве. Меня научили относиться к математике как к коллекции формул, которые скорее красиво выглядели, чем имели какое-либо отношение к реальной жизни (несмотря на попытки их перевода в 'word problems'), но которые нужно помнить, чтобы хорошо писать контрольные.

Одна из наиболее ценных вещей, которые вы будете делать в университете — изучение того, чем является математика на самом деле. Это будет нелегко, так как многие хорошие математики плохие учителя. И хотя есть много популярных книг по математике, немногие мне я могу назвать хорошими. Лучшие, по моему мнению — В.В. Сойера. И, конечно, Евклид. [4]

Всё

Томас Хаксли сказал: «Попробуй выучить немного обо всем и все о немногом.» Именно такую задачу ставят перед собой почти все университеты.

Но что есть всё? Как по мне, так это то, чему учат на курсе добросовестной работы над сложными задачами. Такого типа рабочие процессы, как правило, схожи по принципу, а посему идеи и методы из одного проекта могут с легкостью перекочевать в другой, даже если на первый взгляд, эти проекты не имеют ничего общего. К примеру, я пишу эссе ровно также как и код: сажусь за свой стол и печатаю первые пришедшие в голову мысли так быстро, как это позволяют мои пальцы, а потом недели 2-3 переделываю ту чепуху, что я написал сначала.

Но недостаточно просто работать над проблемой. Средневековые алхимики тоже пытались превратить железо в золото, но их попытки были настолько безрезультатны, что они больше потеряли, чем получили, ну, разве что узнали о такой черте человеческого характера, как самообман.

К сожалению тот тип ИИ, который я изучал в институте, имел ту же проблему: огромная сложность и абсолютно неподходящие к задаче методы решения. Самонадеянно? Мягко сказано!

Социология, надо сказать, тоже совершенно бесполезна, потому что завязана на нынешних общественных устоях. Когда 100 лет назад встречались физики, они узнавали друг от друга что-нибудь новое, когда встречались психологи, они просто начинали спорить о ценностях. Конечно они что-то от этого, да получали, но можно с уверенностью сказать, что это что-то в разы меньше того, что ты получаешь в других областях науки.

Я бы сделал ставку на математику, «жёсткие» науки (experiment-driven, так сказать — противопоставляется, например, классической философии), историю (в частности, экономическую, общества и науки), архитектуру и классику. Могут пригодиться и поверхностные знания об искусстве. Современная литература тоже немаловажна, но её не надо учить, её надо просто читать. А о музыке я знаю недостаточно, чтобы судить.

Все, что здесь написано и будет написано взято из личного опыта. Например, я никогда не понимал людей, смеющимися над высказыванием Клинтона: «It depends on what the meaning of the word 'is' is», потому что сам потратил около пяти занятий в университете, изучая это высказывание.

По другому понять, какие науки наименее популярны, нам поможет простой график изучаемости различных наук. К примеру, достоверно известно, что многие, изучая математику, перешли в IT, потому что нашли её слишком сложной. А вот количество случаев, когда люди, наоборот, из IT шли в математику, крайне мало. Люди не станут заниматься более сложным делом, имея под рукой легкое, если это сложное плюшками вроде более высокой зарплаты и т.п. не привлекательнее пропорционально своей сложности (хотя бы как log(n)). Итак математика менее популярна, нежели IT. С помощью таких же действий можно построить графики и для других наук.

Используя этот метод, вы придёте к примерно тому же ответу, что я дал выше.

Но, как и везде, здесь есть свои феномены — например, языковые курсы. Как по мне, эту аномалию можно объяснить тем, что для людей эти курсы — не обычные уроки, а внеклассные занятия, типа рисования или кулинарии. Они были бы куда более полезными в паре с пребыванием в стране, в которой говорят на этом языке. Так случилось, что на первом курсе мне захотелось поучить Арабский. Это потребовало от меня много усилий, и единственные долговременные полезности, которые я с этого получил — самобытная способность определять семитские корни и некоторые инсайты в то, как люди распознают слова.

Рисование и литературное письмо — менее понятные вещи. Обычно на таких курсах особенно ничему не учат: ты просто сидишь и работаешь (или не работаешь) над чем хочешь, а потом сидишь и «конструктивно критикуешь» шедеврики других под ненавязчивым присмотром учителя. Но и письмо и рисование — очень сложные вещи, над которыми (некоторые) люди действительно серьёзно работают, так что они достойны вложений — особенно если найти хорошего учителя.

Работа

Конечно, учащимся вузов приходится думать не только об обучении. Есть две основные проблемы, которые надо учесть: профессия и аттестация.

Теоретически, либеральное образование не предполагает профессиональную подготовку, но все знают, что это не совсем так. В любом вузе хакеры получают основные навыки, и это неспроста.

То, что вам нужно для получения работы напрямую зависит от того, что вы хотите. Если вам по душе работа в крупной компании, научитесь веселиться с Blub на Windows. Если в небольшой компании или научной лаборатории, то лучше освойте Ruby на Linux. А если же вы хотите основать свою собственную компанию, что становится все более популярным, покорите все возможные и мощные инструменты, которые сможете найти, тогда в соревновании с конкурентами вы окажетесь на коне (на коне своих инструментов, так сказать).

Нет четкой связи между навыками, которые вы получаете в вузе и используемыми в работе. Будучи в университете, нужно целиться чуть выше.

На тренировках футболист может выжать до 300 фунтов, несмотря на то, что он никогда не покажет даже похожего результата на игре. Аналогично, если ваши преподаватели пытаются заставить вас учить что-то более мудреное, чем то, что понадобится вам на работе, скорее всего это не потому, что они академики, отделенные от мира сего. Вероятно, они пытаются помочь вам натренировать свой мозг.

Программы, которые вы пишете в классе, отличаются от тех, которые вы будете писать в продакшн, в трёх очень важных аспектах: они небольшие, вы начинаете с наброска, и задачи чаще всего заранее продуманные. В реальном мире программы объёмнее, могут включать в себя уже существующий код и чаще всего заставляют вас тщательно обдумать проблемы перед их решением.

Вам не нужно ждать окончания (или даже начала) бакалавриата, чтобы получить эти навыки. Если вы хотите научиться работать с уже существующим кодом, то вы можете помогать в open-source проектах. Вам работодатель будет впечатлен этим не меньше, чем хорошими оценками.

В существующих открытых проектах вы не научитесь понимать, какие проблемы решать, но ничто не мешает вам начать свой собственный проект. При этом хорошие работодатели будут еще более впечатлены.

Но какие же проблемы стоит решать? Можно подумать, что вам нужно как пользователю. Например, я нашёл / придумал хороший алгоритм, фильтрующий спам, т.к. я не хотел его получать. Я бы хотел, чтобы тогда у меня было почтовый клиент, который каким-то образом предотвращал бы переполнение моих входящих; я использую их как список дел. Но это все равно, что использовать отвертку для открывания бутылок; тут больше подходит открывашка.

Аспирантура

А как насчет аспирантуры? Стоит ли поступать? И как поступить в хорошую?

В принципе, аспирантура — это профессиональная подготовка в исследовании, и туда не следует поступать, если вы не хотите заниматься исследованиями профессионально. Но половина людей, получивших докторские по информатике, не идут в исследования. Я ведь поступил в аспирантуру не для того, чтобы стать профессором, а потому, что хотел узнать больше.

Поэтому, если вас интересуют в основном прикладные вещами, и вы поступаете в аспирантуру, вы найдете там множество людей, чувствующих себя также не в своей тарелке. А если большинство людей вокруг вас не в своей тарелке точно также, как и вы, действительно ли вы не в своей тарелке?

Есть фундаментальная проблема в «Computer Science», проявляющаяся в таких случаях. Никто не знает, что считается за «исследование». Большинство исследований — хакинг, запихнутый в формат научной статьи для того, чтобы создать еще один квант публикации.

Поэтому вопрос, будет ли вам хорошо в аспирантуре, сам по себе немного запутывающий, поскольку очень мало кто в computer science чувствует себя как дома. Поэтому то, что вам больше свего интересен хакинг, не должно останавливать вас от поступления в аспирантуру. Но предупреждаю — вам придется делать много вещей, которые вам не понравятся.

И первой из них станет ваша диссертация. Почти все ненавидят свою диссертацию по завершению. Процесс всегда производит неприятный результат, как торт из пшеничной муки, который пекли 12 часов. Мало какие диссертации читаются с удовольствием, в особенности их авторами.

Но тысячи людей до вас пережили её написание. А помимо этого, аспирантура близка к раю. Многие помнят её как самое счастливое время своей жизни. А почти все остальные, включая меня, согласились бы, если бы не были обязаны таки написать диссертацию. [5]

Опасность аспирантуры в том, что страшной части наперед не видно. Докторские программы начинаются во второй части вуза, через несколько лет учебы. Поэтому, когда вам предстает ужас написания диссертации, вы уже прошли несколько лет. И если вы уйдете, то станете провалившим аспирантуру, а вам эта идея, скорее всего, не понравится. Когда Роберта выкинули из аспирантуры за написание интернет-червя 1988 года, я очень ему завидовал за то, что он выбрался без стигмы поражения.

В общем, аспирантура, скорее всего, лучше большинства альтернатив. Вы встретитесь с умными людьми, а ваша угрюмая прокрастинация вас, по крайней мере, сильно свяжет. А на другом конце, у вас докторская. Об этом я забыл. Наверное, чего-то она стоит.

Самое большое преимущество докторской (кроме её действия как профсоюзного билета академии, конечно же) в том, что она придает уверенность. К примеру, термостаты Honeywell у меня дома имеют ужасно зверский интерфейс. Моя мать, у которой та же самая модель, старательно прочитала инструкцию от своего, потратив на это целый день. Она предположила, что проблема в ней. А я могу подумать, что если человек с докторской в информатике не понимает этот термостат, то он определенно плохо разработан.

Если же вы все же хотите стать аспирантом после этой сомнительной рекомендации, я могу дать хорошие советы по поступлению. Много кто из моих друзей — профессора информатики, поэтому я знаю, как проводятся поступления. Процесс сильно отличается от того, что в бакалавриате. На большинстве бакалаврских программ, специальные люди выбирают, кто поступает; для докторских программ, это делают профессора. И пытаются сделать это хорошо, поскольку те, кто поступают, будут работать на них.

Очевидно, что только рекомендации работают в лучших школах. Стандартизированные тесты ничего не значат, оценки — мало, а эссе — шанс дисквалифицировать себя, написав что-то глупое. Профессора доверяют лишь рекомендациям, в особенности от знакомых. [6]

Поэтому, если хотите стать аспирантом, надо произвести на на них впечатление. И я знаю от них, что на них производит впечатление: то, что вы не просто пытаетесь произвести на них впечатление. Их не интересуют студенты, которые получают хорошие оценки или хотят быть их ассистентами, чтобы попасть в аспирантуру. Их интересуют студенты, которые получают хорошие оценки или хотят быть их ассистентами потому, что им действительно интересна тема.

Поэтому, лучшее, что можно сделать в вузе, вне зависимости, хотите ли вы поступить в аспирантуру или просто быть хорошим хакером, это определить, что вам действительно нравится. Сложно заставить профессоров сделать вас аспирантом, и невозможно заставить задачи решаться. Именно в университете перестает работать обман. И с этого момента, если вы не хотите идти в большую компанию, что напоминает откат к старшей школе, можно продвинуться, только делая то, что тебе нравится.

Примечания

[1] Никому до этого не было дела, что показывает, насколько Arpanet (ставший Интернетом) был маловажным в 1984 году.

[2] Поэтому, когда я стал работодателем, мне не были важны оценки. Мы даже активно искали людей, проваливших школу. Мы однажды повесили по Гарварду плакаты, на которых было написано: «Вас выкинули за плохую успеваемость из-за того, что были слишком заняты своим проектом? Приходите к нам на работу!» Один человек, пришедший по такому объявлению, оказался отличным хакером.

Когда Гарвард исключает студентов на год, они должны идти работать. По идее, это им показывает, насколько ужасен мир, чтобы они поняли, насколько им хорошо в университете. План провалился для того парня, что пришел к нам на работу, поскольку ему было интереснее у нас, чем в школе, и заработал за тот год на фондовых опционах больше, чем получили зарплаты его профессора. И вместо того, чтобы приползти обратно с раскаянием в конце года, он поехал в Европу еще на год. Закончил он обучение в 26 лет.

[3] Eric Raymond говорит, что лучшие метафоры для хакеров живут где-то в районе теории множеств, комбинаторики, и теории графов.

Trevor Blackwell напоминает, что следует ходить на курсы по математике для математиков. "'Матан для программистов (за 3 семестра)' просто эпически уныл. В общем-то, произвольный 'x для программистов' уныл, x in {математика, право, журнализм, дизайн}."

[4] Ещё несколько очень полезных книг: What is Mathematics?, Courant and Robbins; Geometry and the Imagination, Hilbert and Cohn-Vossen. Для заинтересованных же в дизайне, Euclid Byrne.

[5] А если хотите, чтобы была идеальная жизнь, то стоит поступить в аспирантуру, тайно написать диссертацию в первые два года, а затем развлекаться следующие 3 года, записывая по главе за раз. Аспиранты позавидовали бы идее, но ни у кого из тех, кого я знаю, не хватило на это дисциплины.

[6] Один друг-профессор сказал, что 15-20% аспирантов имеют «низкую вероятность.» Под этим он имел в виду, что это люди с анкетами, идеальными во всем, за исключением того, что никто из профессоров не знает тех, кто написал рекомендации.

Поэтому, идя в аспирантуру по наукам, надо идти в вуз с профессорами-исследователями. А иначе вы будете выглядеть рискованной ставкой для приёмных комиссий, вне зависимости от того, насколько вы хороши.

Что добавляет удивительное, но, видимо, неизбежное следствие: маленькие институты по гуманитарным наукам обречены. Большинство умных учеников старших школ по крайней мере думают о том, чтобы пойти в науку, даже если в конце концов отказывается от этого. Зачем идти в вуз, ограничивающий их варианты?

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

News from the Front

Оригинал

Сентябрь 2007

Несколько недель назад мне пришла в голову настолько еретическая мысль, что она меня очень удивила. Возможно, не так уж важно, где вы учитесь в колледже.

Для меня, как и для многих детей из среднего класса, поступление в хороший колледж было более или менее смыслом жизни, когда я рос. Кем я был? Студентом. Поступать хорошо - значит получать хорошие оценки. Почему нужно было получать хорошие оценки? Чтобы поступить в хороший колледж. А зачем это нужно? Причин, казалось, было несколько: ты будешь больше учиться, получишь лучшую работу, заработаешь больше денег. Но в чем именно будет заключаться выгода, было неважно. Колледж был узким местом, через которое проходили все ваши будущие перспективы; все будет лучше, если вы поступите в лучший колледж.

Несколько недель назад я понял, что где-то в какой-то момент перестал в это верить.

Впервые я задумался об этом в связи с новой тенденцией навязчиво беспокоиться о том, в какой детский сад ходят ваши дети. Мне казалось, что это не может иметь никакого значения. Либо это не поможет вашему ребенку поступить в Гарвард, а если и поможет, то поступление в Гарвард уже ничего не будет значить. И тогда я подумал: а сколько это значит даже сейчас?

Оказалось, что у меня есть много данных на этот счет. Мы с тремя моими партнерами управляем инвестиционной компанией Y Combinator, занимающейся посевными инвестициями. Мы инвестируем, когда компания состоит всего лишь из пары ребят и идеи. Идея не имеет большого значения; она все равно изменится. Большинство наших решений основывается на учредителях. Средний основатель - это три года после окончания колледжа. Многие только что закончили, некоторые еще учатся. Таким образом, мы находимся примерно в том же положении, что и выпускники вузов или компании, нанимающие людей сразу после окончания колледжа. За исключением того, что наш выбор подвергается немедленному и наглядному испытанию. У стартапа есть два возможных исхода: успех или провал, и обычно в течение года вы знаете, какой из них будет.

Тест, применяемый к стартапу, является одним из самых чистых тестов реального мира. Успех или неудача стартапа почти полностью зависит от усилий основателей. Успех определяется рынком: вы добьетесь успеха, только если пользователям понравится то, что вы создали. А пользователям все равно, где вы учились в колледже.

Помимо того, что у нас есть точно измеряемые результаты, у нас их много. Вместо того чтобы заключать небольшое количество крупных сделок, как традиционные венчурные фонды, мы заключаем большое количество мелких. В настоящее время мы финансируем около 40 компаний в год, отобранных из примерно 900 заявок, представляющих в общей сложности около 2000 человек. [1]

Благодаря большому количеству людей, которых мы оцениваем, и быстрому, однозначному тестированию, которое применяется к нашему выбору, Y Combinator стал беспрецедентной возможностью научиться выбирать победителей. Одна из самых удивительных вещей, которую мы узнали, - это то, насколько малое значение имеет то, где люди учились в колледже.

Я думал, что уже излечился от этого. Нет ничего лучше, чем поступить в аспирантуру в Гарварде, чтобы избавиться от иллюзий относительно среднего студента Гарварда. И все же Y Combinator показал нам, что мы все еще переоцениваем людей, которые учились в элитных колледжах. Мы брали интервью у людей из Массачусетского технологического института, Гарварда или Стэнфорда и иногда думали: они должны быть умнее, чем кажутся. Нам потребовалось несколько итераций, чтобы научиться доверять своим чувствам.

Практически все считают, что тот, кто учился в Массачусетском технологическом институте, Гарварде или Стэнфорде, должен быть умным. Даже люди, которые ненавидят вас за это, верят в это.

Но если задуматься о том, что значит учиться в элитном колледже, как это может быть правдой? Мы говорим о решении, принятом приемной комиссией - по сути, кадровиками - на основе беглого изучения огромной кучи удручающе похожих заявлений, поданных семнадцатилетними подростками. И на чем они основываются? Стандартизированный тест, который легко подтасовать; короткое эссе, в котором ребенок рассказывает то, что, по его мнению, вы хотите услышать; интервью со случайным выпускником; школьный аттестат, который в основном является показателем послушания. Кто будет полагаться на такой тест?

И все же многие компании делают это. Многие компании очень сильно зависят от того, где соискатели учились в колледже. Как они могут быть такими? Мне кажется, я знаю ответ на этот вопрос.

Раньше в корпоративном мире существовала поговорка: "Никого никогда не увольняли за то, что он купил IBM". Вы больше не слышите этого в адрес конкретно IBM, но эта идея очень жива; существует целая категория "корпоративных" компаний по разработке программного обеспечения, которые существуют для того, чтобы воспользоваться этим. Людям, покупающим технологии для крупных организаций, все равно, если они заплатят целое состояние за посредственное программное обеспечение. Это не их деньги. Они просто хотят купить у поставщика, который кажется надежным - компании с известным именем, уверенными продавцами, впечатляющими офисами и программным обеспечением, соответствующим всем современным тенденциям. Не обязательно, что компания будет поставлять продукцию, главное, что если она вас подведет, то все равно будет казаться, что вы сделали разумный выбор. Поэтому компании развиваются, чтобы заполнить эту нишу.

Рекрутер в крупной компании находится в таком же положении, как и тот, кто покупает для нее технологии. Если кто-то учился в Стэнфорде и не является явным сумасшедшим, он, вероятно, является надежной ставкой. А надежная ставка - это достаточно. Никто никогда не оценивает рекрутеров по последующим показателям людей, которым они отказывают. [2]

Я, конечно, не утверждаю, что элитные колледжи эволюционировали, чтобы охотиться на слабости крупных организаций так, как это делают компании по разработке корпоративного программного обеспечения. Но они работают так, как если бы это было так. Помимо силы имени бренда, выпускники элитных колледжей обладают двумя важнейшими качествами, которые вписываются в то, как работают крупные организации. Они умеют делать то, о чем их просят, поскольку именно это необходимо, чтобы угодить взрослым, которые судят о вас в семнадцать лет. А обучение в элитном колледже делает их более уверенными в себе.

В те времена, когда люди могли провести всю свою карьеру в одной большой компании, эти качества должны были быть очень ценными. Выпускники элитных колледжей должны были быть способными, но при этом подчиняться авторитету. А поскольку в больших организациях так трудно измерить индивидуальные результаты, их собственная уверенность в себе была отправной точкой их репутации.

В новом мире стартапов все совсем иначе. Мы не можем спасти кого-то от осуждения рынка, даже если бы захотели. А обаяние и уверенность в себе ничего не значат для пользователей. Все, что волнует пользователей, это то, делаете ли вы что-то, что им нравится. Если нет, вы мертвы.

Знание о предстоящем тесте заставляет нас работать над получением правильных ответов гораздо усерднее, чем если бы мы просто нанимали людей. Мы не можем позволить себе питать иллюзий относительно предсказателей успеха. Мы обнаружили, что различия между школами настолько меньше, чем различия между отдельными людьми, что в сравнении с ними они просто ничтожны. Мы можем узнать о человеке больше за первую минуту разговора с ним, чем зная, где он учился.

Это кажется очевидным, когда говоришь об этом таким образом. Смотрите на человека, а не на то, где он учился в колледже. Но это более слабое утверждение, чем идея, с которой я начал, о том, что не имеет большого значения, где данный человек учился в колледже. Разве в лучших школах вы не узнаете то, что не узнали бы в худших?

Очевидно, нет. Очевидно, что вы не можете доказать это на примере отдельного человека, но вы можете судить по совокупности фактов: вы не можете, не спрашивая их, отличить людей, которые учились в одной школе, от тех, кто учился в другой, расположенной в три раза ниже в списке US News. [3] Попробуйте и посмотрите.

Как такое может быть? Потому что то, как много вы узнаете в колледже, зависит от вас гораздо больше, чем от колледжа. Целеустремленный тусовщик может пройти через самую лучшую школу, ничему не научившись. А человек с настоящей жаждой знаний сможет найти несколько умных людей, у которых можно поучиться, в школе, которая совсем не престижна.

Другие студенты - это самое большое преимущество обучения в элитном колледже; вы узнаете от них больше, чем от профессоров. Но вы сможете воспроизвести это в большинстве колледжей, если приложите сознательные усилия, чтобы найти умных друзей. В большинстве колледжей вы сможете найти по крайней мере горстку других умных студентов, а у большинства людей в колледже все равно есть только несколько близких друзей. [4] Шансы найти умных профессоров еще выше. Кривая для преподавателей намного более плоская, чем для студентов, особенно в математике и естественных науках; вам придется пройти довольно далеко вниз по списку колледжей, прежде чем вы перестанете находить умных профессоров на математическом факультете.

Поэтому неудивительно, что мы сочли относительный престиж различных колледжей бесполезным для оценки личности. В том, как колледжи отбирают людей, много случайностей, и то, чему они там учатся, в гораздо большей степени зависит от них самих, чем от колледжа. Между этими двумя источниками вариаций, колледж, в котором кто-то учился, значит не так уж много. В какой-то степени он является предиктором способностей, но настолько слабым, что мы рассматриваем его в основном как источник ошибок и стараемся сознательно его игнорировать.

Я сомневаюсь, что то, что мы обнаружили, является аномалией, характерной только для стартапов. Вероятно, люди всегда переоценивали важность того, где человек учится в колледже. Просто мы наконец-то смогли это измерить.

Печально не только то, что людей оценивают по такому поверхностному тесту, но и то, что многие оценивают по нему самих себя. Многие люди, возможно, большинство людей в Америке, испытывают некоторую неуверенность в том, где они учились или учились ли вообще. Трагизм ситуации заключается в том, что, безусловно, самая большая ответственность за то, что вы не поступили в тот колледж, в который хотели бы, - это ваше собственное чувство, что вам чего-то не хватает. В этом отношении колледжи похожи на эксклюзивные клубы. В большинстве эксклюзивных клубов есть только одно реальное преимущество: вы знаете, что если бы не были членом клуба, то многого бы не потеряли. Когда вы исключены, вы можете только представить себе преимущества инсайдера. Но неизменно в вашем воображении они больше, чем в реальной жизни.

Так и с колледжами. Колледжи бывают разные, но они совсем не похожи на печать судьбы, как многие себе представляют. Люди - это не то, что решает о них какой-то приемный комитет в семнадцать лет. Они такие, какими их делают сами.

Действительно, огромное преимущество того, что вам не важно, где люди учились в колледже, заключается не только в том, что вы можете перестать оценивать их (и себя) по поверхностным меркам, но и в том, что вы можете сосредоточиться на том, что действительно важно. Важно то, что вы делаете из себя. Я думаю, именно это мы должны говорить детям. Их задача не в том, чтобы получать хорошие оценки, чтобы поступить в хороший колледж, а в том, чтобы учиться и делать. И не только потому, что это более полезно, чем мирской успех. Это все больше и больше становится путем к мирскому успеху.

Примечания

[1] Стоит ли измерять то, что мы измеряем? Я думаю, что да. Можно разбогатеть, будучи энергичным и беспринципным, но чтобы разбогатеть на технологическом стартапе, нужны определенные мозги. Это именно та работа, которую ценит высший средний класс; она имеет примерно такой же интеллектуальный компонент, как и работа врача.

[2] На самом деле, кто-то однажды так и сделал. Жена Митча Капора, Фреда, в первые годы возглавляла отдел кадров в компании Lotus. (Как он старательно подчеркивает, романтические отношения у них возникли только после этого). В какой-то момент они забеспокоились, что Lotus теряет свое преимущество стартапа и превращается в большую компанию. Поэтому в качестве эксперимента она разослала рекрутерам резюме первых 40 сотрудников, изменив их личные данные. Это были люди, которые сделали Lotus звездой. Ни один из них не прошел собеседование.

[3] Список US News? Конечно, никто ему не доверяет. Даже если статистика, которую они учитывают, полезна, как они определяют относительные веса? Причина значимости списка US News заключается именно в том, что они интеллектуально нечестны в этом отношении. Нет никакого внешнего источника, который они могли бы использовать для калибровки весов статистики, которую они используют; если бы он был, мы могли бы просто использовать его вместо этого. Все, что они должны делать, это корректировать весовые коэффициенты до тех пор, пока лучшие школы не станут обычными подозреваемыми в правильном порядке. Поэтому, по сути, список US News говорит нам о том, что редакторы считают лучшими школами, что, вероятно, не так уж далеко от общепринятого мнения по этому вопросу. Забавно то, что поскольку некоторые учебные заведения упорно работают над тем, чтобы обмануть систему, редакторам придется постоянно корректировать свой алгоритм, чтобы добиться желаемого рейтинга.

[4] Возможно - не значит легко, конечно. Умный ученик в тусовочной школе неизбежно станет изгоем, как и в большинстве средних школ.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Four Quadrants of Conformism

Оригинал Перевод

Июль 2020

Один из наиболее показательных способов классификации людей – определение степени и агрессивности их конформизма. Представьте себе декартову систему координат, горизонтальная ось которой проходит слева направо от традиционности к независимости мышления, а вертикальная ось — от пассивности снизу к агрессии сверху. Полученные четыре квадранта определяют четыре типа людей. Начиная с верхнего левого и двигаясь против часовой стрелки: агрессивный конвенционализм, пассивный конвенционализм, пассивная независимость и агрессивная независимость.

Я думаю, что вы найдете людей всех этих типов почти в любом обществе. Квадрант, к которому будут относиться эти люди, в основном определяется их личностью, а не убеждениями, преобладающими в их обществе. [1]

Лучше всего оба пункта можно доказать на примере маленьких детей. Любой, кто побывал в начальной школе, видел людей всех четырех типов. Факт огромной условности школьных правил представляет веское доказательство того, что класс и квадрант, к которому относится человек, больше зависят от него самого, нежели от правил.

Дети в верхнем левом квадранте, агрессивные конвенционалисты, – это болтуны. Они верят не только в то, что правила должны соблюдаться, но и в то, что те, кто не подчиняется им, должны быть наказаны.

Дети в нижнем левом квадранте, пассивные конвенционалисты, похожи на невинных овечек. Они осторожны, подчиняются правилам, но когда правила нарушают другие дети, наши овечки переживают о том, что дети-нарушители будут наказаны, хотя не добиваются этого наказания.

Дети в нижнем правом квадранте, чье мышление пассивно-независимо – это мечтатели. Их не очень волнуют правила, и они, вероятно, не в полной мере с ними знакомы.

Дети в правом верхнем квадранте, чье мышление агрессивно-независимо, непослушны. Если они сталкиваются с каким-либо правилом, у них возникает желание усомниться в нем. Если им говорят что и как делать, им хочется делать все наоборот.

Конечно, говоря о конформизме нужно уточнять к чему именно он относится, а также учитывать, что мышление детей меняется с возрастом. В случае с маленькими детьми, конформизм относится к правилам, установленным взрослыми. С возрастом источником правил становятся их ровесники. Таким образом, группа подростков, одинаково пренебрегающих школьными правилами, не является независимой, скорее наоборот.

Во взрослой жизни мы можем распознать эти четыре вида по их отличительным признакам – так же, как мы отличаем между собой разные виды птиц. Слоган агрессивно настроенных конвенциалистов — «Сломить <название другой группы>»! (довольно тревожно видеть восклицательный знак после переменной, обозначающей название группу людей, но в этом вся проблема агрессивных конвенционалистов). Слоган пассивных конвенционалистов – «Что подумают соседи?». Слоган людей с пассивно-независимым мышлением – «Каждому своё». Наконец, слоган агрессивно-независимых – «И всё-таки она вертится!».

Все эти четыре типа не являются одинаково распространенными. Пассивных людей больше, чем агрессивных, а людей с традиционным мышлением гораздо больше, чем независимых. Таким образом пассивные конвенционалисты – самая большая группа, а агрессивно-независимых людей меньше всего.

Поскольку квадрант по большей части определяется личностью человека, а не природой правил, большинство людей оказались бы в одном и том же квадранте независимо от общества, в котором они выросли.

Принстонский профессор Роберт Джордж недавно написал:

1. Иногда я спрашиваю студентов – какова была бы их позиция по отношению к рабству, если бы они были белыми и жили на Юге до освобождения рабов. И знаете что? Они все были бы борцами за отмену рабства! Они все смело выступили бы против рабства и неустанно добивались его отмены.

Джордж слишком вежлив, чтобы говорить об этом, но конечно все было бы не так. И нам следует не просто предполагать, что его студенты вели бы себя так же, как и другие люди. Идея в том, что агрессивно настроенные конвенционалисты вели бы себя так же и в ту эпоху. Иными словами они бы не просто не боролись с рабством, они были бы его ярыми защитниками.

Признаю, я предвзят, но мне кажется, что агрессивные конвенционалисты несут ответственность за огромное количество неприятностей в мире. Я считаю, что многие обычаи, сформировавшиеся еще со времен Просвещения, были созданы именно для того, чтобы защитить общество от агрессивных конвенционалистов. В частности, можно вспомнить отказ от концепции ереси и ее замену принципом свободного обсуждения всевозможных идей. Этот принцип касался даже тех идей, которые в настоящее время считаются неприемлемыми, а также исключал наказание тех, кто проверял жизнеспособность этих идей на практике. [2]

Зачем защищать людей с независимым мышлением? Затем, что все новые идеи живут именно в их головах. Чтобы быть успешным ученым, например, недостаточно просто быть правым. Нужно быть правым, когда ошибаются все остальные. Люди с традиционным мышлением так не могут. Именно поэтому все руководители успешных стартапов не просто обладают независимым мышлением, их разум может проявлять определенную агрессию. Тот факт, что общества процветают только в той степени, в которой у них развит обычай держать на расстоянии людей с традиционным мышлением, не случаен. [3]

Многим из нас стало заметно, что за последние несколько лет ослабли обычаи, защищающие свободное мышление. Некоторые говорят, что мы слишком остро реагируем – якобы они не ослабли, либо ослабли, но это поможет в достижении великой цели. Сразу опровергну последнее утверждение. Когда обыватели берут верх, они всегда говорят, что все делают во имя великого блага. Просто каждый раз оказывается, что речь идет о совсем другом, неуместном великом благе.

Что касается остальных тезисов, касающихся беспокойства о чувствительности людей с независимыми взглядами и ограничений свободы мысли – об этом нельзя судить, если вы сами не обладаете независимым умом. Вы не можете оценить количество ущемленных идей, если у вас их нет. Только свободно мыслящие люди могут выдавать передовые идеи. Именно поэтому они, как правило, очень чувствительны к переменам в плане свободы мысли. Эти люди – канарейки в шахте.

Люди с традиционным мышлением говорят, что они не хотят сворачивать обсуждение вообще всех идей, они хотят исключить лишь плохие идеи.

Вы можете подумать, что по одной этой фразе ясно, в какую опасную игру они играют. Я все равно объясню. Существует две причины, объясняющие, почему мы должны иметь возможность обсуждать даже «плохие» идеи.

Во-первых, любой способ решения вопроса о том, какие идеи запретить, неизбежно приведет к ошибкам. Тем более, что никто из умных не хочет заниматься подобной работой, а значит, она в итоге ее будут выполнять люди глупые. Если какой-либо процесс может приводить к множеству ошибок, нужно оставлять пространство для маневра. В данном случае это значит, что нужно запрещать меньше идей, чем хочется. Агрессивно настроенные конвенционалисты так не могут. Отчасти потому, что им нравится видеть, как людей наказывают – это у них с детства. Отчасти потому, что они соревнуются друг с другом. Сторонники ортодоксальности не могут допустить, чтобы существовали какие-либо пограничные идеи, потому что это дает другим людям возможность потеснить их в плане нравственной чистоты, возможно эти стороны даже будут стравлены. В итоге вместо пространства для маневра мы летим на дно, и на этом дне запрещают все, что можно в принципе запретить. [4]

Вторая причина опасности запрета обсуждения идей заключается в том, что идеи связаны более тесно, чем кажется. Это значит, что ограничение обсуждения некоторых тем, может повлиять не только на эти темы. Ограничения распространятся на все темы, связанные с запрещенной. И это даже не краевая ситуация. Именно так и бывает с лучшими идеями: они влияют на сферы, очень далекие от изначальных. Вынашивать идеи в мире, где запрещены какие-либо другие идеи, это как играть в футбол на поле, где перед одними из ворот есть минное поле. Вы не просто играете в ту же самую игру на чуть другом поле. Вы играете в очень опасную игру на поле, кажущемся безопасным.

Раньше независимые люди защищали себя, собираясь в определенных учреждениях – сначала в судах, а затем в университетах. Там они могли в какой-то степени устанавливать свои собственные правила. В местах, где люди работают с идеями, как правило, есть традиции, защищающие свободу мысли. Это столь же очевидно, как мощные воздушные фильтры на фабриках по производству микрочипов или шумоизоляция в студиях звукозаписи. Когда агрессивные обыватели были чем-то взбешены, последние пару столетий от них можно было укрыться в университетах.

Сейчас, к сожалению, этот трюк может не сработать – последняя волна нетерпимости зародилась именно в университетах. Она началась в середине 1980-х годов, к 2000 году, как казалось, умерла, но в последнее время она вновь вспыхнула – с появлением социальных сетей. К сожалению, похоже что именно этого добивались в Кремниевой Долине. Несмотря на то, что люди, управляющие Кремниевой Долиной, в большинстве своем независимы, они передали агрессивно настроенным обывателям инструмент, о котором они могли только мечтать.

С другой стороны, возможно упадок духа свободы мысли в университетах – это и симптом, и причина ухода множества мыслящих свободно людей.

У людей, которые 50 лет назад стали бы профессорами, сейчас есть и другие возможности. Теперь они могут стать аналитиками или взяться за стартапы. Обе эти сферы требуют умения мыслить независимо. Если бы эти люди были профессорами, они бы оказали более сильное сопротивление в борьбе за академическую свободу. Возможно, картина с бегством людей со свободой мысли из университетов, находящихся в упадке, слишком мрачна. Возможно, университеты идут под уклон, потому что многие из этих людей уже ушли. [5]

Несмотря на то, что я потратил много времени на размышления об этой ситуации, я не могу предсказать итог. Смогут ли университеты переломить тенденцию и остаться учреждениями, где захотят собираться свободомыслящие люди? Или эти люди постепенно от них откажутся? Если это произойдет, то я боюсь представить потери.

Как бы то ни было, я храню надежду в долгосрочной перспективе. Люди с независимым мышлением могут себя защитить. Если существующие институты будут скомпрометированы, эти люди создадут новые. Для этого потребуется воображение. Но воображение — это, в конце концов, их специализация.

Примечания

[1] Конечно, я понимаю, что если человеческие качества отличаются в любых двух отношениях, вы можете использовать их как оси и вывести результирующие четыре квадранта типов личностей. Таким образом, я на самом деле утверждаю, что оси ортогональны, и в обоих имеется значительная вариативность.

[2] Агрессивно настроенные обыватели не несут ответственности за все неприятности в мире. Куда больший источник неприятностей — это некий харизматичный лидер, который приходит к власти, обращаясь к ним. Когда появляется такой лидер, обыватели становятся намного опаснее.

[3] Когда я управлял Y Combinator, я никогда не боялся писать тексты, которые оскорбляли обывателей. Если бы YC была компанией по производству печенья, я бы столкнулся с трудным моральным выбором. Обычные люди тоже едят печенье. Но они не запускают успешные стартапы. Если бы я отговаривал их от вступления в YC, нам просто пришлось бы читать меньше заявок.

[4] В одной области был замечен прогресс: наказания за разговоры о запрещенных идеях менее суровы, чем в прошлом. Опасность быть убитым невелика, по крайней мере, в более богатых странах. Агрессивно настроенные обыватели в основном удовлетворены тем, что неугодных им увольняют.

[5] Многие профессора независимы – особенно в математике, точных и инженерных науках. Тем не менее, более точно положение дел можно понять по студентам, представляющим большую часть общества (а значит, среди них больше людей с традиционным укладом мысли). Таким образом, конфликт между студентами и преподавателями по сути представляет собой конфликт между людьми разных классов и типов.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Founder Control

Оригинал

Декабрь 2010

Один из тех, кого мы финансировали, сейчас общается с венчурными инвесторами и спросил меня, насколько часто основатели стартапа сохраняют контроль над советом директоров после раунда серии A. По его словам, венчурные инвесторы сказали ему, что такого почти никогда не случается.

Десять лет назад это было правдой. В прошлом основатели редко сохраняли контроль над советом директоров после серии А. Традиционный совет директоров серии А состоял из двух основателей, двух венчурных инвесторов и одного независимого члена. В последнее время в состав совета часто входят один основатель, один венчурный инвестор и один независимый. В любом случае основатели теряют свое большинство.

Но не всегда. Марк Цукерберг сохранил контроль над советом директоров Facebook в ходе серии А и сохраняет его до сих пор. Марк Пинкус также сохранил контроль над советом директоров Zynga. Но являются ли эти случаи исключением? Насколько часто основатели сохраняют контроль над компанией после раунда А? Я слышал о нескольких случаях среди компаний, которые мы финансировали, но не был уверен, сколько их всего, поэтому я отправил письмо в список ycfounders.

Ответы меня удивили. В дюжине компаний, которые мы финансировали, основатели по-прежнему занимали большинство мест в совете директоров после раунда серии A.

Я чувствую, что мы находимся на переломном этапе. Многие венчурные инвесторы до сих пор ведут себя так, будто сохранение основателями контроля над советом директоров после серии А - это неслыханное дело. Многие из них пытаются заставить вас чувствовать себя плохо, если вы даже спросите - как будто вы ноб или помешанный на контроле, раз хотите такого. Но основатели, о которых я слышал, не были ни новичками, ни помешанными на контроле. А если и являются, то они, как Марк Цукерберг, как раз из тех, кого венчурные фонды должны стараться финансировать больше.

Основатели, сохраняющие свой контроль после серии А, несомненно, заслуживают внимания. И если не случится финансовой катастрофы, я думаю, что в ближайший год это станет нормой.

Контроль над компанией - это более сложный вопрос, чем просто перевес голосов других сторон на заседаниях совета директоров. Инвесторы обычно получают право вето при принятии некоторых важных решений, например, о продаже компании, независимо от того, сколько мест в совете директоров они имеют. И голоса в совете директоров редко разделяются. Вопросы решаются в ходе обсуждения, предшествующего голосованию, а не в ходе самого голосования, которое обычно бывает единогласным. Но если в ходе таких обсуждений мнения разделяются, сторона, которая знает, что проиграет при голосовании, будет менее настойчива. Вот что означает контроль совета директоров на практике. Вы не можете просто делать все, что хотите; совет директоров все равно должен действовать в интересах акционеров; но если у вас есть большинство мест в совете директоров, то ваше мнение о том, что отвечает интересам акционеров, будет преобладать.

Таким образом, хотя контроль совета директоров не является полным контролем, он также не является воображаемым. Неизбежно возникает разница в том, как обстоят дела внутри компании. Это означает, что если для основателей станет нормой сохранять контроль совета директоров после серии А, то это изменит отношение ко всему миру стартапов.

Переход к новой норме может произойти удивительно быстро, потому что стартапы, которые могут сохранить контроль, как правило, являются лучшими. Именно они задают тенденции, как для других стартапов, так и для венчурных компаний.

Во многом причина жесткости венчурных компаний при ведении переговоров со стартапами заключается в том, что им неловко возвращаться к своим партнерам с видом побежденных. Когда они подписывают соглашение, они хотят иметь возможность похвастаться хорошими условиями, которые они получили. Многим из них лично не так уж важно, сохранят ли основатели контроль над советом директоров. Они просто не хотят, чтобы казалось, что им пришлось пойти на уступки. А это значит, что если позволить основателям сохранить контроль над компанией перестанет восприниматься как уступка, это быстро станет гораздо более распространенным явлением.

Как и многие другие изменения, навязанные венчурным компаниям, это изменение окажется не такой уж большой проблемой, как они могут подумать. Венчурные инвесторы по-прежнему смогут убеждать; они просто не смогут принуждать. А те стартапы, где им придется прибегнуть к принуждению, в любом случае не будут иметь большого значения. Венчурные компании зарабатывают большую часть своих денег на нескольких больших успехах, и это не они.

Знание того, что основатели сохранят контроль над советом директоров, может даже помочь венчурным инвесторам лучше выбирать. Если они знают, что не смогут уволить основателей, им придется выбирать основателей, которым можно доверять. И именно их они должны были выбирать все это время.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Why TV Lost

Оригинал Перевод

Март 2009

Около двадцати лет назад люди заметили, компьютеры и ТВ вышли на курс, грозящий катастрофой столкновения, и начали думать, что им производить, когда они сойдутся в одной точке. Теперь мы знаем ответ: компьютеры. Теперь ясно, что даже используя слово «сходиться» мы давали ТВ слишком много чести. Это будет не столько «схождение», сколько замена. Люди могут продолжать смотреть то, что они называют «ТВ шоу», но они будут смотреть их в основном на компьютерах.

Что решило противостояние в пользу компьютеров? Четыре силы, три из которых можно было предсказать, и одна, которую предсказать было труднее.

Одна из предсказуемых причин победы в том, что Интернет это открытая платформа. Любой может построить на ней все, что захочет, и рынок выберет победителей. Таким образом, инновация зависит от скорости хакеров, вместо скорости крупных компаний. Второе это Закон Мура, который сотворил волшебство с пропускной способностью Интернета. Третья причина выигрыша компьютеров это пиратство. Пользователи предпочитают его не только потому, что это бесплатно, а потому, что это еще и удобнее. Bittorrent и YouTube уже подготовили новое поколение зрителей, для которых местом просмотра шоу является экран компьютера.

Несколько более удивительной была сила одного конкретного типа нововведений: социальные приложения. Средний подросток имеет безграничные возможности для общения с друзьями. Но они не могут физически быть с ним все время. Когда я учился в школе, решением был телефон. Теперь – социальные сети, многопользовательские игры, и различные приложения для обмена сообщениями. Путь ко всем ним лежит через компьютер. Что означает, что каждый подросток (а) хочет компьютер с подключением к Интернету, (б) имеет стимул научиться им пользоваться, и (в) проводит бесчисленные часы перед ним.

Это была самая мощная сила. Поэтому каждый захотел иметь компьютер. Умники получили компьютеры, потому что любили их. Затем геймеры получили их, чтобы играть в игры. Но это стало связью со всеми остальными: поэтому даже бабушки и 14-летние девочки хотят компьютеры.

После десятилетий работы внутривенной капельницы, подключенной прямо к их аудитории, люди в развлекательном бизнесе, разумеется, думали, что те довольно пассивны. Они думали, что были в состоянии диктовать условия того, как шоу достигают своей аудитории. Но они недооценили силу их желания связываться друг с другом. Facebook убил ТВ. Это дикое упрощение, конечно, но, вероятно, настолько близко к правде, насколько можно выразить в трех словах.

---

ТВ сети уже, кажется, скрепя сердце, смотрят, где идут дела, и отвечают, неохотно выкладывая свой материал в онлайн. Но они продолжают тащиться как черепахи. Они до сих пор, кажется, хотели бы, чтобы люди, вместо этого, смотрели шоу по ТВ, как газетам, которые выкладывают материал в онлайн, хотелось бы, чтобы люди ждали до следующего утра и читали его, напечатанным на бумаге.

Они были бы в лучшем положении, если сделали это раньше. Когда возникает новая среда, достаточно мощная, чтобы заставить сотрудников понервничать, то она, возможно достаточно мощная, чтобы выиграть, и лучшая вещь, которую они могут сделать, это прыгнуть в нее немедленно.

Нравится им это или нет, грядут большие перемены, потому что Интернет разрешает два краеугольных камня СМИ: синхронность и локальность. В Интернете, вы не должны посылать каждому один и тот же сигнал, и вам не придется посылать его из местного источника. Люди будут смотреть то, что хотят, где хотят, и группируются в соответствии с общими интересами, чувствуют себя сильнее. Может быть, их сильнейший общий интерес будет их физическим расположением, но, я полагаю, нет. Что означает, что местное ТВ вероятно мертво. Это был артефакт, накладываемый старыми технологиями. Если бы кто-то создавал Интернет-ТВ компанию с нуля, они могли бы иметь какой-то план для шоу, направленных на регионы, но это не было бы главным приоритетом.

Синхронность и локальность связаны между собой. Отделения ТВ сети беспокоятся о том, что происходит в 10, потому что это покажут зрителям в 11 часовых новостях. Однако, эта связь добавляет больше хрупкости, чем силы: люди не смотрят новости в 10, потому что они хотят смотреть новости позже.

ТВ сети будут бороться с этими тенденциями, потому что недостаточно гибкие, чтобы к ним адаптироваться. Они зажаты в местных отделениях так же, как автокомпании зажаты дилерами и союзами. Безусловно, люди, управляющие сетями, пойдут легким путем и попытаются сохранить старую модель работающей в течение нескольких лет, как сделали звукозаписывающие компании.

В недавней статье в Wall Street Journal описывалось, как ТВ сети пытались добавлять больше прямых трансляций, частично как способ заставить зрителей смотреть ТВ синхронно, вместо просмотра записанных шоу тогда, когда им удобно. Вместо того, чтобы давать зрителям то, что они хотят, они пытаются заставить их изменить свои привычки в соответствии со старой бизнес моделью ТВ сетей. Это никогда не сработает, если только у вас не будет монополии или картеля, заставляющих так делать, и даже тогда это сработает только временно.

Другая причина, по которой ТВ сети любят прямые трансляции в том, что они дешевле в производстве. Идея верная, но они не довели ее до конца. Онлайн-контент может быть намного дешевле, чем представляют себе ТВ сети, и способ получить выгоду от резкого снижения стоимости это увеличение объема. ТВ сети не имеют возможности понять всю цепочку рассуждений, потому что они все еще думают о себе как о широковещательном бизнесе, посылающим один сигнал каждому.

---

Сейчас хорошее время, чтобы начать любую компанию, которая конкурировала бы с ТВ сетями. Это то, чем являются многие Интернет стартапы, хотя они и не думали ставить это своей целью. У людей много часов свободного времени в день и ТВ основывается на таких длинных сеансах (в отличие от Google, который гордится тем, что пользователи быстро стартуют), что всё, что занимает их время, конкурирует с ними. Но кроме таких косвенных конкурентов, я думаю ТВ компании будут все чаще сталкиваться с прямыми конкурентами.

Даже в системах кабельного ТВ, длинный хвост был отрублен прежде, чем переступить порог, чтобы запустить новый канал. В Интернете это будет длиннее и мобильнее. В этом новом мире существующие игроки будут иметь такие же преимущества, как и любая крупная компания на рынке.

Это изменит баланс сил между сетями и людьми, которые производят шоу. Сети привыкли быть стражниками. Они распространяли вашу работу и продавали на нее рекламу. Теперь люди, которые производят шоу могут распространять его сами. Главная ценность поставок через сети это продажи рекламы. Которая будет стремиться поставить их в положение поставщиков услуг, а не издателей.

Шоу изменится еще больше. В Интернете нет никакой причины, чтобы сохранять их нынешний формат, или даже то, что они должны быть одного формата. На самом деле, интереснее сближение, которое происходит между шоу и играми. Но на вопрос какой вид развлечений станет распространенным через 20 лет в Интернете, я бы не рискнул делать какие-то прогнозы, за исключением того, что все сильно изменится. Мы получим все, что только могут сделать самые творческие люди. Именно поэтому Интернет победил.

Примечания

[1] Спасибо Тревор Блэквелл за эту точку зрения. Он добавляет: «Я помню как глаза телефонных компаний сверкали в начале 90-х, когда они говорили о сближении. Они думали, что на программирование будет большой спрос,, и они реализуют его и сделают много денег. Это не сработало. Они полагали, что их местные сетевые инфраструктуры будут иметь решающее значение в производстве видео по требованию, потому что вы не могли направить его из нескольких центров обработки данных через Интернет. В то время(1992) вся пропускная способность Интернет была недостаточной для одного видеопотока. Но пропускная способность увеличилась больше, чем они ожидали и их побили iTunes и Hulu.

[2] Владельцы авторских прав, как правило, сосредоточены на аспекте того, как они видят пиратство, которое является причиной потерянного дохода. Таким образом, они думают, что пользователями движет желание получать что-то бесплатно. Но iTunes показывает, что люди будут платить за продукт в онлайне, если вы сделаете это простым. Важным компонентом пиратства является просто то, что оно предлагает лучший способ использования.

[3] Или телефон, который, на самом деле, компьютер. Я не делаю каких-либо прогнозов о размере устройства, которое заменит ТВ, оно просто будет иметь браузер и получать данные через Интернет.

[4] Эмметт Шир пишет: «Я бы поспорила, что длинный хвост для спорта может быть даже больше, чем длинный хвост для любого другого вида контента. Любой может транслировать футбольную игру в школе, и это будет интересно для десяти тысяч человек или около того, даже если качество продукции не такое уж хорошее.»

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

How to Convince Investors

Оригинал Перевод

Август 2013

Травмы при поднятии тяжестей обычно происходят от того, что люди напрягают мышцы спины, вместо мышц ног. Неопытные основатели совершают похожую ошибку, когда пытаются убедить инвесторов своим питчем. Большинству из них пошло бы на пользу, если бы сам стартап говорил за себя, если бы они начали с попытки понять, почему в их стартап имеет смысл инвестировать, а потом просто объяснили бы это инвесторам.

Инвесторы ищут стартапы, которые станут очень успешными. Легко сказать! В стартапах, как и в некоторых других областях, распределение стартапов по степени их успешности подчиняется степенному закону, только в стартапах кривая распределения ещё круче. Очень успешные стартапы настолько успешны, что затмевают собою все остальные. А поскольку число крупных успехов в год можно по пальцем пересчитать (есть мнение, что их в среднем 15 успешных стартапов в год), то инвесторы вообще смотрят на стартапы в черно-белых очках – либо у вас есть шанс стать одним из 15, либо нет. [1]

(Есть ещё бизнес-ангелы, которым интересны стартапы средней степени успешности, но и от крупного успеха они не откажутся.)

Как сделать так, чтобы Ваш стартап воспринимался как один из таких 15 очень успешных стартапов? Вам понадобятся 3 ингредиента: напористые основатели, крупный рынок, текущие достижения.

Напористые основатели

Наиболее важный ингредиент – это основатели. Большинство инвесторов в первые минуты решает, победители вы или лузеры, и как только это мнение сформировалось, его уже трудно изменить. [2] Любому стартапу присущи как благоприятные факторы для инвестирования, так и неблагоприятные. Если инвесторы думают о вас как о победителях, то они придают больший вес благоприятным факторам. Если наоборот, то наоборот. Например, у вашего стартапа крупный рынок, но каждая продажа занимает длительное время. Если Вы понравились инвесторам, они захотят инвестировать, поскольку это крупный рынок, а если нет, то они не захотят из-за длинного цикла продаж.

Они не пытаются этим ввести вас в заблуждение, просто они сами порой не понимают, почему им не приглянулся тот или иной стартап. Если вы выглядите победителями, им больше понравится ваша идея. Инвесторы тоже люди и им присущи все те же слабости, что и нам. Идея, конечно тоже имеет значение. Идея — она как масло, которое подливается в огонь, зажжённый хорошим расположением к основателям. Стоит только вам понравиться инвесторам, им сразу же начнёт нравиться ваша идея: «да, и вы могли бы ещё добавить фичу x.» (В то время как, если бы вы им не приглянулись, они бы спросили вас: «да, но почему у вас нет фичи x?»)

Самое главное в убеждении инвесторов – это казаться напористыми. Напористый человек – это тот, который всегда добивается своего, независимо от обстоятельств. «Напористый» по смыслу близок к «уверенный», за тем лишь исключением, что можно быть уверенным и неправым одновременно. Напористые люди обоснованно уверенны в себе.

Немногим людям удается казаться напористыми — некоторым потому что они и в самом деле напористые, другим потому что они умеют казаться. [3] Но большинству основателей, включая и тех, которые построили очень успешные компании, не очень хорошо удается казаться напористыми в тот самый первый раз, когда они приходят за инвестициями. Что же им делать? [4]

Чего совершенно точно не стоит делать, так это вести себя вызывающе, как это иногда делают опытные основатели. Возможно инвесторы подчас не так хороши в своих оценках технологий, но неуверенность они за версту чуют. Если будете пытаться казаться кем-то, кем не являетесь, то обнаружите себя там, где не хотели быть: с одной стороны вы перестанете быть искренними, а с другой никогда не станете убедительными.

Правда

Путь к напористости лежит через честность. Степень напористости, которую Вы внушаете не постоянна. Она колеблется в зависимости от того, что Вы говорите. Большиство людей выглядят уверенно, когда говорят, что «один плюс один равно два», поскольку они знают, что это правда. Хотя, сильно неуверенных в себе можно оставить в недоумении, если даже «1+1=2» инвестор встретит со скептицизмом. Магическая способность людей, умеющих казаться напористыми заключается в том, что они могут искренне сказать «мы будем зарабатывать миллиард долларов в год». Но и вы можете сказать подобное, если не про миллиард в год, то о чем-нибудь менее внушительном, если только сумеете убедить себя в этом.

Вот в чем дело! Убедите себя в том, что ваш стартап стоит того, чтобы в него инвестировали, и когда Вы будете объяснять это инвесторам, они вам поверят. И когда я говорю «убедите себя», я не имею в виду психологические трюки для повышения самооценки. Я имею в виду – оцените реально, достоен ли ваш стартап инвестирования. И если нет, то не пытайтесь получить инвестиции. [5] Но если да, то когда Вы скажете инвесторам, что в Ваш стартап стоит инвестировать – они Вам поверят. Вам не нужно быть мастером презентаций, чтобы объяснить то, что Вы понимаете и во что Вы искренне верите.

Чтобы оценить стоит ли инвестировать в Ваш стартап, Вам придётся уметь разбираться в своей теме. Если не разбираетесь, то какой бы убедительной ни была ваша речь, она будет казаться инвесторам очередным примером эффекта Даннинга-Крюгера. Чем она зачастую и является. Инвесторы быстро определят разбираетесь ли вы в теме по тому, как вы отвечаете на их вопросы. Так что изучите свою отрасль. [6]

Почему основатели так настойчиво пытаются убедить инвесторов в том, во что не верят сами? Частично потому, что нас учат этому со школьного возраста.

Когда мои друзья, Роберт Моррис и Тревор Блэквелл были аспирантами, профессор сказал одному из их студентов в конце доклада:

1. В какие из этих умозаключений Вы действительно верите?

Одним из побочных эффектов нынешней системы образования является наша способность говорить даже тогда, когда нам нечего сказать. Если вам нужно написать 10-страничную работу, тогда вы растягиваете её на десять страниц, даже если идей у вас всего на одну страницу (это относится и к данной работе). Многие стартапы поступают так же, когда ищут инвестиции. Когда приходит пора готовить презентацию, они берут канву фиксированного размера и размазывают по ней масляное масло, только очень тонким слоем.

Искать инвестиции надо не тогда, когда они вам нужны, или когда наступил день встречи с инвесторами, а тогда, когда Вы сможете убедить инвесторов, и не раньше. [7]

Если только Вы не отличный актер, Вам не убедить инвесторов в том, в чём Вы сами не уверены. Они отлично распознают туфту, даже если Вы производите её не намеренно. Не тратьте своё время, лучше остановитесь, подумайте и организуйте свои мысли. Чтобы убедить себя в том, что стартап стоит того, чтобы в него инвестировать, Вам предстоит выяснить почему в него имеет смысл инвестировать. Само размышление над этим придаст Вам уверенности и сформирует в голове план достижения успеха.

Рынок

Вы наверно уже обратили внимание на то, как аккуратно я подбираю слова. Я отличаю стартапы в которые стоит инвестировать, от стартапов, которые добьются успеха. Никто не знает, добъется ли стартап успеха. Для инвесторов это тоже хорошо, поскольку если бы Вы знали заранее какой стартап преуспеет, текущая оценка стоимости стартапа была бы уже его будущей оценкой, а значит получить прибыль инвестируя было бы невозможно. Инвесторы знают, что любая инвестиция – это ставка, причем в очень неравной игре.

Поэтому чтобы доказать, что в вас стоит инвестировать, Вам нужно доказать не то, что Вы преуспеете, а то, что Ваши шансы достаточно хороши. Что делает Ваши шансы достаточно хорошими? В дополнение к напористым основателям, Вам нужен реалистичный способ получения большого куска большого рынка. Основатели думают о стартапах как об идеях, а инвесторы думают о них, как о рынках. Если существует X платящих клиентов, которые заплатят в среднем $Y в год за то, что мы делаем, тогда общий адресуемый рынок (TAM, Total Addressable Market) Вашей компании = $XY. Инвесторы не ждут, что Вы все эти деньги получите, но это потолок того, что Вы можете получить.

Ваш целевой рынок должен быть крупным и осваиваемым. Не обязательно крупным сейчас. На самом деле, иногда лучше начать на маленьком рынке, который либо превратится в крупный, либо из которого Вы можете двинуться в крупный. Просто должна быть реалистичная последовательность шагов, которая приведет к доминирующей позиции на крупном рынке через несколько лет.

Степень ожидаемой инвесторами реалистичности зависит от стадии стартапа. Трехмесячной компании на демо-дне достаточно сформулированного эксперимента для проверки гипотезы, требующего денег. В то время как двухлетней компании поднимающий Раунд А, нужно показать, что эксперимент сработал. [8]

Каждой крупной компании, слегка повезло, они поймали какую-то внешнюю волну. Вам тоже нужно обнаружить некий тренд, обычно задавая себе вопрос «Почему сейчас?» Если это такая уж отличная идея, то почему никто её ещё не реализовал? Идеальный ответ на этот вопрос звучит так: «до недавнего времени эта идея была плохой, но сейчас кое-что изменилось, и пока никто этого не заметил».

Майкрософт, например, вообще не делал ставку на BASIC. Но к тому времени микрокомпьютеры становились достаточно мощными, чтобы поддерживать его. А их распространение стало той самой волной, которую никто не мог предугадать до 1975 года.

Хочется думать, что Майкрософт предвидел эту волну заранее, но скорее всего это не так. Любая успешная компания в самом начале была не более, чем просто хорошей ставкой. Майкрософт оказался отличной ставкой, но в начале это было совсем не очевидно. Примерно половина компаний, в которые мы инвестировали, казались такой же хорошей ставкой, какой казался в своё время Майкрософт. Что ещё нужно инвестору!

Отказы

Если Ваш стартап достоен инвестиций настолько же, насколько Майкрософт был достоен инвестиций в своё время, удастся ли Вам убедить инвесторов? Не обязательно. Многие инвесторы отказали бы и Майкрософту. [9] Многие отказали Гуглу. Отказы ставят Вас в трудное положение, поскольку другие инвесторы задают Вам вопрос: «кто ещё инвестирует?» Что ответить, если вы уже ищете инвестиции приличное время, а никто ещё не согласился? [10]

Люди, которым удается казаться напористыми часто решают эту проблему, говоря инвесторам, что несмотря на то, что никто пока не инвестировал, некоторые собираются это сделать. Это весьма сомнительная тактика. Хотя это и отстойно, что инвесторы меньше интересуются Вашим стартапом, и больше тем, как на него смотрят другие инвесторы, но перелукавить лукавого у Вас вряд ли выйдет. Это самая распространенная ложь инвесторам, и нужно хорошо уметь врать, чтобы они в неё поверили.

Если вы не профессиональный переговорщик (да даже если и профессиональный), лучшим решением будет объяснить почему инвесторы отвергли Вас и почему они ошибаются. Если Вы знаете, что на верном пути, тогда Вам известно почему инвесторы ошибаются, отвергая Вас. Опытные инвесторы знают, что самые лучшие идеи также самые пугающие. Они прекрасно помнят инвесторов, отвергнувших Гугл. Вместо того, чтобы уклончиво и стыдливо говорить о том, что Вас отвергли (тем самым признавая, что те были правы), Вам нужно честно рассказать, что могло отпугнуть инвесторов. В лучшем случае Вы будете казаться более уверенными и лучше представите этот аспект Вашего стартапа. В худшем случае, сказав правду, Вы освободите себя от неприятных сюрпризов в будущем, когда неприятная правда вскроется. [11]

Эта стратегия сработает с лучшими инвесторами, с которыми непросто блефовать и которые уверены, что большинство других инвесторов – плохо запрограммированные клоны, которые из раза в раз выпускают самородки из рук. Поскольку лучшие инвесторы намного умнее остальных, а лучшие идеи изначально кажутся плохими, то вероятнее всего Вас отвергнет большинство инвесторов, за исключением немногих самых лучших. Это случилось например с Dropbox. Y Combinator был запущен в Бостоне, и первые 3 года мы попеременно работали то в Бостоне, то в Долине. Поскольку Бостонских инвесторов было мало и они были все такие робкие, мы привозили Бостонский поток на второй демо-день в Долину. Dropbox был в Бостонском потоке, а значит на него сначала смотрели Бостонские инвесторы, и ни один из них не вложился в него. Очередная штука для бэкапа и синхронизации, думали они. А через пару недель, Dropbox получил Раунд A от Sequoia. [12]

Другой способ

Таким образом основатели думают, что им нужно продать инвесторам что-то очень неопределенное – убедить их, что стартап станет огромным. А инвесторы ждут от них кое-что гораздо менее спекулятивное – подтверждение того, что компания обладает признаками хорошей ставки. Понимая это, Вы можете подойти к решению этой задачи принципиально другим способом – вы сможете убедить себя, и потом убедить их.

И чтобы убедить их, Вы воспользуетесь не той расплывчато-напыщенной маркетинговой речёвкой, которую заготовили сначала, а той аргументацией, которой Вам удалось убедить самих себя.

Просто будьте кратки. Многие инвесторы используют это в качестве теста, поясняя, что если Вы не можете рассказать сжато свои планы, то Вы их не полностью понимаете. Но даже если у инвестора и нет такого правила, то ему все равно будет неприятно выслушивать неясные объяснения. [13]

Итак, вот рецепт того, как впечатлить инвесторов, даже если Вы не кажетесь такими уж напористыми:

1. 1. Сделайте что-то, во что имеет смысл инвестировать.

1. 2. Поймите почему в это имеет смысл инвестировать.

1. 3. Объясните это инвесторам.

Если Вы говорите правду, Вы будете выглядеть уверенными. У кого правда тот и сильнее.

Примечания

[1] Нет никаких оснований полагать, что это число является постоянной величиной. На самом деле наша прямая цель в Y Combinator - увеличить его, поощряя людей создавать стартапы, которые в противном случае не стали бы этого делать.

[2] Точнее говоря, инвесторы решают, проиграете ли вы или, возможно, станете победителем. Если вы кажетесь им победителем, они могут, в зависимости от того, сколько вы собираете, провести с вами еще несколько встреч, чтобы проверить, насколько это первоначальное впечатление соответствует действительности.

Но если вы покажетесь им неудачником, то с вами будет покончено, по крайней мере, на ближайший год или около того. И когда они решают, что вы неудачник, они обычно решают это за гораздо меньшее время, чем 50 минут, которые они могли выделить на первую встречу. Это объясняет удивленные рассказы о невнимательности венчурных инвесторов. Как эти люди могут хорошо принимать инвестиционные решения, если они проверяют свои сообщения во время презентаций стартапов? Разгадка этой тайны в том, что они уже приняли решение.

[3] Эти два понятия не являются взаимоисключающими. Есть люди, которые и действительно грозны, и очень хорошо умеют себя вести.

[4] Как люди, которые в будущем создадут гигантские компании, могут не казаться грозными в самом начале? Я думаю, главная причина в том, что их опыт научил их держать крылья сложенными. Семья, школа и работа побуждают к сотрудничеству, а не к завоеваниям. И это хорошо, потому что даже быть Чингисханом - это, вероятно, на 99% сотрудничество. Но в результате большинство людей выходят из трубы своего воспитания в возрасте около двадцати лет, сжавшись в форму трубы. Некоторые обнаруживают, что у них есть крылья, и начинают их расправлять. Но на это уходит несколько лет. Вначале даже они еще не знают, на что способны.

[5] На самом деле, измените то, что вы делаете. Вы инвестируете свое время в свой стартап. Если вы не уверены в том, что то, над чем вы работаете, является достаточно хорошей ставкой, зачем вы вообще над этим работаете?

[6] Когда инвесторы задают вам вопрос, на который вы не знаете ответа, лучший ответ - не блефовать и не сдаваться, а объяснить, как вы узнаете ответ. Если вы можете разработать предварительный ответ на месте, тем лучше, но объясните, что именно это вы и делаете.

[7] В YC мы стараемся обеспечить готовность стартапов к привлечению денег на Demo Day, поощряя их игнорировать инвесторов и вместо этого сосредоточиться на своих компаниях примерно за неделю до начала. Таким образом, большинство из них достигают стадии, когда они достаточно убедительны задолго до Дня демонстрации. Но не всем это удается, поэтому мы также даем возможность любому стартапу, который этого хочет, отложить Демо-день на более поздний срок.

[8] Основатели часто удивляются тому, насколько сложнее привлечь следующий раунд. Существует качественная разница в отношении инвесторов. Это как разница между тем, когда тебя осуждают как ребенка и как взрослого. В следующий раз, когда вы будете привлекать деньги, недостаточно быть многообещающим. Вы должны добиваться результатов.

Поэтому, хотя графики роста хорошо показывать на любом этапе, инвесторы относятся к ним по-разному. В три месяца график роста - это в основном свидетельство того, что основатели эффективны. В два года это должно быть свидетельством перспективного рынка и компании, настроенной на его освоение.

[9] Под этим я подразумеваю, что если бы современный эквивалент трехмесячной компании Microsoft выступил на Demo Day, нашлись бы инвесторы, которые отказали бы ему. Сама компания Microsoft не привлекала внешних денег, да и венчурный бизнес едва существовал, когда они начинали в 1975 году.

[10] Лучших инвесторов редко волнует, кто еще инвестирует, но посредственных инвесторов волнует почти все. Поэтому вы можете использовать этот вопрос как тест на качество инвестора.

[11] Чтобы использовать эту технику, вам придется выяснить, почему инвесторы, отказавшие вам, сделали это, или, по крайней мере, что, по их мнению, было причиной. Это может потребовать расспросов, так как инвесторы не всегда добровольно предоставляют много подробностей. Дайте понять, что вы не пытаетесь оспорить их решение - просто если в ваших планах есть какие-то слабые места, вы должны знать об этом. Вы не всегда сможете добиться от них реальной причины, но вы должны хотя бы попытаться.

[12] Dropbox отвергли не все венчурные фонды Восточного побережья. Была одна фирма, которая хотела инвестировать, но пыталась занизить цену.

[13] Альфред Лин отмечает, что вдвойне важно, чтобы объяснение стартапа было четким и кратким, потому что оно должно убеждать с одного конца: оно должно подействовать не только на партнера, с которым вы разговариваете, но и когда этот партнер пересказывает его коллегам.

Мы сознательно оптимизируем это в YC. Когда мы работаем с основателями над созданием презентации для Demo Day, последний шаг - представить, как инвестор будет продавать ее коллегам.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Copy What You Like

Оригинал Перевод

Июль 2006

В средней школе я потратил много времени, подражая плохим писателям. На уроках английского мы изучали в основном художественную прозу, и я считал, что это – наивысшая форма письма. Ошибка №1. Казалось, что больше всего почитали те истории, в которых люди замысловатым образом страдали. Что-нибудь весёлое или увлекательное было, ipso facto, подозрительным, если не было достаточно старым, чтобы быть едва понятным (как Шекспир или Чоусэр). Ошибка №2. Идеальным носителем казался короткий рассказ, жанр, который, как я позже узнал, имел недолгий срок жизни, грубо говоря, совпавший с пиком журнальных публикаций. Но размер делал их удобными для чтения на уроках, поэтому мы читали их множество, и создавалось впечатление, что жанр процветал. Ошибка №3. Так как они были такими короткими, в них ничего не должно было происходить; можно было просто показать случайный срез жизни, и это считалось продвинутым. Ошибка №4. В результате я написал много историй, в которых не происходило ничего, кроме того, что кто-то был как-то, по-видимому, глубоко, несчастен.

Большую часть учёбы в колледже я специализировался на философии. Меня впечатляли работы, публиковавшиеся в философских журналах. Они были так хорошо написаны, а их тон был захватывающим (иначе говоря – бессистемным и буферопереполняюще-техническим). Кто-нибудь шёл по улице, и вдруг «модальность в качестве модальности» набрасывалась на него. Я никогда толком не понимал этих работ, но решил, что разберусь с этим позже, когда будет время перечитать их тщательнее. А пока что я пытался подражать им. Это была, как я вижу сейчас, обречённая затея, потому что они на самом деле не говорили ни о чём. Ни один философ, например, никогда не отрицал другого, потому что никто не сказал ничего достаточно определённого, чтобы отрицать это. Стоит ли говорить, что мои подражания тоже не говорили ни о чём.

В магистратуре я всё равно продолжал транжирить время, имитируя не то. Тогда был такой модный тип программ под названием «экспертная система», ядром которого было что-то называющееся «модуль принятия решений». Я взглянул на то, что делали эти вещи, и подумал: «Я мог бы написать это за тысячу строк кода». А видные профессора писали целые книги об этих системах, новые компании продавали одну копию программы по цене годовой зарплаты. «Какая перспектива!» – подумал я – «эти сложные вещи кажутся мне простыми. Должно быть, я очень сообразительный». Неправильно. Это была просто временная прихоть. Книги об экспертных системах, написанные профессорами, сейчас никому не нужны. Они даже не вели ни к чему интересному. А покупатели платили за них так много, потому что многие из них были теми же правительственными агентствами, которые платили тысячи за отвёртки и стульчаки.

Как избежать копирования неправильных вещей? Копируйте только то, что вам интуитивно нравится. Это спасло бы меня во всех трёх случаях. Мне не нравились эти короткие рассказы, которые мы читали на Английском. Я ничего не узнал из философских работ. Я сам не пользовался экспертными системами. Я считал эти вещи хорошими, потому что ими восторгались.

Отделить вещи, которые тебе нравятся, от тех, которые просто производят впечатление, может быть трудно. Есть одна хитрость – игнорировать подачу. Когда я вижу картину, которая впечатляюще выставлена в музее, я спрашиваю себя: сколько бы я заплатил за неё, если бы нашёл её на гаражной распродаже, грязной и без рамки, и совсем не зная, кто написал её? Если вы походите по музею, проводя этот эксперимент, вы заметите, что это даёт по-настоящему изумительный результат. Не игнорируйте это наблюдение только потому, что оно крайнее.

Ещё один способ выяснить, что вам нравится – посмотреть на то, что вам нравится как запретное удовольствие. Люди, особенно молодые и амбициозные, любят многие вещи за то, что считают достоинством любить их. 99% людей, читающих Улисс, во время чтения думают: «Я читаю Улисс». А запретное удовольствие – по крайней мере, настоящее. Что вы читаете, когда не чувствуете себя целомудренным? Какого рода книгу вы читаете и жалеете, что осталась только половина книги, а не впечатляетесь тем, что уже преодолели полпути? Вот что вам на самом деле нравится.

Даже когда вы находите неподдельно хорошие вещи, которые можно копировать, есть ещё один подводный камень, которого нужно избегать. Будьте осторожны и копируйте то, что делает их хорошими, а не их недостатки. Легко скатиться на имитирование недостатков, потому что их проще видеть и, конечно, проще копировать. Например, большинство художников 18 и 19 веков рисовали буроватыми красками. Они подражали великим художникам Возрождения, чьи картины к тому времени потемнели от грязи. С тех пор эти картины были очищены, открыв сверкающие краски; а их подражатели, конечно, так и остались бурыми.

Так совпало, что именно рисование вылечило меня от копирования не того. На середине магистратуры я решил, что хочу попробовать быть художником, и мир искусства был настолько явно испорченным, что было очевидно, что он держится на доверчивости. Те же люди заставили профессоров философии казаться скрупулёзными, как математики. Выбор – либо хорошо работать, либо быть инсайдером – стал настолько очевидным, что мне пришлось увидеть различие. Он есть, до некоторой степени, почти в каждой сфере, но до того момента мне удавалось избегать встречи с ним.

Это было одной из самых ценных вещей, которым я научился в рисовании: нужно выяснить для себя самого, что хорошее, а что нет. Нельзя полагаться на авторитеты, про хорошее они солгут.

Комментарий к этому эссе

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Don't Talk to Corp Dev

Оригинал Перевод

Январь 2015

Отделы корпоративного развития внутри компаний занимаются покупкой других компаний. И если вы говорите с кем-то оттуда — именно об этом и идет речь, осознаете вы это или нет.

Как правило, вы совершаете ошибку, вступая в беседу со специалистами по корпоративному развитию, кроме случаев, когда вы: а) намерены продать вашу компанию прямо сейчас и б) уверены в том, что получите предложение приемлемой цены. На практике это означает, что стартапам стоит общаться с отделами корпоративного развития только тогда, когда дела у них идут действительно хорошо или совсем плохо. Если ваша компания умирает, спокойно общайтесь, ведь терять вам уже нечего. Если же у вас все отлично, вы также можете спокойно разговаривать с ними: все понимают, что цена будет высокой, а если вам покажется, что эти ребята зря тратят ваше время, вам хватит уверенности в себе, чтобы просто выгнать их.

Специалисты по корпоративному развитию представляют опасность для компаний, находящихся посредине. Особенно для молодых компаний — быстро растущих, но все еще недостаточно зрелых. Общение с ними будет ошибкой для многообещающей компании, которая не просуществовала и года.

Эту ошибку основатели компаний делают снова и снова. Когда с ними пытается встретиться кто-нибудь из отдела корпоративного развития, они полагают, что стоит хотя бы выяснить, чего он хочет. Кроме того, отказ от встречи с Большой Компанией может быть расценен как проявление неуважения.

Я расскажу вам, чего хотят специалисты по корпоративному развитию. Они хотят обсудить покупку вашей компании. Это и означает «корпоративное развитие». Так что прежде, чем соглашаться на встречу с кем-нибудь из отдела корпоративного развития, спросите себя: «Хотим ли мы продавать компанию прямо сейчас?» И если ваш ответ «нет», скажите специалистам по корпоративному развитию: «Извините, но сейчас мы сосредоточены на развитии компании». Их это не обидит. И, конечно, владельцев Большой Компании это тоже не обидит. Вы можете только вырасти в их глазах, напоминая им их самих. Они тоже не продались, и поэтому сейчас покупают другие компании [1].

Большинство основателей компаний в курсе, зачем с ними связывается отдел корпоративного развития. Но даже при том, что они знают, чем этот отдел занимается, как знают и то, что не хотят продавать компанию, они соглашаются на встречу. Зачем? К этому приводит та же смесь отрицания и привычки выдавать желаемое за действительное, которая лежит в основе большинства ошибок основателей. Поговорить с кем-то, кто хочет вас купить, всегда лестно. И кто знает — а вдруг их предложение окажется на удивление высоким. Стоит как минимум ознакомиться с ним, так ведь?

Нет. Если бы они выслали вам предложение электронным письмом, вы бы, конечно, открыли его. Но общение с отделом корпоративного развития работает не так. Если вы вообще получите предложение, оно поступит в самом конце долгого и невероятно выматывающего процесса. И если оно вас чем-то и удивит, то только тем, что будет неожиданно низким.

Отвлекаться — непозволительная роскошь в стартапе. И разговоры с представителями по корпоративному развитию — худшее, что может вас отвлечь, ведь они не только поглощают ваше внимание, но и подрывают боевой дух. Если вы хотите пережить этот изнурительный процесс, не стоит останавливаться, чтобы понять, как же вы устали. Наоборот: нужно влиться в поток. [2] Представьте, что произойдет с вами, если на 32 километре марафона кто-то подбежит к вам и скажет: «Вы, наверное, сильно устали. Не хотите ли остановиться и отдохнуть?» Общение с отделом корпоративного развития — как раз такое, только хуже, поскольку их предложение остановиться совмещается в вашей голове с высокой ценой, предложение которой вы рассчитываете от них получить.

И вот вы в настоящей беде. Если им удается, специалисты по корпоративному развитию обращают против вас ваше же оружие. Они любят довести вас до того, чтобы вы прилагали усилия, чтобы убедить их купить вас, а не им приходилось бы уговаривать вас продать. И удается им это удивительно часто.

Это очень скользкая дорожка, политая мощнейшими факторами влияния на позиции основателей. И подводят вас к ней опытные профессионалы, чья работа состоит непосредственно в том, чтобы столкнуть вас на эту дорожку.

Методы, которыми они сталкивают вас, обычно довольно жестоки. Вся работа людей из отделов корпоративного развития заключается в том, чтобы покупать компании, им даже не нужно выбирать, какие. Единственное мерило их эффективности — насколько дешево они могут вас купить, и самые амбициозные из них не остановятся ни перед чем, чтобы добиться минимальной цены. Например, они почти всегда начинают с заниженного предложения — просто чтобы проверить, согласитесь ли вы на него. Даже если вы не пойдете на это, низкая стартовая цена деморализует вас, облегчая им дальнейшее манипулирование.

И это — самая невинная из их тактик. Иногда они ждут, пока вы согласитесь на цену и сочтете сделку состоявшейся, после чего возвращаются и сообщают, что их босс отменил сделку и не согласен дать больше, чем половину согласованной ранее цены. Так происходит все время. Если вы считаете, что инвесторы могут плохо себя вести, — это ничто в сравнении с тем, на что способны специалисты по корпоративному развитию. Даже из отделов корпоративного развития компаний, благожелательно настроенных во всем остальном. Помню, как я однажды пожаловался другу из Google на кое-какой грязный прием, который применил их отдел корпоративного развития к стартапу YC. «А как же девиз “Не делай зла”?» — спросил я. «Я не думаю, что отдел корпоративного развития знает о нем», — ответил он. [3]

Тактика, используемая при обсуждении слияний и поглощений, может быть абсолютно противна всему остальному в сравнительно честном мире Силиконовой долины. Это похоже на то, как если бы фрагмент генетического материала устаревшего бандитского бизнеса вживили в мир стартапов.

Самый простой способ защитить себя — использовать прием Джона Д. Рокфеллера, который тот практиковал, чтобы не стать алкоголиком (каковым был его дед). Однажды он задал вопрос классу в воскресной школе:

1. «Парни, а знаете, почему я не стал алкоголиком? Потому что я так и не выпил первую рюмку».

Хотите продать компанию прямо сейчас? Не когда-то, а сейчас же? Если нет, просто не идите на первую встречу. Они не обидятся. А вашей наградой станет гарантированное избавление от опыта, хуже которого для стартапа нет.

Если вы действительно собираетесь продавать компанию сейчас, для этого существует другой набор техник. Но самая большая ошибка, которую совершают основатели компаний при общении с отделами корпоративного развития, — это вовсе не плохо проведенная беседа со специалистами по корпоративному развитию, когда они готовы вас купить, а несвоевременный разговор — когда они еще не готовы. В общем, если вы запомнили только заголовок этой статьи, вам уже известна большая часть того, что нужно знать о слияниях и поглощениях на протяжении вашего первого года.

Примечания

[1] Я не говорю, что вы никогда не должны продавать компанию. Я имею в виду, что вы должны четко понимать, хотите вы продавать ее или нет, и если нет — вы должны пресекать любые попытки заставить вас продать раньше, чем вы планировали, путем манипуляций или из-за подмены действительного желаемым.

[2] В стартапе, как и в самых соревновательных видах спорта, эта задача практически выполняет сама себя: вы слишком заняты, чтобы уставать. Но как только вы теряете эту защиту, т. е. с финальным свистком, истощение ударит по вам волной. Общение с отделами корпоративного развития равносильно такой волне посреди игры.

[3] Если быть до конца честным, очевидная неприемлемость поступков людей из отделов корпоративного развития усиливается тем фактом, что они представляют крупные организации, которые часто сами не знают, чего хотят. Покупатели могут быть удивительно нерешительными в отношении своих приобретений, и к моменту, когда дело доходит до вас, их необязательность становится неотличима от обмана.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Coronavirus and Credibility

Оригинал

Апрель 2020

Недавно я видел видео, где журналисты и политики уверенно заявляли, что коронавирус будет не хуже гриппа. Меня поразило не только то, насколько ошибочными они казались, но и то, насколько смелыми. Как они могли чувствовать себя в безопасности, говоря такие вещи?

Ответ, как я понял, заключается в том, что они не думали, что их могут поймать. Они не понимали, что в ложных предсказаниях есть какая-то опасность. Эти люди постоянно делают ложные прогнозы, и им это сходит с рук, потому что вещи, о которых они делают прогнозы, либо имеют достаточно мягкие результаты, чтобы они могли выпутаться из неприятностей, либо происходят так далеко в будущем, что мало кто помнит, что они говорили.

Эпидемия - другое дело. Она быстро и однозначно фальсифицирует ваши прогнозы.

Но эпидемии случаются настолько редко, что эти люди явно не понимали, что такое возможно. Вместо этого они просто продолжали использовать свой обычный образ действий, который, как стало ясно из эпидемии, заключается в том, чтобы уверенно говорить о том, чего они не понимают.

Таким образом, подобное событие является уникальным способом измерения людей. Как сказал Уоррен Баффет, "только когда начинается прилив, вы узнаете, кто плавал голым". А прилив только что прошел, как никогда раньше.

Теперь, когда мы увидели результаты, давайте запомним то, что мы увидели, потому что это самый точный тест на доверие, который мы когда-либо сможем провести. Я надеюсь.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

After Credentials

Оригинал Перевод

Декабрь 2008

Пару месяцев назад я прочитал статью в New York Times про Южнокорейские подготовительные курсы, в которой было сказано:

1. "Поступление в верный университет может решить судьбу амбициозного молодого южнокорейца".

Родитель добавил:

1. "В нашей стране, вступительные экзамены определяют от 70 до 80 процентов будущего человека".

Поразительно, насколько же старомодно это прозвучало. И все же, когда я был в старшей школе, подобное описание подошло бы и для Соединенных Штатов. Значит, что-то изменилось.

Похоже, жизни людей, живущих в США, сейчас больше определяются их умениями, а не формальными заслугами, в сравнении с тем, как это было 25 лет назад. И по сей день важно, где вы учитесь, но уже не так сильно.

Что же произошло?

Судить людей по их академическим заслугам в то время было модно. И началось это, похоже, в Китае, где с 587 года, кандидаты на имперскую государственную службу должны были сдать экзамен по классической литературе. [1] Этот экзамен также проверял благосостояние, так как чтобы сдать его, нужно было долго и дорого учиться. И пускай благосостояние было необходимо, этого было недостаточно чтобы пройти. По стандартам остального мира в 587, Китайская система была очень просвещенной. У европейцев формальные экзамены для государственной службы появились только в 19 веке. И, похоже, на это решение повлиял именно Китай.

До появления формальных заслуг, государственные должности, по большей части, доставались за счет влияния семей, если не покупались за деньги. Начать судить людей по результатам тестов было серьезным шагом. Но ни коем образом не идеальным решением. При такой системе очень велик риск появления курсов зубрежки (подготовительных курсов) — как случилось в Китайской Минской Империи и в Англии 19-го века, точно так же как и в Южной Корее сегодня.

То, что собой представляют такие курсы, по сути, — это дыра в ограждении. Введение формальных заслуг представляло собой попытку оградить прямую передачу власти между поколениями. А такие курсы зубрежки стали воплощением власти, так как попросту находят брешь в ограждении. Курсы превращают деньги одного поколения в дипломы и грамоты следующего.

Побороть это явление сложно, поскольку курсы подстраиваются под то, что хотят от вас эти тесты (под знание, которое они проверяют). Когда тесты узкопрофильны и предсказуемы, мы получаем классическую модель курсов, по типу тех, что готовили кандидатов военной академии Сандхерста, или тех, которые сейчас посещают американские студенты чтобы повысить свой показатель SAT. Но по мере расширения тестами своих границ, то же происходит и с курсами. Подготовка претендента к экзаменам на Китайскую имперскую службу занимала годы, так же как и на подготовительных сегодня. Но смысл такого рода учреждений оставался неизменным: обойти систему. [2]

История демонстрирует, что при прочных равных условиях, общество процветает пропорционально своей способности препятствовать непосредственному влиянию родителей в процессе становления своих детей успешными. Для родителей хорошо помогать косвенно — например, помогая развивать ум или дисциплину, что сделает детей более успешными. Проблема появляется когда родители используют прямые методы: если они используют свои деньги или власть, как замену качествам своих детей.

Родители склонны так делать. Они готовы умереть за своих детей, так что нет ничего удивительного в том, что они также доведут свои угрызения совести до предела для них. Особенно, если так делают и другие.

Ограничивая эту силу, мы получаем два преимущества. Не только общество получает "лучшего человека для работы", но и родительские амбиции переключаются с прямых методов на косвенные — на реальные попытки хорошо воспитать детей.

Но стоит ожидать, что сдержать стремление родителей заполучить нечестное преимущество для своих детей будет очень сложно. Ведь мы имеем дело с одной из самых сильных движимых сил в человеческой природе. Не стоит ожидать, что наивные решения будут работать, так же как мы не должны ожидать, что предотвращение попадания героина в тюрьмы возымеет какой-то эффект.

Очевидное решение — сделать формальные заслуги качественнее. Если на тестах, используемых обществом в данный момент можно хитрить посредством посещения курсов, то мы можем просто понять, как люди их сдают, и попытаться заткнуть дыры. Можно использовать курсы, чтобы понять где находятся большинство дыр. Курсы также подскажут, что мы на верном пути: они станут менее популярными.

Более общим решением было бы добиться большей прозрачности, особенно в важных социальных и узких местах, таких как прием в университет. В Штатах этот процесс до сих пор подает признаки коррупции. Например, прием по наследству. Формально, наследственный статус не имеет большого значения, так как все, что он делает, это рвет связи: абитуриенты распределяются по способностям, а статус наследия поможет выбрать между абитуриентами на грани отсечения. Но суть в том, что университеты могут сами придавать этому статусу значимость, регулируя порог отсечения.

По чуть-чуть переставая злоупотреблять формальными заслугами, вероятно, можно сделать их более непроницаемыми. Но это будет не сиюминутная битва. Особенно если учреждения, проводящие эти тесты, не хотят этой непроницаемости.

К счастью, есть лучший способ предотвращения прямой передачи власти между поколениями. Вместо попыток сделать дипломы недоступными, мы можем снизить их значимость.

Давайте поразмыслим для чего нужен диплом (или любая другая формальная бумага или статус). Функционально, он представляет собой способ прогнозирования способностей. Если бы можно было измерить сами навыки и знания, то в дипломах не было бы нужды.

Так почему же они в принципе так долго просуществовали? Почему мы не могли измерять сами умения? Подумайте о том, где такого рода верификации впервые появились: в вопросе выбора людей в больших организациях. Индивидуальные способности тяжело измерить в крупных организациях, и чем сложнее их измерить, тем важнее их спрогнозировать. Если бы организация могла быстро и дешево измерить умения рекрутов, то им бы не было толку в рассмотрении их дипломов и грамот. Можно было бы принять всех и оставить только лучших.

Крупные организации на это неспособны. Но кучка мелких компаний на рынке могут приблизиться к такой модели. Рынок принимает каждую компанию, но оставляет лучших. Когда организации становиться меньше, это приближается к тому, чтобы брать каждого человека и оставлять только достойных. Так что при прочих равных условиях, общество, состоящее из большого количества маленьких организаций формальные заслуги будут заботить меньше.

Вот что происходит в США. Вот почему эти цитаты из Кореи звучат так старомодно. Они говорят об экономике, похожей на ту, что была в Америке пару десятилетий назад, в которой всем заправляли несколько больших компаний. При такой системе, путь амбициозных людей заключается в том, чтобы начать работать в одной из таких компаний, и дойти до самого верха. В таком случае дипломы играют существенную роль. В культуре крупных компаний, элитная родословная становиться самоисполняющимся пророчеством.

Это не работает в мелких компаниях. Даже если коллеги впечатлились твоими дипломами и грамотами, они очень скоро будут вынуждены расстаться с тобой, если твои умения не будут соответствовать задачам, так как компания обанкротиться, а люди разойдутся.

В мире маленьких компаний, умения — это все, что важно. Люди, ищущие соратников для стартапа даже не думают о том, окончили ли вы университет, не говоря уже о том, какой именно. Их волнуют лишь ваши умения. А это, по факту, все, что должно значить даже в крупных компаниях. Причина, по которой дипломы имеют такой престиж — склонность крупных компаний быть наиболее могущественными в обществе на протяжении долгого времени. Но в США, по крайней мере, у них нет монополии на власть, как это было раньше. Именно потому, что они не могут измерить (и, следовательно, наградить) индивидуальные навыки. А зачем человеку тратить двадцать лет на карьерную лестницу, если можно получить награду напрямую от рынка, а не через компанию?

Я понимаю, что вижу более преувеличенную версию изменений, чем большинство. Будучи партнером фирмы, предоставляющей венчурное финансирование на ранних стадиях, я как инструктор по прыжкам: выталкиваю людей из старого мира формальных бумажек в новый мир умений и навыков. Я — агент, проводник перемен, которые вижу. Но я не считаю, что надумал все это. Не так уж легко было амбициозному человеку 25 лет назад выбрать путь, в котором твоим судьей будет сам рынок. Приходилось проходить через начальников, а их волновало, в каком колледже ты учился.

Что позволило маленьким компаниям достичь успеха в Америке? Я и сейчас до конца не уверен. Стартапы совершенно точно сыграли в этом свою роль. Маленькие компании могут разработать что-то новое куда быстрее, чем крупные, а новые идеи становятся все более и более ценными.

Но не стоит считать, что переход от дипломов к умениям — исключительная заслуга стартапов. Мой друг Джулиан Вебер сказал мне, что когда он работал на Нью-Йоркскую юридическую фирму в 1950-х, они платили куда меньше, чем фирмы платят сегодня. В то время, юридические фирмы и не думали платить людям в соответствии с выполненной ими работой. Плата основывалась на стаже работы. Молодые сотрудники платили свои взносы. Их вознаградят позже.

Тот же принцип преобладал и в индустриальных компаниях. Когда мой отец работал в «Вестингауз Электрик» в 1970-х, с ним работали люди, которые зарабатывали больше него только потому что имели больший стаж.

Сейчас же компании все чаще вынуждены платить за выполненную работу по рыночной цене. Одна из причин в том, что сотрудники более не доверяют компаниям в вопросах вознаграждения, которое будет когда-то в будущем: зачем работать за такую туманную награду в компании, которая может обанкротиться, или поглотиться другой, в результате чего все ее обязательства перед вами буду сведены на нет? Другая причина в том, что некоторые компании разорвали шаблоны, и начали платить молодым рабочим хорошие деньги. В частности, это было актуально для сферы консалтинга, права и финансах, где привело к феномену "яппи". Сегодня это слово редко встретишь, потому что 25-летний человек при деньгах более не вызывает удивления, но в 1985 образ 25-летнего профессионала, который может позволить себе БМВ был настолько нереальным, что повлек за собой появление нового слова.

Типичный яппи работал на мелкую компанию. Он работал не на General Widget, а на юридическую фирму, которая занималась имуществом General Widget, или на инвестиционный банк, размещающий их облигационные займы.

"Стартап" и "яппи" стали частью американской лексики примерно в одно время, в конце 1970-х — начале 1980-х годов. Я не думаю, что здесь есть какая-то связь. Стартапы появились потому, что технологии стали меняться так быстро, что большие компании уже не могли лидировать в гонке с мелкими. Не думаю, что расцвет яппи связан с этим. Скорее, было какое-то изменение в социальных условностях (и, возможно, в законодательстве), регулировавших работу крупных компаний. Но два этих феномена быстро слились в единое целое, создав принцип, который сейчас кажется очевидным: платить молодым энергичным людям хорошие деньги, и, соответственно, получать от них хороший результат.

Примерно в то же время экономика Америки взлетела и вышла из депрессии, от которой страдала большую часть 1970-х. Была ли тут связь? Не знаю наверняка, но в то время мне именно так и казалось. Высвободилось очень много энергии.

Страны, обеспокоенные своей конкурентоспособностью правильно делают, что интересуются количеством стартапов, сделанных в их стране. Но у них все могло бы быть еще лучше, если бы они поняли основополагающий принцип. Позволяют ли они энергичным молодым людям получать рыночную зарплату за их работу? Если платить не по результатам работы, а по стажу, то зарплата молодых будет варьироваться в зависимости от старших.

Все, что для этого требуется — это несколько плацдармов в экономике, которые будут платить за то, как хорошо ты работаешь. Измерение способностей распространяется подобно теплу. Если одна часть общества лучше в таком измерении чем другая, то она заставит эту часть быть лучше. Если люди молодые, но при этом умные и амбициозные могут заработать больше, создав свою компанию, нежели чем работав на существующую, то последние вынуждены платить больше, чтобы удержать таких людей у себя. Таким образом, рыночные зарплаты постепенно проникнут во все организации, даже в правительственные. [3]

Измерение способностей будет иметь тенденцию подталкивать к черте даже организации, выдающие корочки. Когда мы были детьми, я любил побесить свою сестру тем, что говорил ей делать вещи, которые бы она в любом случае сделала бы. Именно этим и будут заниматься бывшие привратники, как только навыки вытеснят дипломы и аттестаты. Стоит учреждениям, выдающим грамоты и дипломы перестать заниматься самоисполняющимся пророчеством, для предсказания будущего им придется работать куда усерднее, а не просто выдавать бумаги.

Формальные заслуги — шаг за пределы взяточничества и влияния. Но шаг этот не последний. Есть куда лучший способ оградить передачу власти между поколениями: поощрять тенденцию экономики, которая будет состоять из большого количества маленьких единиц. Тогда можно будет измерять то, что диплом предсказывает.

Никому не нравится передача власти между поколениями — ни левым, ни правым. Но рыночные силы, которым благоволят правые, оказываются лучшим способом предотвратить это, чем формальные заслуги, на которые вынуждены полагаться левые.

Закат эпохи дипломов начался, когда власть крупных компаний достигла своего пика в конце двадцатого века. Похоже, мы наблюдаем восход эры, в которой все будет основано на измерениях способностей. Причина, по которой эта новая модель продвинулась так быстро, — это то, что она работает в разы лучше. Он не показывает никаких признаков замедления.

Примечания

[1] Миядзаки, Итисада (перевод Конрада Широкауэра), Экзаменационный ад в Китае: Экзамены на государственную службу в Императорском Китае, Издательство Йельского университета, 1981. Писцы в Древнем Египте сдавали экзамены, но они были скорее тестом на квалификацию, который мог пройти любой ученик.

[2] Говоря, что смысл подготовительных куров в том, чтобы дети поступали в лучшие колледжи, я имею в виду это в узком смысле. Я не говорю, что это все, чем занимаются такие курсы, просто если бы они не играли такую роль при поступлении, то спрос на них был бы меньше.

[3] Однако, прогрессивные налоговые ставки будут иметь тенденцию ослаблять этот эффект, уменьшая разницу между хорошими и плохими показателями.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Design and Research

Оригинал Перевод

Январь 2003

(Эта статья в своей основе содержит программный доклад на NEPLS осенью 2002 года)

Приезжающих в Америку часто застаёт врасплох манера американцев начинать разговор с вопроса «Чем вы занимаетесь?» Я никогда не любил этот вопрос. Я очень редко слышал достойный ответ на него. Но сейчас думаю, что решил эту проблему. Теперь, если кто-нибудь спрашивает чем я занимаюсь, я смотрю ему прямо в глаза и говорю «Я проектирую новый диалект Lisp.» Этот ответ я рекомендую всем, кто не любит когда интересуются что они делают. Разговор тут же свернёт на другие темы.

Я не считаю, что занимаюсь исследованиями языков программирования. Я всего лишь проектирую один из них, как кто-нибудь может проектировать здание, или стул, или новый шрифт. Я не пытаюсь открыть что-то новое. Я только хочу создать язык, который будет хорош для программирования на нём. В какой-то мере, это делает жизнь намного проще.

Различия между проектированием и исследованием похожи на противопоставление нового и хорошего. Архитектурное решение не должно быть новым, но должно быть качественным. Результаты исследования не обязательно должны быть правильными, но обязаны обладать новизной. Думаю, что эти два пути сходятся на вершине: лучший дизайн превосходит своих предшественников на основе использования новых идей, а лучшее исследование решает задачи, которые не столько новые, сколько на самом деле заслуживающие решения. Так что, в конечном счёте, мы стремимся к одному, просто двигаемся с разных сторон.

Сегодня я хочу поговорить о том, на что похожа ваша цель с другой стороны. Что вы делаете по-другому, когда рассматриваете язык программирования как объект проектирования, а не как тему для исследования?

Наибольшее отличие состоит в том, что вы больше сосредотачиваетесь на пользователе. Проектирование начинается с вопросов: для кого это делается и что от этого им нужно? В частности, хороший архитектор начинает не с создания решения, которое потом принудительно вешается на пользователей, но с изучения вероятных пользователей и оценки их потребностей.

Обратите внимание, я сказал «их потребностей», а не «их пожеланий». Я не намерен создать впечатление, что работа проектировщика означает работу наподобие быстрого выпекания на скорую руку всего, чего только клиент не пожелает.

«Покупатель всегда прав» имеет тот смысл, что дизайн хорош настолько, насколько хорошо он для пользователя работает. Если вы написали роман, который на всех нагоняет скуку, или сделали ужасно неудобный стул, вы отработали плохо, точка. Вас нисколько не извиняет то, что роман или стул спроектирован с учётом передовейших теоретических принципов.

И всё же разработка того, что подходит пользователю, совсем не означает делать то, что он вам говорит. Пользователи не знают всех возможностей, и часто заблуждаются чего они хотят на самом деле.

Решение этого парадокса, по моему мнению, в том, что вы должны проектировать именно для пользователя, но проектировать то, что ему нужно, а не те хотелки, о которых он говорит. Это очень похоже на лечение. Вы не можете лечить пациенту только симптомы. Когда пациент рассказывает вам о своих симптомах, вы должны разгадать что у него не так на самом деле, и вылечить это.

Сосредоточение на требованиях пользователя является одним из принципов, на котором основано большинство приёмов правильного проектирования, и вокруг которого сосредоточено большинство проблем.

Если правильное решение должно удовлетворять требованиям пользователя, то кто же он, этот пользователь? Когда я говорю, что проектирование должно быть для пользователей, это не означает, что качественный проект нацелен на наименьший общий знаменатель. Вы можете выбрать любую группу пользователей, какую захотите. Если вы разрабатываете, к примеру, инструмент, вы можете проектировать его для кого угодно, от начинающих до экспертов, и что будет хорошим решением для одной группы, может быть неприемлемым для другой. Суть в том, что вы должны выбрать определённую группу пользователей. Думаю, что вы даже не имеете права оценивать плох дизайн или хорош, кроме как по отношению к некоторому гипотетическому пользователю.

Вероятнее всего, вы добьётесь хорошего решения, когда в группу целевых пользователей будет входить и сам проектировщик. Когда вы разрабатываете что-то для группы, к которой сами отношения не имеете, обычно получается, что вы рассматриваете этих людей упрощёнными по сравнению с собой.

Это сложная ситуация, потому что, глядя на своего пользователя свысока, пусть и благожелательно, дизайнер неминуемо развращается. Подозреваю, что очень мало проектов жилых зданий в США было разработано архитекторами, кто собирался потом в них жить. То же самое вы можете обнаружить и для языков программирования. C, Lisp и Smalltalk были созданы для себя. Cobol, Ada и Java были созданы для применения другими людьми.

Если вы думаете, что вы проектируете для идиотов, не велики шансы, что вы создадите что-то хорошее, пусть даже для идиотов.

И всё же, даже если проектируете что-то для наиболее квалифицированных пользователей, вы делаете это для людей. Другое положение вещей в исследовательской сфере. В математике вы не выбираете абстракции так, чтобы людям их было легко понимать; вы выбираете такие, которые сделают доказательство короче. Думаю, что это верно для всех основных научных дисциплин. Научные выкладки не обязаны быть эргономичными.

В искусстве всё по-другому. Проектирование целиком для людей. Человеческое тело — это причудливая конструкция, но когда вы конструируете стул, оно является именно тем, для чего вы всё делаете, и ни для чего другого. Все формы искусства должны угождать пожеланиям человека и его недостаткам. Например, для живописи при прочем одинаковом содержании картина с людьми будет более интересна, чем такая же без людей. И это не просто историческая случайность, что великие полотна Возрождения наполнены образами людей. Если бы было не так, живопись как форма искусства не была бы так популярна.

Нравится вам это или нет, но языки программирования так же предназначены людям, и я предполагаю, что человеческий разум такой же неуклюжий и своеобразный, как и человеческое тело. Какие-то идеи ухватываются людьми легко, а какие-то нет. Например, похоже, что у нас очень ограниченные возможности для работы с отдельными элементами. Это то, что в первую очередь делает языки программирования полезным изобретением; если бы мы могли держать в голове множество элементов, мы просто программировали бы в машинных кодах.

Также обратите внимание, что языки, как правило, являются не средством для написания готовых программ, а тем при помощи чего программы должны разрабатываться. Любой человек искусства может вам сказать, что в разных ситуациях вам могут понадобиться разные материалы.

Например, мрамор — это красивый и надежный материал для оформления готовых идей, но он безнадёжно не подходит для отработки новых.

Программа, как и доказательство, является деревом, которое начинает неправильно ветвиться и плохие ветки обрезаются. Так что проверкой качества языка будет не то, как красиво выглядит на нём готовая программа, но насколько прост был путь к этой готовой программе. Вариант, который обеспечит вам элегантность готовых программ, не обязательно обеспечит элегантный процесс разработки. Например, как-то раз я написал несколько макросов с макроопределениями, полных вложенных обратных кавычек, которые выглядят как маленькие бриллианты, но их написание заняло часы отвратительного кодирования методом проб и ошибок, и, честно говоря, я до конца не уверен, что они полностью безошибочны.

Мы часто поступаем, используя для оценки языка внешний вид законченной программы. Это выглядит очень правдоподобно, если рассматриваются решения задачи, написанные на двух разных языках, и при этом одна из версий программы получилась намного короче другой. Но если вы подойдёте к этой проблеме с точки зрения искусства, то, скорее всего, меньше будете полагаться на тестирование таким способом. Вряд ли вы захотите, в конце концов, получить язык программирования наподобие мрамора.

К примеру, громадным прорывом в разработке программного обеспечения является интерактивная среда верхнего уровня, которая в Lisp называется REPL-среда или цикл «читай-вычисляй-печатай» (read-eval-print loop). И когда такая среда реализуется, она оказывает реальный эффект на дизайн языка. Например, она не будет хорошо работать в языках, где вы обязаны перед использованием объявить переменные. Когда вы просто набираете выражения в интерактивной среде, вы хотите присвоить x значение и начать его использовать. Вы не хотите, чтобы вас заставляли сначала объявить тип x. Вы можете оспорить каждое из этих предположений, но если удобным языком считается язык с реализованной средой верхнего уровня, а обязательные объявления типов не совместимы с этой средой, то ни один из языков, который делает объявления типов обязательными, не может быть удобным для программирования.

На практике, чтобы добиться хорошего дизайна вы должны стать близким другом для ваших пользователей и оставаться им. Вы должны непрерывно шлифовать свои идеи с реальными пользователями, особенно на первоначальных этапах. Одной из причин, почему романы Джейн Остин так хороши, является то, что она читала их вслух своей семье. Вот почему она никогда не потакала своим слабостям и не впадала в эстетствующие описания пейзажей или пафосное философствование. (Философия присутствовала, но была вплетена в повествование, а не приляпана поверх, как этикетка.) Если откроете среднестатистический образец «литературы» и представите, что вы читаете своим друзьям вслух, как будто написали это сами, то остро почувствуете, чего это стоит читающему.

В мире разработки ПО эта идея известна как «Чем хуже, тем лучше». На самом деле в этой концепции совмещаются несколько идей, об истинности которых люди до сих пор спорят. Но одна из главных составляющих этой концепции говорит, что если разрабатываете что-то новое, вы должны выложить прототип перед пользователями как можно раньше.

Противоположный подход может быть назван стратегией Хэйл Мэри («пас на удачу»). Вместо того, чтобы быстро выпустить прототип и потом постепенно совершенствовать его, вы можете попробовать создать сразу полный, законченный продукт как один длинный пас с тачдауном. Насколько мне известно, это рецепт катастрофы. Этот путь привёл к саморазрушению бесчисленное множество стартапов во время пузыря доткомов. Я не слышал ни об одном случае, когда такой подход сработал.

За пределами мира программирования люди могут не представлять, что принцип «Чем хуже, тем лучше» можно отыскать в искусстве повсюду. К примеру, в изобразительном искусстве эта идея была открыта во время Возрождения. Сейчас практически каждый преподаватель рисования будет рассказывать вам, что единственной правильной техникой получить точное изображение будет не двигаться медленно по контуру объекта, так как неточности накапливаются, и вы, в конце концов, обнаружите, что линии не совпадают. Напротив, вы должны набросать несколько быстрых штрихов приблизительно в нужном месте, и потом постепенно совершенствовать этот начальный набросок.

Во многих областях искусства для создания прототипов с давних пор применяются другие материалы. Матрицы для шрифтов, которые вырезаются из металла, сначала рисуются кистью на бумаге. Статуи для отливки в бронзе предварительно вылепляют из воска. Орнаменты вышивки гобеленов рисуются на бумаге чернилами. Каменные здания проверяются в уменьшенном масштабе в виде деревянных моделей.

Что сделало рисование маслом таким перспективным, когда оно в пятнадцатом веке стало популярным — это возможность получить окончательный результат из прототипа. Если нужно, можно было сделать черновой рисунок, но вы не были привязаны к нему; вы могли уточнить все детали и сделать значительные изменения в процессе работы над ним.

С программным обеспечением вы можете проделывать то же самое. Прототип не обязан быть всего лишь макетом; вы можете дорабатывать его и получить окончательный продукт. Думаю, что так надо поступать во всех случаях, когда это возможно. Это позволит вам воспользоваться преимуществами от новых озарений, возникающих в процессе разработки. Но что, весьма вероятно, и даже более важно, прототипирование полезно для позитивного настроя.

Позитивный рабочий настрой является решающим фактором в проектировании. Я поражаюсь как мало люди обращают на это внимания. Один из моих первых учителей рисования говорил мне: если рисуешь и тебе скучно, твой рисунок получится скучным. К примеру, предположим, что вам нужно нарисовать здание, и вы решите прорисовать по отдельности каждый кирпичик. Если хочется, можете так сделать, но если на середине вам станет скучно, и вы начнёте механически лепить кирпичи вместо того, чтобы соблюдать качество каждого, рисунок будет выглядеть хуже, чем если бы вы их лишь обозначили.

Создавать что-то, постепенно улучшая прототип, полезно для настроя, потому что это поддерживает вас увлечённым. В разработке ПО у меня такое правило: код всегда должен быть работающим. Если пишете что-то, что может быть проверено в течение часа, у вас есть перспектива быстрого поощрения, которая мотивирует. То же справедливо и в искусстве, в частности, рисовании маслом. Большинство художников начинают с расплывчатого наброска и постепенно прорисовывают его. Если вы работаете в такой манере, вы по сути никогда не будете останавливаться вечером на чем-то, что выглядит незавершённым. И действительно, у художников даже есть поговорка: «Рисунок никогда нельзя закончить, можно только прекратить работать над ним». Эта мысль знакома любому, кто разрабатывал ПО.

Настрой — это ещё одна причина, из-за которой трудно что-то делать для неквалифицированного пользователя. Тяжело оставаться заинтересованным в чём-то, что не нравится вам самому. Создавая что-то хорошее, вы должны думать «ого, это на самом деле отлично», а не «ну что за хрень; ну ладно, этим дебилам понравится».

Проектирование имеет смысл как творчество для людей. Но здесь люди — это не только пользователи. Проектировщик тоже является человеком.

Заметьте, я всё время говорю о «проектировщике», как о конкретном индивиде. Для того, чтобы проектное решение получилось сколько-нибудь качественным, оно должно разрабатываться под контролем единственного специалиста. В то же время считается допустимым, если в одном исследовательском проекте совместно работает несколько человек. Для меня это представляется одним из самых интересных отличий между дизайном и исследовательской работой.

Известны случаи коллективной работы в искусстве, но большинство их выглядит как молекулярные соединения, а не как ядерное слияние. В оперном жанре часто бывает, когда один человек пишет либретто, а другой — музыку. В эпоху Возрождения подмастерья из северной Европы часто нанимались изображать пейзажи для задних планов картин итальянских мастеров. Но это не настоящее сотрудничество. Эти случаи больше напоминают фразу Роберта Фроста: «за хорошими заборами — соседи хорошие». Вы можете склеивать части хорошего дизайна вместе, но в каждой части должен быть один хозяин своего индивидуального проекта.

Я не имею в виду, что хороший проект требует, чтобы один человек продумывал всё. Ничего не может быть ценнее, чем совет специалиста, решениям которого вы доверяете. Но после того как обсуждение завершено, окончательный выбор остаётся за ответственным.

Почему исследования могут вестись совместно, а проектирование нет? Это интересный вопрос. И я не знаю ответа. Возможно, когда проектирование и исследование проводятся одновременно, лучший результат исследования становится хорошим дизайном, и в реальной жизни это не может быть сделано соавторами. Огромное количество самых известных учёных вероятно работали в одиночку. Но данных у меня недостаточно, чтобы сказать есть ли здесь закономерность. Может быть просто дело в том, что многие известные учёные работали в то время, когда коллективное творчество ещё не было популярно.

Но как бы это ни было в науке, в искусстве реальное коллективное творчество встречается исчезающе редко. Коллегиальные проектные решения являются синонимом плохих проектных решений. Почему это так? Есть ли какой-нибудь способ избежать этого?

Я склонен думать, что нет — хороший проект требует диктатора. Одной из причин является то, что хороший дизайн должен быть цельным, с одинаковым качеством всех составляющих. Если решения представляют собой идею, которая укладывается в голове одного человека, она может так же укладываться и в голове пользователя.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Anatomy of Determination

Оригинал Перевод

Сентябрь 2009

Как и все инвесторы, мы тратим много времени, пытаясь понять, как предугадать успешность стартапа. Вероятно, большую часть времени мы проводим, размышляя над этим, потому что инвестируем в самом начале. Обычно, прогноз – это то, на что мы можем положиться.

Мы поняли, что наиболее важный фактор успешности – это целеустремленность. Вначале мы думали, что это, вероятно, интеллект. Каждый хочет верить, что именно благодаря ему (интеллекту) стартап будет успешным. Как замечательно выглядит рассказ об успешной компании, когда причиной успеха упоминаются выдающиеся умственные способности ее основателей. Наверняка, даже пиарщики и журналисты, распространяющие подобные истории, сами же в них верят. Ум, несомненно, помогает, но это не решающий фактор. В мире множество людей, таких же умных, как и Билл Гейтс, но при этом ничего не достигших.

В большинстве сфер талант переоценен по сравнению с целеустремленностью – частично потому, что так история выглядит интересней, частично в угоду лени наблюдателей и частично потому, что через некоторое время целеустремленность становится похожа на талант.

Мне трудно вспомнить хотя бы одну область, где целеустремленность была бы переоценена, но соотношение целеустремленности и таланта в некоторой степени отличаются. Возможно, талант более значим в «чистых» областях, в том смысле, что в основном решается один тип проблем, вместо многих различных. Я подозреваю, целеустремленность не позволила б вам добиться успеха в математике, как она сделала бы, скажем, в организованной преступности.

Я ни в коем случае не считаю, что работа, зависящая от таланта, всегда достойна большего восхищения. Большинство согласится с тем, что лучше быть математиком, чем запоминать длинные строки чисел, даже при том, что последнее больше зависит от природных способностей.

Одна из причин, почему люди верят в успех умных основателей стартапов, заключается в том, что сейчас умственные способности более востребованы в технологических стартапах, по сравнению с другими более ранними проектами.

Чтобы достичь успеха на рынке интернет-технологий, наверняка нужно быть несколько умней, по сравнению со специалистами в области железных дорог, отелей или газет. И это уже скорее правило, чем исключение. Но даже в самой высокотехнологичной отрасли успех всё равно зависит больше от исполнительности, чем от мозгов.

Если целеустремленность настолько важна, можем ли мы разложить на отдельные составляющие? Какие из них более важные, а какими можно пренебречь? Может, что-то из них можно развить?

Простейшей формой целеустремленности является тупое упрямство. Когда вы что-то хотите, вы должны получить это, неважно что.

Очевидно, чрезмерное упрямство – врожденная черта характера, потому как мы часто можем увидеть семьи, где один ребенок более упрямый по сравнению с другим. Непреодолимые обстоятельства могут сломать сильную личность, но вряд ли из слабохарактерного можно воспитать волевого человека.

Однако быть волевым человеком не достаточно. Вы также обязаны трудиться над собой. Решительного, но не организованного, нельзя назвать целеустремленным. Целеустремленность подразумевает дисциплинированность сбалансированную упрямством.

Слово «баланс» здесь важно. Чем более упрямым вы являетесь, тем более дисциплинированным вы обязаны быть. Чем сильнее ваше желание, тем меньше кто-либо способен спорить с вами, кроме вас самих. А в мире все равно найдется кто-нибудь, кто вынужден спорить с вами, потому как у каждого есть свои мотивы, и если у вас желания сильнее дисциплины, вы просто остановитесь на каком-то промежуточном этапе в жизни, наихудший пример из которого – наркотическая зависимость.

Мы можем представить волю и дисциплину в виде двух пальцев, сдавливающих сколькую дынную семечку. Чем сильнее они сжимаются, тем дальше семечко полетит, но при этом они оба должны давить равномерно, иначе семя улетит в сторону.

Если это правда, то это имеет интересное следствие, потому что дисциплинированность может быть развита и, фактически, может довольно таки сильно изменяться в течение жизни индивидуума. Если целеустремленность является продуктом желаний и дисциплинированности, тогда вы можете стать более целеустремленными, будучи более дисциплинированными. [1]

Другое следствие модели дынной семечки заключается в том, что чем более вы упрямы, тем опаснее недисциплинированность. Существует множество примеров в подтверждение этому. У некоторых активных людей, вы заметите нечто похожее на метания, они разрываются между деланием важных дел или ничего неделанием. Внешне это немного похоже на раздвоение личности.

Модель семечки дыни неточна, по крайней мере, в одном отношении: она статична. Фактически опасность недисциплинированности возрастает под влиянием различных соблазнов. Занимательно, это означает, что целеустремленность разрушает сама себя. Если вы достаточно целеустремленны для совершения великих дел, это наверняка увеличит количество соблазнов вокруг вас. Пока вы будете становиться дисциплинированными, упрямство возьмет верх и вы недалеко уйдёте.

Поэтому Юлий Цезарь считал, худых людей очень опасными. Их не прельщали малые привилегии власти.

Модель семечки дыни предполагает, что можно быть слишком дисциплинированным. Так ли это? Я считаю, что есть люди, чье упрямство разбилось из-за чрезмерной дисциплинированности, и которые достигли бы большего, если бы они не были бы так строги к себе. Одна из причин, почему иногда молодые успешны там, где старики терпят неудачу, в том, что они не осознают настолько они некомпетентны. Это позволяет им быть оптимистами. Когда они впервые начинают работать над чем-нибудь, они переоценивают свои достижения. Но это даёт им уверенность продолжать работу, и их производительность увеличивается. Тогда как кто-нибудь трезвомыслящий увидел бы их начальную некомпетентность для той работы, и возможно потерял бы уверенность, необходимую для продолжения работы.

Есть другой главный компонент целеустремленности: амбиции. Если упрямство и дисциплина – это ваш путь к цели, то амбиции – это то, каким вы его выбираете.

Я не знаю, правильно ли утверждать, что амбиции – это черта целеустремленности, но они точно не полностью независимы. Это было бы неправильно, если кто-то будет утверждать, что он был полон решимости, чтобы сделать что-то тривиально простое.

К счастью, амбиции представляются вполне гибкими; и вы многое можете сделать, чтобы преумножить их. Большинство людей не подозревают, каково это быть честолюбивым, особенно когда они ещё юные. Они не знают, что даётся тяжело, на что они способны. Этот вопрос обостряется при наличии нескольких однодумцев. Амбициозных людей мало, поэтому если собрать всех вместе и перемешать, так как бывает в жизни поначалу, то у каждого амбициозного индивидуума не будет много однодумцев вокруг. Когда вы берете таких людей и объединяете с другими амбициозными людьми, они расцветают, как вянущий цветок от полива. Наверняка, большинство амбициозных людей жаждет поощрения, со стороны таких же амбициозных однодумцев, независимо от их возраста.

Достижения также увеличивают ваши амбиции. С каждым шагом вы получаете уверенность достичь большего в следующий раз.

Итак, суммируя всё, как же работает целеустремленность: она состоит из упрямства, сбалансированного дисциплиной, направляемая амбициями. И к счастью, по крайней мере, два из этих трех качеств можно развить. Вы можете увеличить желание чего-либо; вы, определенно, можете научиться само-организовываться; и практически каждый сдается, когда дело доходит до амбиций.

Мне кажется, я понимаю целеустремленность сейчас немножко лучше. Но только немного: упрямство, дисциплинированность и амбиции – все эти понятия почти так же сложны, как и целеустремлённость

Заметьте также, что целеустремленность и талант это ещё не всё. Существует третий фактор в успехе: насколько сильно вы любите работу. Если вам действительно нравится работать над чем-то, вас не нужно заставлять, чтобы увлечься; это вы сделаете в любом случае. Но большинство работ имеют неприятные аспекты, потому что они заключаются в делании вещей для других людей, и очень не похоже, что задачи, продиктованные их нуждами, в точности совпадут с вашими.

Конечно, для достижения максимального успеха следует сфокусироваться более на их нуждах, чем на ваших интересах, и компенсировать разницу целеустремленностью.

Примечания

[1] Целеустремленность в моем понимании пропорциональна к wd^m – k|w – d|^n, где w – это желание и d – дисциплина.

[2] Что означает, один из лучших способов помочь сообществу – это организовывать мероприятия, события и институты, которые соберут амбициозных людей вместе. Это как вытягивание защитных стержней из реактора: энергия, которую они выделяют, поддерживает других людей, вместо того, чтобы быть поглощенной обычными людьми, которыми они обычно окружены.

Наоборот, это вероятно ошибка делать так, как сделали некоторые европейские страны и пытаются убедить, что ни один из университетов не лучше, по сравнению с другим.

[3] Например, упрямство состоит из двух компонентов – настойчивость и энергия. Первая уступает нетерпеливости. Вторая – изменчивости. Упертые люди становятся старше или теряют энергетику. Они склоны становиться просто упорными.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

How Not to Die

Оригинал

Август 2007

(Эту речь я произнес на последнем ужине Y Combinator летом. Обычно на последнем ужине у нас нет спикера; это скорее вечеринка. Но мне показалось, что стоит испортить атмосферу, если я смогу спасти некоторые стартапы от предотвратимой смерти. Поэтому в последнюю минуту я подготовил эту довольно мрачную речь. Я не задумывал его как эссе; я записал его, потому что у меня было всего два часа до ужина, и я думал быстрее всего, пока писал).

Пару дней назад я сказал репортеру, что мы ожидаем успеха примерно от трети компаний, которые мы финансируем. На самом деле я был консервативен. Я надеюсь, что это может быть и половина. Разве не было бы удивительно, если бы мы смогли добиться 50% успеха?

По-другому можно сказать, что половина из вас умрет. В такой формулировке это звучит не очень хорошо. На самом деле, если подумать, это даже странно, потому что наше определение успеха заключается в том, что основатели богатеют. Если половина стартапов, которые мы финансируем, добьется успеха, то половина из вас разбогатеет, а другая половина не получит ничего.

Если вам удастся избежать смерти, вы разбогатеете. Это звучит как шутка, но на самом деле это довольно хорошее описание того, что происходит в типичном стартапе. Это точно описывает то, что произошло в Viaweb. Мы избегали смерти, пока не разбогатели.

Это было очень близко. Когда мы посещали Yahoo, чтобы обсудить возможность приобретения, нам пришлось прервать все дела и занять один из их конференц-залов, чтобы отговорить инвестора, который собирался отказаться от нового раунда финансирования, необходимого нам для выживания. Так что даже в разгар обогащения мы боролись с мрачным жнецом.

Возможно, вы слышали цитату о том, что удача состоит из подготовки к встрече с возможностью. Вы уже подготовились. Работа, которую вы проделали до сих пор, фактически поставила вас в положение, когда вам повезет: теперь вы можете разбогатеть, не дав своей компании умереть. Это больше, чем есть у большинства людей. Так что давайте поговорим о том, как не умереть.

Мы делали это уже пять раз и видели, как умирает множество стартапов. Около 10 из них на данный момент. Мы не знаем точно, что происходит, когда они умирают, потому что обычно они не умирают громко и героически. В основном они куда-то уползают и умирают.

Для нас главный признак надвигающейся гибели - это когда мы не получаем от вас никаких известий. Если мы не получаем никаких известий от стартапа или о нем в течение нескольких месяцев, это плохой знак. Если мы отправляем им письмо с вопросом, как дела, а они не отвечают, это очень плохой знак. Пока что это 100% точный предсказатель смерти.

Если же стартап регулярно проводит новые сделки и релизы, присылает нам письма или появляется на мероприятиях YC, то он, скорее всего, будет жить.

Я понимаю, что это прозвучит наивно, но, возможно, связь работает в обоих направлениях. Может быть, если вы сможете сделать так, чтобы мы продолжали о вас слышать, вы не умрете.

Возможно, это не так наивно, как кажется. Вы, наверное, заметили, что ужины с нами и другими основателями каждый вторник заставляют вас делать больше, чем в противном случае, потому что каждый ужин - это мини-демонстрационный день. Каждый ужин - это своего рода дедлайн. Таким образом, само ограничение, связанное с постоянным общением с нами, подталкивает вас к свершениям, потому что иначе вам будет неловко сказать нам, что вы не сделали ничего нового с момента нашего последнего разговора.

Если это сработает, то это будет потрясающий хак. Было бы очень здорово, если бы, просто поддерживая с нами постоянный контакт, вы могли бы разбогатеть. Звучит безумно, но есть большая вероятность, что это сработает.

Один из вариантов - поддерживать связь с другими стартапами, финансируемыми YC. Сейчас в Сан-Франциско их целый квартал. Если вы переедете туда, давление со стороны коллег, которое заставляло вас работать усерднее все лето, будет продолжать действовать.

Когда стартапы умирают, официальной причиной смерти всегда является либо нехватка денег, либо уход критически важного основателя. Часто эти две причины происходят одновременно. Но я думаю, что основная причина обычно в том, что они деморализованы. Вы редко услышите о стартапе, который работает круглосуточно, заключая сделки и выпуская новые функции, и умирает, потому что не может оплатить счета, а провайдер отключает его сервер.

Стартапы редко умирают в середине нажатия клавиши. Так что продолжайте печатать!

Если так много стартапов деморализуются и терпят неудачу, хотя могли бы разбогатеть, просто держась, вы должны предположить, что управление стартапом может быть деморализующим. Это, безусловно, так. Я был там, и именно поэтому я никогда больше не занимался стартапами. Низшие точки в стартапе просто невероятно низки. Наверняка даже у Google были моменты, когда все казалось безнадежным.

Знание этого должно помочь. Если вы знаете, что иногда вам будет ужасно, то когда вам будет ужасно, вы не будете думать: "Ай, это ужасно, я сдаюсь". Такое чувство бывает у всех. И если вы просто будете держаться, все, вероятно, наладится. Метафора, которую люди используют для описания того, что чувствует стартап, - это, по крайней мере, американские горки, а не утопление. Вы не просто тонете и тонете; после спадов бывают подъемы.

Еще одно чувство, которое кажется тревожным, но на самом деле является нормальным для стартапа, - это чувство, что то, что вы делаете, не работает. Причина такого ощущения заключается в том, что то, что вы делаете, скорее всего, не сработает. У стартапов почти никогда не получается с первого раза. Гораздо чаще вы запускаете что-то, и никому до этого нет дела. Не думайте, что если это произойдет, то вы потерпели неудачу. Это нормально для стартапов. Но не сидите сложа руки. Итерируйте.

Мне нравится предложение Пола Бухейта о том, чтобы попытаться сделать что-то, что хотя бы кому-то действительно понравится. Если вы сделали что-то, от чего несколько пользователей в восторге, вы на правильном пути. Наличие хотя бы нескольких пользователей, которым вы действительно нравитесь, будет полезно для вашего морального духа, а стартапы работают на моральном духе. Но это также подскажет вам, на чем следует сосредоточиться. Что в вас есть такого, что им нравится? Можете ли вы сделать больше? Где вы можете найти больше людей, которые любят подобные вещи? Пока у вас есть некоторое ядро пользователей, которые вас любят, все, что вам нужно сделать, это расширить его. Это может занять некоторое время, но если вы будете продолжать работать, в конце концов, вы победите. И Blogger, и Delicious сделали это. У обоих ушли годы на успех. Но оба они начинали с ядра фанатично преданных пользователей, и все, что Эван и Джошуа должны были сделать, это постепенно увеличивать это ядро. Wufoo сейчас находится на той же траектории.

Поэтому, когда вы выпускаете что-то и кажется, что это никого не волнует, посмотрите внимательнее. Есть ли ноль пользователей, которые действительно любят вас, или есть хотя бы небольшая группа, которая любит вас? Вполне возможно, что их будет ноль. В таком случае доработайте свой продукт и попробуйте снова. Каждый из вас работает над пространством, в котором есть хотя бы одна выигрышная перестановка. Если вы просто продолжите пытаться, вы найдете ее.

Позвольте мне упомянуть некоторые вещи, которые не следует делать. Первое, чего не следует делать, - это другие вещи. Если вы произносите предложение, которое заканчивается словами "но мы будем продолжать работать над стартапом", у вас большие проблемы. Боб идет в аспирантуру, но мы собираемся продолжать работать над стартапом. Мы переезжаем обратно в Миннесоту, но мы собираемся продолжать работать над стартапом. Мы берем несколько консалтинговых проектов, но будем продолжать работать над стартапом. Вы можете перевести это как "мы отказываемся от стартапа, но не хотим себе в этом признаться", потому что чаще всего это именно это и означает. Стартап настолько труден, что работе над ним не может предшествовать "но".

В частности, не ходите в аспирантуру и не начинайте другие проекты. Отвлечение внимания смертельно опасно для стартапов. Поступление в школу (или возвращение в школу) - это огромный предиктор смерти, потому что, помимо отвлечения, это дает вам возможность сказать, что вы что-то делаете. Если вы занимаетесь только стартапом, то, если стартап провалится, провалитесь и вы. Если вы учитесь в аспирантуре и ваш стартап провалился, вы можете сказать потом: "О да, у нас был этот стартап на стороне, когда я учился в аспирантуре, но он никуда не пошел".

Вы не можете использовать эвфемизмы типа "никуда не пошел" для того, что является вашим единственным занятием. Люди вам этого не позволят.

Одна из самых интересных вещей, которую мы обнаружили, работая в Y Combinator, заключается в том, что основателей больше мотивирует страх выглядеть плохо, чем надежда получить миллионы долларов. Поэтому если вы хотите получить миллионы долларов, поставьте себя в положение, когда неудача будет публичной и унизительной.

Когда мы впервые встретились с основателями Octopart, они показались нам очень умными, но не очень рассчитывали на успех, потому что не выглядели особенно целеустремленными. Один из двух основателей еще учился в аспирантуре. Это была обычная история: он бросил бы учебу, если бы казалось, что стартап взлетает. С тех пор он не только бросил аспирантуру, но и появился в полный рост в Newsweek с надписью "Миллиардер" на груди. Теперь он просто не может потерпеть неудачу. Все, кого он знает, видели эту фотографию. Девочки, которые дразнили его в школе, видели ее. У его мамы она наверняка висит на холодильнике. Провалиться сейчас было бы немыслимо унизительно. На данный момент он намерен бороться до смерти.

Я бы хотел, чтобы каждый стартап, который мы финансировали, появился в статье Newsweek, где о них говорилось бы как о следующем поколении миллиардеров, потому что тогда никто из них не смог бы сдаться. Процент успеха составил бы 90%. Я не шучу.

Когда мы только познакомились с Octoparts, они были легкомысленными, веселыми ребятами. Теперь, когда мы с ними разговариваем, они кажутся мрачно настроенными. Дистрибьюторы электронных деталей пытаются раздавить их, чтобы сохранить монопольное ценообразование. (Если вам кажется странным, что в 2007 году люди все еще заказывают электронные детали по толстым бумажным каталогам, то на это есть причина. Дистрибьюторы хотят предотвратить прозрачность, которая возникает при наличии цен в Интернете). Мне как-то не по себе от того, что мы превратили этих ребят из легкомысленных в мрачно настроенных. Но это неизбежно. Если стартап преуспевает, вы получаете миллионы долларов, и вы не получите такие деньги, просто попросив их. Вы должны исходить из того, что это требует определенной боли.

И как бы трудно ни было Octoparts, я предсказываю, что они добьются успеха. Возможно, им придется превратиться в нечто совершенно иное, но они не просто уползут и умрут. Они умны; они работают в перспективной области; и они просто не могут сдаться.

Все вы, ребята, уже обладаете первыми двумя качествами. Вы все умны и работаете над перспективными идеями. Окажетесь ли вы в числе живых или мертвых, зависит от третьего компонента - не сдаваться.

Поэтому я скажу вам сейчас: плохое дерьмо грядет. Это всегда происходит в стартапах. Шансы пройти путь от запуска до ликвидности без какой-либо катастрофы - один к тысяче. Так что не падайте духом. Когда случится катастрофа, просто скажите себе: Хорошо, это то, о чем говорил Пол. Что он сказал делать? О, да. Не сдаваться.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

What Made Lisp Different

Оригинал Перевод

Декабрь 2001 (обновлено в мае 2002)

(Эта статья появилась в ответ на некоторые вопросы в списке рассылки LL1. Теперь она включена в статью Revenge of the Nerds).

Когда Маккарти разработал Lisp в конце 1950-х, он радикально отличался от существующих языков, самым главным из которых был Fortran.

Lisp воплотил девять новых идей:

1. Условные высказывания. Условные высказывания это if-then-else конструкция. Сейчас мы воспринимаем их как должное. Они были изобретены Маккарти во время разработки Lisp. (Fortran в то время имел только goto-утверждения, тесно связанные с инструкцией ветвления на лежащем в основе железе.) Маккарти, будучи в комитете по Algol, внёс условные высказывания в Algol, откуда они распространились на другие языки.

2. Функциональные типы. В Lisp'е функции это объекты первого класса — они являются типом данных, также как числа, строки и т.д., и имеют буквальное представление, могут храниться в переменных, могут быть переданы как аргументы, и.т.д.

3. Рекурсия. Рекурсия, конечно, существовала как математическая концепция до Lisp'а, но Lisp был первым языком программирования поддерживающим её. (Это возможно подразумевается в создании функций как объектов первого класса.)

4. Новая концепция переменных. В Lisp'е все переменные являются эффективными указателями. Значения — это то, что есть у типов, а не у переменных, а присвоение или связывание переменных означает копирование указателей, а не того, на что они указывают.

5. Сборка мусора.

6. Программы состоят из выражений. Программы на Lisp'е это деревья выражений, каждое из которых возвращает значение. (Некоторые Lisp-выражения могут возвращать множественные значения.) Это входит в контраст с Fortran'ом и с множеством других успешных языков, которые различают «выражения» и «утверждения».

Было естественным иметь такое различие в Fortran'е, потому что язык был линейно-ориентированным (не удивительно для языка, в котором форматом ввода была перфокарта). Вы не могли иметь вложенные утверждения. И пока вам требовались математические выражения для работы, не было смысла в том, чтобы заставлять что-нибудь ещё возвращать значение, потому что могло не быть чего-то, что ожидало возврата.

Ограничения были сняты с появлением блочно-структурированных языков, но к тому моменту было уже слишком поздно. Различие между выражениями и утверждениями уже закрепилось. Оно перешло от Fortran'а к Algol'у и далее к их потомкам.

Когда язык сделан полностью из выражений, вы можете составлять выражения как пожелаете. Вы можете написать либо (используя синтаксис Arc)

1. (if foo (= x 1) (= x 2))

либо

1. (= x (if foo 1 2))

7. Символьный тип. Символы отличаются от строк, в этом случае вы можете проверить на равенство, сравнив указатели.

8. Нотация для кода с использованием деревьев из символов.

9. Весь язык всегда доступен. Нет явного различия между временем чтения, временем компиляции и временем выполнения. Вы можете компилировать или запускать код во время чтения, или читать или запускать кода пока компилируете, или читать или компилировать код во время выполнения.

Запуск кода во время чтения позволяет пользователям перепрограммировать синтаксис Lisp'а; запуск кода во время компиляции это основа для макросов; компилирование во время выполнения это основа использования Lisp'ов как языка расширения в таких программах как Emacs; и наконец, чтение во время выполнения позволяет программам взаимодействовать, используя s-выражения, идея, недавно переизобретённая в XML.

Когда Lisp был только изобретён, все эти идеи были сильно далеки от обычных практик программирования, которые диктовались железом, доступным в конце 1950-х.

Со временем язык по умолчанию, воплощённый в успехе популярных языков, постепенно эволюционировал в сторону Lisp. Пункты 1-5 теперь широко распространены. Пункт 6 начинает появляться в мэйнстриме. В Python'е в некотором виде есть пункт 7, хотя подходящего синтаксиса нет. Пункт 8, который (с пунктом 9) делает возможным макросы в Lisp'е, до сих пор есть только в Lisp'е, возможно потому что (а) он требует эти скобки или чего-то столь же плохого, и (б) если вы добавите это последнее увеличение мощности, то больше не сможете утверждать, что изобрели новый язык, а только лишь разработали новый диалект Lisp'а; -)

Хотя это полезно для современных программистов, странно описывать Lisp с точки зрения его отличия от случайных приёмов, принятых в других языках. Возможно это не то, о чём думал Маккарти. Lisp не был спроектирован, чтобы исправить ошибки Fortran'а; он появился скорее как побочный продукт попытки аксиоматизировать вычисления.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

How to Disagree

Оригинал Перевод

Март 2008

Сеть превращает писательство в общение. Двадцать лет назад писатели писали, а читатели читали. Сеть дает возможность читателям отвечать — что все больше и больше они и делают — в комментариях, на форумах и в собственных блогах.

Часто ответы выражают несогласие и это вполне понятно. Согласие менее мотивирует людей, чем несогласие. И если вы согласны, то вы мало что можете добавить. Вы могли бы развить что-то сказанное автором, но он, вероятно, уже рассмотрел наиболее интересные моменты. Когда вы не соглашаетесь — вы вторгаетесь на территорию, которую он, возможно, не исследовал.

В результате получается, что несогласия выражается больше, чем согласия, особенно если считать по количеству слов. Это не значит, что люди стали злее. Это объясняется всего лишь изменением структуры нашего общения. Но хотя неверно, что злость заставляет людей не соглашаться больше, тем не менее существует опасность, что, наоборот, несогласия могут разозлить людей. В особенности в онлайне, где легко говорить такие вещи, которые вы никогда не сказали бы лицом к лицу.

Так что, поскольку мы все собираемся не соглашаться всё больше и больше, нам надо приложить усилия к тому, чтобы делать это правильно. А что значит — не соглашаться правильно? Большинство читателей легко могут отличить бессмысленную ругань от тщательно обоснованного опровержения, но я считаю, что было бы полезно перечислить все промежуточные стадии. Поэтому здесь я пытаюсь описать некую иерархию несогласия.

Уровень 0. Поношение автора

Это самый низкий уровень в иерархии несогласия и, возможно, наиболее распространённый. Мы все видели комментарии типа:

1. кг/ам!!!!!!!!!!!!

Важно понимать, что и более чётко сформулированное поношение автора имеет не больше значения. Комментарий типа:

1. Автор — самовлюблённый дилетант.

в действительности имеет не больше смысла, чем банальное «кг/ам».

Уровень 1. Переход на личности

Переход на личности не так прост, как обычное поношение автора. Он может даже иметь некоторый смысл. Например, если сенатор написал статью, в которой говорит, что зарплаты сенаторов должны быть увеличены, некто может прокомментировать:

1. Конечно он будет так говорить, он же сам сенатор.

Такой комментарий не опровергнет аргументов автора, но он, по крайней мере, имеет отношение к предмету обсуждения. Но он всё равно остаётся достаточно слабой формой несогласия. Если в аргументах сенатора что-то не так, вам нужно указать — что именно, если же аргументы верны, то какая разница, что тот, кто их высказал, сам сенатор?

Утверждение, что автор не достаточно компетентен, чтобы писать о чём-либо, — это вариант перехода на личности, к тому же имеющий мало смысла, потому что довольно часто хорошие идеи высказываются людьми, не имеющими прямого отношения к обсуждаемой теме. Вопрос по-прежнему остаётся в том, прав автор или нет. Если его некомпетентность привела к тому, что он допускает ошибки, — укажите на них. Если же нет, то степень отношения автора к теме не имеет значения.

Уровень 2. Реакция на авторский тон

На следующием уровне иерархии мы начинаем наблюдать уже реакцию на содержимое статьи, а не на самого автора. Самая низшая форма такой реакции — это несогласие с тоном автора. Например:

1. Удивительно, в каком надменном тоне автор отрицает теорию искусственного сотворения мира.

Такая реакция остаётся достаточно слабой формой несогласия, хотя она и лучше, чем атаки на самого автора. Гораздо больше значения имеет тот факт, прав ли автор или нет, чем то, в каком тоне он высказывает свои суждения. Особенно в случаях, когда сложно судить о тоне. Кто-то, принимающий тему обсуждения близко к сердцу, может легко обидеться тоном автора, в то время как остальные сочтут этот тон нейтральным.

Итак, если ваше единственное возражение это критика тона автора, вам мало что есть сказать. Что если автор легкомысленен, но прав? Это лучше, чем если он был бы серьёзен, но неправ. И если автор в чём-то неправ, — укажите в чём именно.

Уровень 3. Отрицание

На этом уровне мы, наконец, переходим к ответам на то, что было сказано, а не на то, кем или как. Низшая форма таких ответов — это просто заявление противоположного мнения без каких-либо существенных аргументов.

Часто такие ответы комбинируются с ответами второго уровня, например:

1. Удивительно, в каком надменном тоне автор отрицает теорию искусственного сотворения мира. Эта теория — настоящая научная теория.

Иногда отрицание может иметь некоторый вес. Иногда просто высказывание противоположного утверждения оказывается достаточным, чтобы убедиться, что оно правильно. Но обычно требуются какие-то аргументы.

Уровень 4. Контраргументация

На четвёртом уровне мы достигли первой формы убеждающего несогласия: контраргументации. На формы несогласия, рассмотренные ранее, как правило, можно не обращать внимания, поскольку они ничего не доказывают. Контраргументация кое-что может доказать. Проблема состоит в том, что не очень понятно, что именно она доказывает.

Контраргументация — это отрицание с объяснением и/или с фактами. Когда она применяется по отношению к первоначальным аргументам, она бывает довольно убедительной. Но, к несчастью, довольно часто контраргументация бывает направлена на что-то слегка другое. Обычно, когда два человека страстно спорят о чём-то, на самом деле они спорят о двух разных вещах. Иногда они даже соглашаются друг с другом, но, будучи увлечены своим спором, даже не понимают с чем они соглашаются.

Причина обсуждения чего-то, отличного от того, что было затронуто автором, иногда может иметь под собой основания: в том случае, когда вы считаете, что упускается суть проблемы. Но и в этом случае, вам нужно явно отметить этот факт.

Уровень 5. Опровержение

Самая убедительная форма несогласия — опровержение. Она же самая редкая, потому что самая трудоёмкая. В самом деле, иерархия форм несогласия образует что-то вроде пирамиды: чем выше вы по ней поднимаетесь, тем меньше примеров встречаете.

Чтобы опровергнуть кого-то вам, вероятно, требуется его процитировать. Вы должны найти тот самый отрывок в тексте, с которым вы не согласны, который, как вы считаете, и содержит ложное утверждение, а затем объяснить, почему оно ложное. Если же вы не можете найти такой отрывок, возможно вы спорите с кем-то, кого вы сами вообразили.

Хотя опровержение обычно влечёт за собой цитирование, само по себе наличие цитирования не обязательно подразумевает опровержение. Некоторые комментаторы цитируют часть текста, с которым они не согласны, чтобы создать видимость разумного опровержения, а затем пишут ответ в форме уровня 3 или даже 0.

Уровень 6. Опровержение основной идеи

Действенность опровержения зависит от того, что вы опровергаете. Наиболее мощная форма несогласия это опровержение чьей-то основной идеи.

Даже на уровне 5 мы иногда наблюдаем умышленную подтасовку, когда кто-то выбирает малозначащие утверждения в тексте и опровергает их. Иногда способ, которым это делается, превращает такое опровержение скорее в изощрённую форму перехода на личности, чем реальное опровержение. Как пример можно назвать указание на грамматические ошибки или незначащие ошибки в именах или числах. Во всех случаях, кроме тех, когда аргумент оппонента действительно зависит от подобных вещей, единственная цель таких замечаний — это дискредитация оппонента.

Истинное опровержение требует опровержение центральной идеи, или, по крайней мере, её части. А это, в своб очередь, подразумевает, что требуется явно обозначить основную идею. Действительно эффективное опровержение могло бы выглядеть так:

Основная идея автора похоже заключается в следующем:

1. Он, в частности пишет:

1. <цитата>

1. Но это неверно в силу следующих причин….

Цитата, которую вы приводите в качестве неправильной, необязательно должна быть именно тем текстом, который написал автор. Допускается опровергать что-то, на чём базируется точка зрения автора.

Что это значит

Итак у нас есть система классификации форм несогласия. Где она нам может пригодиться? Во-первых, следует понимать, что эта иерархия ничего не говорит о том, какая форма лучше. Эти уровни описывают лишь способы несогласия, а не то, какой из их верен, а какие нет. Комметарий уровня 6 вполне может быть полностью ошибочным.

Но, хотя эти уровни не устанавливают нижнюю границу убедительности комментариев, они устанавливают верхнюю границу. Ответ уровня 6 вполне может быть неубедительным, но ответы 2 или более низких уровней неубедительны всегда.

Наиболее очевидное преимущество классификации форм несогласия состоит в том, что она поможет читателям оценивать, что они читают. В частности, она помогает выявлять тщательно замаскированные ложные аргументы. Красноречивый писатель или оратор может создать впечатление победы над оппонентом просто используя убедительные слова. В реальности же, они просто маскируют качественную демагогию. Классифицируя различные уровни несогласия, мы даём пытливому читателю инструмент для обнаружения подобных приёмов.

Классификация может помочь и самим авторам. Как правило, интеллектуальная нечестность — не намеренная. Кто-то, спорящий с тоном высказывания, с которым он не согласен, на самом деле может верить, что он в действительно говорит что-то стоящее. Взгляд со стороны и помещение своей позиции в иерархию несогласия может дать толчок к тому, чтобы он попытался сформулировать контраргументацию или опровержение.

Но наиболее важное следствие правильных форм несогласия даже не столько в том, что они делают обсуждение более качественным, сколько в том, что они делают людей, использующих их, счастливее. Если вы поизучаете обсуждения, вы можете обнаружить, что намного больше идиотских комментариев уровня 1, чем уровня 6. Когда вам действительно есть что сказать, вы не должны выглядеть нелепо. Вам и самим этого не захочется. Если есть что сказать, слабость формы, в которую облекается мысль, только мешает.

Если движение вверх по иерархии делает людей менее убогими, оно делает большинство из них счастливее. Большинство людей в действительности не любят выглядеть идиотами, но они не знают, как поступать по-другому.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Risk of Discovery

Оригинал

Январь 2017

Поскольку в биографиях знаменитых ученых принято редактировать их ошибки, мы недооцениваем степень риска, на который они были готовы пойти. А поскольку все, что известный ученый сделал, не являясь ошибкой, уже, вероятно, стало общепринятым мнением, эти решения также не кажутся рискованными.

Биографии Ньютона, например, по понятным причинам больше внимания уделяют физике, чем алхимии или теологии. Создается впечатление, что его безошибочные суждения привели его прямо к истинам, которые никто другой не заметил. Как объяснить все то время, которое он потратил на алхимию и теологию? Ну, умные люди часто бывают немного сумасшедшими.

Но, возможно, есть и более простое объяснение. Может быть, ум и безумие были не так уж далеки друг от друга, как нам кажется. Физика кажется нам перспективным занятием, а алхимия и теология - очевидной тратой времени. Но это потому, что мы знаем, как все обернулось. Во времена Ньютона эти три проблемы казались примерно одинаково перспективными. Никто еще не знал, какой будет отдача от изобретения того, что мы сейчас называем физикой; если бы они знали, больше людей работало бы над этим. А алхимия и теология тогда еще относились к той категории, которую Марк Андреессен обозначил бы как "огромная, если правда".

Ньютон сделал три ставки. Одна из них сработала. Но все они были рискованными.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Persuade xor Discover

Оригинал Перевод

Сентябрь 2009

При встрече с малознакомыми людьми обычно стараются выглядеть очень дружелюбными. Люди улыбаются и говорят: «Рад встрече!» — независимо от того, правда рады или нет. В этом нет ничего нечестного. Все знают, что эту маленькую социальную ложь не следует понимать буквально, так же как «Вы не можете передать соль?» — только грамматически вопрос.

Я совершенно искренне улыбаюсь и говорю: «Рад встрече,» — встречая новых людей. Но есть обычай льстить в письменной речи, который не так уж безобиден. Причина лести на письме заключается в том, что большинство эссе пишутся, чтобы убедить читателя. И любой политик вам скажет, что для убеждения слушателей недостаточно предоставить голые факты, надо ещё подсластить пилюлю.

К примеру, говоря о сокращении государственного финансирования программы, политик не скажет просто: «Программа закрыта». Это прозвучит грубо, обидно. Напротив, большую часть своей речи он посвятит благородным усилиям работавших над программой людей. Опасность этого обычая в том, что мы начинаем так думать. «Рад встрече» это всего лишь вступление к разговору. Но сладкая пилюля, добавленная политиками, растворяется в речи. От социальной лжи, мы переходим к обману.

Вот пример из эссе, которое я написал о трудовых союзах.

1. Те, кто думает, что рабочее движение было создано героическими усилиями организаторов, сталкиваются с вопросом: почему трудовые союзы играют такую малозначительную роль сегодня? Лучшее, что они могут сделать, отвечая на этот вопрос, описать людей ушедшей эпохи. Наши пращуры были героями. Рабочие начала XX века обладали духовным мужеством, которое утрачено сегодня.

А вот тот же отрывок, переписанный чтобы польстить им вместо того, чтобы задевать.

1. На заре возникновения лидеры трудовых союзов предпринимали героические усилия, чтобы улучшить условия труда рабочих. Но, хотя трудовые союзы не имеют такой роли сегодня, это не потому, что их лидеры менее мужественны. Сегодня работодатель не вышел бы сухим из воды, если бы нанял головорезов, чтобы избить профсоюзных лидеров; но если бы он всё-таки сделал это, то рабочие лидеры приняли бы вызов достойно. Поэтому я думаю, что уменьшение влияния профсоюзов не является следствием обмельчания их руководства. Конечно, лидеры ранней эпохи профсоюзов были герои, но не следует думать, что раз влияние профсоюзов уменьшилось, то виноваты их лидеры. Причина должна быть внешней. [1]

Здесь написано то же самое. Успех профсоюзов на ранних этапах определялся не личностными качествами лидеров, но внешними факторами; в противном случае, современные профсоюзные руководители хуже. Второй вариант выглядит больше как защита современных профсоюзных лидеров, чем как преуменьшение заслуг старых. Это делает вторую заметку более убедительной для сторонников профсоюзов, потому что соответствует их взглядам.

Я верю во всё, что написал во втором варианте. Ранние профсоюзные лидеры предпринимали героические усилия. И современные, вероятно, сделали бы то же самое, если бы это потребовалось. Я сомневаюсь в том, что было некое «героическое поколение». [2]

Если я верю во всё, написанное во втором варианте, почему я не остановился на нем? Для чего задевать людей без необходимости? Потому что я скорее обижу людей, чем стану потворствовать им. Если вы пишете на спорные темы, вам приходится встать на какую-либо точку зрения. Степень мужества лидеров прошлого и настоящего второстепенна; главное, что они такие же. Но, если вы хотите понравиться людям, которые ошибаются, вы не можете просто сказать им правду. Вам всегда следует подложить подушку безопасности, чтобы уберечь людские заблуждения от ударов реальности.

Так поступают большинство авторов. Они пишут так, чтобы убедить, если только не по привычке или из вежливости. Но я не стремлюсь убеждать; я пишу, чтобы понять. Я обращаюсь к абстрактному, совершенно беспристрастному читателю.

Ныне обыкновенно ставится задача убедить реального читателя, такого, кто не слишком пристрастен. Фактически хуже, чем пристрастен; с тех пор, как читатели обращаются к эссе, которые пытаются угодить кому-то, эссе, которые неприятны одной стороне спора, рассматриваются как попытка угодить другой стороне. Для многих читателей, положительно относящихся к профсоюзам, первый отрывок звучит как радиопередача реакционного радио, чей хозяин старается расшевелить своих последователей. Но ведь на самом деле это не так. То, что противоречит чьим-либо убеждениям, трудно отделить от нападок на них; и хотя результаты выглядят похоже, причины, породившие их различны.

Неужели это так плохо, добавить несколько слов, чтобы люди почувствовали себя лучше? Может быть нет. Может быть я чересчур краток. Я пишу код, так же я пишу эссе, строчка за строчкой, постоянно проверяя, что можно выкинуть без ущерба. Но у меня есть разумные основания для этого. Нельзя понять идею, пока не выразишь её в нескольких словах. [3]

Опасность второго отрывка не только в том, что он длиннее. А в том, что начинаешь врать себе. Правда и ложь начинают смешиваться из-за того, что вы добавили немного читательских заблуждений.

Я думаю, что задача эссе — доискаться истины, сделать открытие. По крайней мере, это моя задача. Но открытие означает то, что расходится с общепринятым представлением. Значит, писать, чтобы убедить и описывать как есть — диаметрально противоположные задачи. Чем больше ваши выводы несогласны с убеждениями читателей, тем больше усилий вам придётся приложить, чтобы расширить продажи своих статей. Когда растут продажи, растёт и это бремя, пока наконец вы не достигнете точки, где 100% вашей энергии будет уходить на его преодоление и вы не сможете расти дальше.

Трудно преодолеть чьи-то заблуждения и не задуматься, как донести свои идеи другим людям. Меня беспокоит, что если я стану убеждать, то я бессознательно стану избегать идей, которые по-моему трудно продать. Когда я замечаю что-то удивительное, неожиданное, поначалу это очень тревожит. Это не более, чем чувство неудобства. Я не хочу задумываться об этом.

Примечания

[1] Когда я писал эти строки, у меня было странное чувство, будто я снова в высшей школе. Чтобы получить хорошую оценку, вы должны написать ханжеское дерьмо, которое от вас ожидают, но это должно выглядеть, как ваше убеждение. Решалось это определённым приёмом. Было привычно отвратительно соскользнуть опять в эту неприятную ситуацию.

[2] Упражнение для читателя: перефразируйте эту идею, чтобы доставить удовольствие тем читателям, которых оскорбляет первый вариант.

[3] Давайте подумаем об этом. Есть один способ, которым я потворствую читателям, потому что это не меняет количество слов: я пишу от другого лица. Это лестное отличие выглядит так естественно для обыкновенных читателей, что они вероятно даже не замечают, когда я переключаюсь на полуслове, хотя вы бы заметили это если бы это было сделано как здесь.

Это эссе было написано после разговора о том, почему люди не любят Майкла Аррингтона (Michael Arrington). Теперь я считаю, что думать так — ошибка, большинство людей относятся к нему хорошо, также как и я, когда впервые встретился с ним, но просто он пишет спорные вещи.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Disconnecting Distraction

Оригинал Перевод

Примечание: Стратегия, описанная в конце этого эссе, не сработала. Она работала какое-то время, а потом я постепенно обнаруживал, что пользуюсь Интернетом на своем рабочем компьютере. Сейчас я пробую другие стратегии, но думаю, что в этот раз я подожду, пока не буду уверен, что они работают, прежде чем писать о них.

Май 2008

Фактор, отвлекающий вас от работы, коренится в разного рода развлечениях, мешающих вам сконцентрироваться. Большинство людей испытывают дискомфорт, если сидят без дела; вы уклоняетесь от работы, занимаясь чем-то другим.

Итак, чтобы перестать уклоняться от работы, необходимо устранить то, что мешает вам сконцентрироваться. Но это не так просто, как кажется, потому что есть люди, которые усердно работают, чтобы отвлекать вас от работы, развлекая. Развлечение — это не есть некое статическое препятствие, которое вы можете обойти, как, к примеру, камень, лежащий на дороге. Развлечение ищет вас.

Честерфилд (Chesterfield) описывает грязь как вещество, оказавшееся в неподобающем месте. Точно так же, мы желаем развлечений в неподобающее время. А технологии по созданию все большего количества желаемых вещей постоянно совершенствуются. Это означает, что как только мы научились игнорировать один вид развлечений, на смену им постоянно приходят новые, подобно бактериям, устойчивым к лекарственным препаратам.

Например, телевидение после 50 лет совершенствования достигло той точки, в которой оно стало наркотиком для глаз. Когда мне было 13 лет, я понял, что телевидение вызывает пристрастие, и я перестал смотреть телевизор. А недавно я прочел, что средний американец смотрит телевизор 4 часа в день. Четверть своей жизни.

Сейчас телевидение находится в упадке, но только потому, что люди нашли новые способы впустую тратить время, вызывающие еще большее пристрастие. И что особенно опасно, многие из этих способов связаны с вашим компьютером. И это не случайно. Огромный процент офисных служащих сидят перед компьютерами, подсоединенными к интернету, и к их услугам самые разные вещи, отвлекающие от работы.

Я помню, было время, когда компьютеры, по крайней мере, для меня, служили исключительно для работы. Я мог иногда соединиться с сервером, чтобы получить электронную почту или скачать файлы, но большую часть времени я был отключен. Все, что я делал, так это писал и программировал. Сейчас у меня такое чувство, словно кто-то украдкой поставил телевизор на мой рабочий стол. Вещи, вызывающие ужасно сильное привыкание, находятся от меня на расстоянии лишь щелчка мышью. Столкнулись с трудностью в том, над чем работаете? Гм, интересно, а что новенького в онлайн? А не проверить ли мне?

После многих лет, в течение которых я тщательно пытался избежать классических видов напрасной траты времени таких, как телевидение, игры и Usenet, я все же ухитрился пасть жертвой отвлекающих факторов, поскольку я не осознавал, что они эволюционируют. То, что обычно было безопасным — использование интернета — постепенно становилось все более и более опасным. В иные дни я просыпаюсь, выпиваю чашку чая и проверяю новости, затем проверяю почту, затем снова проверяю новости, потом отвечаю на несколько сообщений, и вдруг обнаруживаю, что уже обеденное время, а я еще ничего не сделал по работе. И это стало происходить все чаще и чаще.

Мне потребовалось на удивление много времени, чтобы понять, насколько отвлекающим стал интернет, потому что проблема возникала лишь время от времени. Я игнорировал ее, как мы игнорируем какого-нибудь жука, который надоедает нам лишь время от времени. Когда я работал над проектом, отвлекающие факторы не были проблемой, на самом деле. Вот когда я закончил один проект, и раздумывал над тем, что делать дальше, они меня и обуздали.

Еще одна причина, почему было трудно заметить опасность этого нового отвлекающего фактора, так это то, что он еще не стал одной из привычек на уровне социума. Если бы я провел все утро, сидя на диване и уставившись в телевизор, я бы очень быстро это заметил. Это известный признак опасности, как выпивать в одиночку. Но пользование интернетом все еще выглядит как работа, и дает ощущение, что ты занят работой.

В конце концов, все же стало ясно, что интернет становится все более и более отвлекающим фактором, поэтому я был вынужден изменить свое отношение к нему. По сути, я должен был добавить новое приложение в мой список известных отвлекающих от дела факторов, поглощающих время: Firefox.

Это одна из трудноразрешимых проблем, потому что интернет так или иначе нужен большинству людей. Если вы слишком много пьете, вы можете решить эту проблему, полностью прекратив выпивать. Но вы не можете решить проблему переедания, прекратив есть. Я не мог полностью игнорировать интернет, как я сделал это в отношении других пустых времяпрепровождений.Сначала я попытался ввести правила. Например, я говорил себе, что буду заглядывать в интернет только два раза в день. Но я недолго придерживался этих правил. Иногда все равно что-то такое возникало, что заставляло меня пользоваться интернетом чаще, чем я устанавливал для себя. И тогда я постепенно скатывался на прежние позиции.

К вещам, вызывающим пристрастие, необходимо относится как к умному противнику; словно в вашей голове сидит маленький человечек, который постоянно держит наготове весьма и весьма убедительные аргументы в пользу того, чтобы сделать то, что вы стараетесь прекратить делать. И если вы оставите хотя бы маленькую лазейку, он обязательно ее найдет.

Ключом, кажется, является доступность. Нежелание признавать очевидное мешает нам избавляться от большей части плохих привычек. Поэтому необходимо признать очевидное, чтобы больше не делать то, что вы стараетесь прекратить делать. Нужно включать сигнал тревоги.

Может быть, в будущем правильным ответом на вопрос, как управляться с поглощающими время отвлекающими факторами, предлагаемыми интернетом, будет создание программы, которая будет отслеживать и контролировать их. Ну, а пока я нашел более радикальное решение, которое определенно работает: я установил еще один компьютер специально для пользования интернетом.

Теперь на моем основном компьютере wifi включается лишь тогда, когда мне надо переслать файл или отредактировать веб-документ; в другом углу моей комнаты находится еще один лэптоп, который я использую для проверки сообщений или чтобы «поползать» по интернету. (Парадокс в том, что это именно тот компьютер, на котором Стив Хаффман (Steve Huffman) написал Реддит. Когда Стив и Алексис продавали свои лэптопы на благотворительном аукционе, я купил их для музея Y Combinator).

Мое правило заключается в следующем: я могу проводить столько времени в онлайн, сколько захочу, при условии, что я делаю это на этом компьютере. И этого оказалось достаточно. Когда мне приходится сидеть в этом углу комнаты, проверяя почту или просматривая файлы в сети, я четко сознаю это. По крайней мере, в моем случае, осознание того, что трудно провести более часа в онлайн, является действительно четким.

А мой основной компьютер теперь свободен для работы. Если вы попробуете это трюк, вы, вероятно, будете ошеломлены совершенно новым ощущением, возникающим из-за того, что ваш компьютер отключен от интернета. Это новое чувство, охватившее меня, когда я сел за компьютер, который можно было использовать только для работы, встревожило меня, поскольку я понял, как много времени я, должно быть, потратил впустую.

Круто! Все, что я могу делать на этом компьютере, так это — работать. Ну ладно, в таком случае, я, пожалуй, поработаю.

В чем же положительный эффект? Ваши старые привычки теперь помогут вам работать. Вы привыкли сидеть за вашим компьютером часами. Но теперь вы не можете бродить по интернету или проверять почту. Так что вы намерены делать? Вы не можете просто сидеть. Следовательно, вы начинаете работать.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Could VC be a Casualty of the Recession?

Оригинал Перевод

Декабрь 2008

(Я написал это эссе по запросу компании, создающей отчет о предпринимательстве. Однако после прочтения они посчитали его слишком сомнительным для включения в отчет.)

Финансирование венчурных инвесторов, видимо, иссякнет во время настоящей рецессии, как это и происходит обычно в плохие времена. Но в этот раз результат может быть иным. В этот раз количество новых стартапов может и не уменьшиться. И это может быть опасно для венчурных капиталистов.

Когда финансирование венчурных фондов уменьшилось после интернет-пузыря, количество стартапов тоже уменьшилось. Не так много новых стартапов было основано в 2003. Но стартапы не привязаны к венчурам так, как это было 10 лет назад. Пути венчуров и стартапов могут расходиться. И если это произойдет, они могут не встретиться даже тогда, когда экономика поправится.

Причина, по которой стартапы более не зависят от венчурного капитала, теперь известна всем в бизнесе стартапов: основать стартап сегодня гораздо дешевле. Существует четыре основные причины: закон Мура сделал “железо” дешевым; open source сделал софт бесплатным; веб предоставил бесплатный маркетинг и распространение; а более мощные языки программирования означают, что команды разработчиков могут быть меньше. Эти изменения свели стоимость запуска стартапа на уровень шума. Во многих стартапах - возможно, в большинстве, финансируемых Y Combinator - самые большие расходы это просто деньги на проживание основателей. У нас есть стартапы, которые прибыльны при доходах в $3,000 в месяц.

$3,000 - пустяковая цифра для доходов. Почему кто-то должен переживать по поводу стартапа, зарабатывющего $3,000 в месяц? Потому-что, хотя это и незначительная цифра для прибыли, эти деньги могут полностью изменить ситуацию с финансированием стартапов.

Человек, запускающий стартап, всегда просчитывает на подсознательном уровне, насколько хватит денег в банке, после чего они могут стать рентабельными, получить больше денег, или выйти из бизнеса. Как только вы пересекаете точку безубыточности, какой бы низкой она ни была, ваша беговая дорожка становится бесконечной. Это качественный скачок, похожий на то, как ускоряется космический корабль в фильме, чтобы достичь скорости света - и звезды превращаются в линии, а затем исчезают. Как только вы становитесь прибыльными, вам не нужны деньги инвесторов. Так как интернетовские стартапы стали дешевы, порог безубыточности может быть весьма низким. Это означает, что многие интернет-стартапы более не нуждаются в инвестициях масштаба венчурных фондов. Для многих стартапов, венчурное финансирование, на языке самих фондов, из необходимого (”must-have”) превратилось в желательное (”nice-to-have”).

Перемена случилась в то время, когда никто ее не ждал, и ее эффект был долгое время незаметен. Уже после пузыря интернета запуск стартапа стал ничтожно дешевым, но немногие осознавали это, так как стартапы вышли из моды. Когда стартапы снова вошли в моду в 2005, инвесторы снова стали выписывать чеки. И хотя основатели не нуждались в деньгах инвесторов, они желали их получить, если это было возможно - частично из-за традициии и частично, потому-что стартапы, как те собаки - не откажутся ухватить кусок, если есть возможность. Пока инвесторы выписывали чеки, основатели не пытались найти пределы, насколько мало денег им действительно нужно. Было несколько стартапов, которые случайно достигли этих пределов из-за необычных обстоятельств - наиболее известный из них 37signals, который достиг лимита, потому-что они достигли территорий стартапов с другого направления: они начинали как консультационная фирма, поэтому у них были доходы еще до создания продукта.

Инвесторы и основатели - как две детали, которые должны быть скручены воедино. В районе 2000 года скрепляющий болт был убран. Так как детали подчинялись одним и тем же силам, они все так же были соединены вместе, но на самом деле одна просто прилегала к другой. Легкое касание - и они разлетятся. Сегодняшний кризис может стать этим толчком.

Так как позиция Y Combinator находится на самом конце спектра, мы следим за знаками отделения между основателями и инвесторами, и мы на самом деле видим их. Например, обвал фоднового рынка сделал инвесторов более осторожными, но не оказал никакого эффекта на количество людей, желающих основать стартапы. Мы принимаем новые предложения каждые полгода. Последний прием закончился 17 октября, как раз после проблем на рынках, и несмотря на это, мы получили рекордное количество предложений, на 40% больше, чем в том же цикле год назад.

Может быть что-то изменится через год, если экономика будет еще хуже, но пока снижения интереса среди потенциальных основателей мы не замечаем. Это разительно отличается от ситуации 2001 года. Тогда было всеобщее ощущение, что время стартапов закончилось, и что каждый должен вернуться в школу. Этого не происходит сегодня, и часть причины заключается в том, что даже на спаде экономики не так уж трудно создать что-то, что приносит $3,000 в месяц. Если инвесторы перестанут выдавать чеки - кого это волнует?

Мы также видим признаки расхождения между основателями и инвесторами в отношении выхода из стартапов, которые мы спонсировали. Я говорил с одним из них недавно, они завалили раунд финансирования у инвесторов из-за каких-то пустяков, вроде некорректно заполненной формы - поверите вы или нет. Этот стартап идет к очевидному успеху - их трафик и график доходов выглядят как самолет, взмывающий ввысь. Итак, я спросил их - хотят ли они, чтобы я познакомил их с другими инвесторами. К моему удивлению, они отказались - они уже потратили четыре месяца, общаясь с инвесторами, и сейчас они стали намного счастливее, что больше им не придется этого делать. У них был друг, которого они хотели нанять на деньги инвесторов, но сейчас они отложили этот вопрос. Как бы то ни было, они чувствуют, что имеют достаточно денег на счете, чтобы достичь рентабельности. Чтобы быть уверенными, они переместились в более дешевое помещение. И в текущей экономике, я ручаюсь, у них очень хорошие карты.

Я обнаружил настрой “инвесторы больше не проблема” у нескольких основателей из нашего инкубатора, с которыми разговаривал недавно. Как минимум один стартап из последнего (летнего) цикла, может и не привлекать деньги инвесторов. Ticketstumbler стал прибыльным на наши инвестированные $15,000 и они надеются, что больше не нуждаются в деньгах. Это удивляет даже нас. Так как наш фонд основан на идее как можно более дешевого запуска стартапа, мы никогда не ожидали, что основатели могут вырастить успешные стартапы без привлечения дополнительных капиталов.

Если основатели решают, что венчурные капиталы больше не являются проблемой, это может быть плохо для венчурных фондов. Когда экономика снова встанет на рельсы через несколько лет и они снова будут готовы выписывать чеки, они могут обнаружить, что препдриниматели ушли.

Существует сообщество предпринимателей, так же как сообщество венчурных капиталистов. Они знают друг друга, и техники очень быстро распространяются среди них. Если один пробует язык программирования или нового хостинг-провайдера, и получает хорошие результаты, полгода спустя половина из них уже использует их. То же самое справедливо и для финансирования. Текущее поколение основателей хочет получать деньги от инвесторов, особенно от Sequoia, потому-что Ларри и Сергей получили деньги от венчурных фондов, особенно от Sequoia. Представьте, что будет с бизнесом этих фондов, если следующая горячая компания вообще не будет пользоваться финансированием от венчурных капиталистов.

Капиталисты считают, что они играют в игру с нулевой суммой (один из игроков выигрывает все, что проиграл другой). На самом деле, это не так. Если вы не смогли заключить сделку с фондом Benchmark, вы проиграли эту сделку, но индустрия капитала все равно выиграет. Если вы не заключили сделку с фондом Ничто, все капиталисты проиграли.

Этот кризис может отличаться от того, что пришел за крахом доткомов. В этот раз преприниматели могут продолжать запускать стартапы. И если они продолжат это делать, инвесторам придется продолжать выписывать чеки, иначе они могут стать неуместными.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Donate Unrestricted

Оригинал

Март 2021

Тайное проклятие некоммерческого мира - ограниченные пожертвования. Если вы не связаны с некоммерческими организациями, вы, возможно, никогда не слышали эту фразу. А если слышали, то она, скорее всего, заставила вас вздрогнуть.

Ограниченные пожертвования означают пожертвования, при которых донор ограничивает то, что можно сделать с деньгами. Это часто встречается при крупных пожертвованиях, возможно, по умолчанию. И все же это обычно плохая идея. Обычно способ, которым донор хочет потратить деньги, не тот, который выбрала бы некоммерческая организация. В противном случае не было бы необходимости ограничивать пожертвование. Но кто лучше понимает, куда нужно потратить деньги - некоммерческая организация или донор?

Если некоммерческая организация не лучше своих доноров понимает, куда нужно потратить деньги, значит, она некомпетентна, и вам вообще не следует делать ей пожертвования.

Это означает, что пожертвования с ограничениями по своей сути неоптимальны. Это либо пожертвование в плохую некоммерческую организацию, либо пожертвование на неправильные цели.

Из этого принципа есть пара исключений. Первое - это когда некоммерческая организация является зонтичной. Например, разумно сделать ограниченное пожертвование университету, потому что университет лишь номинально является отдельной некоммерческой организацией. Другое исключение - когда донор действительно знает столько же, сколько и некоммерческая организация, о том, куда нужно потратить деньги. Фонд Гейтса, например, имеет конкретные цели и часто делает ограниченные пожертвования отдельным некоммерческим организациям для их достижения. Но если вы сами не являетесь экспертом в данной области или не делаете пожертвования в зонтичную организацию, ваше пожертвование принесет больше пользы, если оно будет неограниченным.

Если ограниченные пожертвования приносят меньше пользы, чем неограниченные, почему доноры так часто их делают? Отчасти потому, что благотворительность - не единственный мотив доноров. Часто у них есть и другие мотивы - желание заявить о себе, создать хорошую рекламу [1], соблюсти нормативные акты или корпоративную политику. Многие доноры могут просто никогда не задумываться о различии между пожертвованиями с ограниченным и неограниченным доступом. Они могут считать, что пожертвование денег на какую-то конкретную цель - это просто способ пожертвования. И, честно говоря, некоммерческие организации не очень-то стараются отгонять подобные иллюзии. Они не могут себе этого позволить. Люди, управляющие некоммерческими организациями, почти всегда озабочены деньгами. Они не могут позволить себе разговаривать с крупными донорами.

Нельзя ожидать откровенности в таких асимметричных отношениях. Поэтому я скажу вам то, что некоммерческие организации хотели бы сказать вам. Если вы хотите пожертвовать некоммерческой организации, жертвуйте без ограничений. Если вы доверяете им тратить ваши деньги, доверьте им решать, как это делать.

Примечания

[1] К сожалению, пожертвования с ограничениями обычно вызывают большую огласку, чем пожертвования без ограничений. "Х жертвует деньги на строительство школы в Африке" не только интереснее, чем "Х жертвует деньги некоммерческой организации Y, чтобы Y потратил их по своему усмотрению", но и привлекает к Х больше внимания.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Do Things that Don't Scale

Оригинал Перевод

Июль 2013

Один из наиболее универсальных советов, которые мы даем в Y Combinator, это браться за сложную работу. Многие начинающие основатели верят, что стартапы или «взлетают» или нет. Вы создаете что-то, делаете это доступным, и, если вы придумали самую лучшую мышеловку, люди, как и было обещано, сами придут к вам. Или не придут, в таком случае у вас нет рынка. [1]

На самом деле стартапы взлетают, потому что основатели заставляют их взлетать. Существует лишь небольшое количество стартапов, которые выросли сами, поскольку обычно для их раскачки требуются определенные усилия. Здесь можно провести сравнение с заводной ручкой, которой комплектовались автомобили до появления электрических стартеров. Если двигатель заводили, он работал, однако запуск представлял собой отдельный трудоемкий процесс.

Привлечение клиентов

Самая распространенная сложная работа, за которую основатели должны браться на старте, это самостоятельное привлечение пользователей. Этим должны заниматься почти все стартапы. Нельзя ждать, когда пользователи к вам придут. Вы должны сами пойти и привести их.

Stripe – один из самых успешных стартапов, которые мы финансировали, и проблема, которую они решили, была неотложной. Если кому и можно было сидеть и ждать пользователей, так это Stripe. Однако в рамках Y Combinator этот проект известен своим агрессивным привлечением пользователей на ранней стадии.

Стартапы, которые создают что-то для других стартапов, имеют большой пул потенциальных клиентов других компаний, которые мы финансируем, и никто не воспользовался этим лучше, чем Stripe. В Y Combinator мы называем придуманный ими метод «установкой Коллисонов». Более робкие основатели спрашивают: «Не хотите ли попробовать нашу бета-версию?» и в случае положительного ответа говорят: «Отлично, мы пришлем вам ссылку». Но братья Коллисоны ждать не собирались. Как только кто-то соглашался попробовать Stripe, они говорили: «Отлично, а теперь дай-ка мне свой ноутбук» и сразу же производили установку.

Есть две причины, по которым основатели отказываются выходить в народ и привлекать пользователей индивидуально. Первая – это сочетание застенчивости и лени. Лучше сидеть дома и писать код, чем выйти и разговаривать с кучей незнакомцев и, вероятнее всего, получить отказ от большинства из них. Однако для успеха стартапа по меньшей мере один основатель (обычно исполнительный директор) должен потратить много времени на продажи и маркетинг. [2]

Вторая причина, по которой основатели игнорируют этот путь, это то, что конкретные цифры кажутся поначалу слишком маленькими. Крупные известные стартапы не могли так начинать, думают они. И делают ошибку, недооценивая силу совокупного роста. Мы просим каждый стартап измерять прогресс недельными темпами роста. Если у вас 100 пользователей, вам нужно получить еще 10 за следующую неделю, чтобы темпы роста составили 10% в неделю. И даже если 110 кажутся не намного лучше, чем 100, поддержав темпы роста на отметке 10% в неделю, вы удивитесь, какие большие цифры в итоге получите. Через год у вас будет 14000 пользователей, а через два – 2 миллиона.

Вы будете действовать совершенно по-другому, когда будете получать пользователей тысячами, и темпы роста постепенно замедлятся. Но если существует рынок, то обычно можно начать привлекать пользователей вручную и потом постепенно переключиться автоматизированные методы. [3]

Airbnb – классический пример этого метода. Рынок настолько сложно сдвинуть с мертвой точки, что сначала нужно быть готовыми к героическим подвигам. В случае Airbnb это было хождение по домам в Нью-Йорке, привлечение новых пользователей и помощь уже существующим. Я вспоминаю Airbnb во времена Y Combinator: вечно с сумками на колесах, потому что на ужины по вторникам они постоянно откуда-то прилетали.

Понимание хрупкости стартапа

Сейчас Airbnb кажется силой, которую невозможно остановить, однако в самом начале проект был настолько хрупким, что его успех или провал зависел от тех приблизительно 30 дней хождения по квартирам с целью индивидуального привлечения пользователей.

Изначальная хрупкость была присуща не только Airbnb. Почти все стартапы поначалу хрупкие. И это одна из главных вещей, которую неопытные основатели и инвесторы (а также журналисты и всезнайки на форумах) истолковывают неправильно, несознательно оценивая стартапы в зачаточной стадии по стандартам уже сформировавшихся стартапов. Это все равно что посмотреть на новорожденного и сказать: «Это крошечное создание никогда не сможет ничего достичь».

Нестрашно, если журналисты и всезнайки не верят в ваш стартап. Они всегда все понимают неправильно. Также нормально, если инвесторы не верят в ваш стартап, они изменят свое мнение, когда увидят ваш рост. Самое опасное, если вы сами не верите в свой стартап. Мне часто приходится подбадривать основателей, которые не видят полный потенциал того, что создают. Даже Билл Гейтс совершил такую ошибку. Он вернулся в Гарвард на осенний семестр после основания Microsoft. И хотя остался он там ненадолго, мог бы вообще не возвращаться, если бы понимал, что Microsoft станет пусть даже долей того, чем он стал. [4]

На ранней стадии стартапа следует спрашивать не «Завоюет ли компания мир?», а «Насколько крупной может стать компания, если ее основатели все сделают правильно?». А правильные шаги могут одновременно казаться трудоемкими и нелогичными. Microsoft не сильно впечатлял, когда это были всего лишь пару парней в Альбукерке, которые писали интерпретаторы Basic для рынка из нескольких тысяч «хоббистов» (как их тогда называли), однако, если оглянуться назад, это был оптимальный путь, который позволил компании занять доминирующую позицию на рынке программного обеспечения для персональных компьютеров. И я знаю, что Брайан Чески и Джо Геббия (основатели Airbnb) не думали, что находятся на пути к большому успеху, когда делали «профессиональные» снимки первых сдающихся квартир. Они просто пытались выжить. Но, как показало время, это тоже был верный путь, который позволил занять доминирующую позицию на огромном рынке.

Как находить пользователей для привлечения вручную? Если вы создаете что-то, что решает ваши собственные проблемы, тогда вам необходимо лишь искать подобных себе, что обычно довольно просто. В остальных случаях необходимо приложить более продуманные усилия и найти самый перспективный поток пользователей. Обычно можно получить первую группу пользователей, сделав сравнительно нецелевой запуск, а дальше пронаблюдать, кто проявит больше энтузиазма и искать подобных им. Например, Бен Зильберман заметил, что многие из первых пользователи Pinterest интересовались дизайном, поэтому для привлечения пользователей он посетил конференцию блогеров, пишущих о дизайне, и это отлично сработало. [5]

Удовольствие для пользователя

Необходимо делать все возможное не только для того, чтобы получить пользователей, но также чтобы они чувствовали себя счастливыми. Wufoo, например, посылали каждому новому пользователю написанное от руки письмо с благодарностью столько времени, сколько могли (получилось на удивление долго). Ваши первые пользователи должны чувствовать, что, зарегистрировавшись у вас, сделали правильный выбор. А вы в свою очередь должны находить новые способы их порадовать.

Почему нам приходится учить этому стартапы? Почему основатели не понимают этого сами? Я думаю, по трем причинам.

Во-первых, многие основатели стартапов прошли подготовку как разработчики, а работа с клиентами в такую подготовку не входит. От вас ожидают разработки чего-то надежного и прекрасного, а не раболепского внимания к каждому пользователю, как от продажника. Как ни странно, разработка противопоставляется наставничеству, и эта традиция возникла во времена, когда разработчики были менее влиятельными и стояли лишь во главе своей узкой области разработки, а не командовали парадом. Можно быть упрямым, если вы Скотти, но не Кирк.

Вторая причина, по которой основатели не уделяют должного внимания отдельно взятым клиентам, это опасения, что такая тактика не сработает. Когда основатели стартапов в зачаточной стадии выражают такое беспокойство, я объясняю, что в текущем состоянии им нечего терять. Может, если они приложат особые усилия, чтобы сделать существующих пользователей суперсчастливыми, в один прекрасный день пользователей станет так много, что они уже не смогут продолжать это делать. Было бы замечательно столкнуться с такой проблемой. И когда такое вдруг случится, вы поймете, что радовать пользователей проще, чем казалось. Частично потому, что обычно можно найти более простые способы, чем предполагалось изначально, а частично потому, что желание радовать пользователей к тому времени прочно войдет в вашу культуру.

Я никогда не видел стартап, который бы зашел в тупик из-за того, что слишком усердно пытался осчастливить своих первых пользователей.

Но самой главной причиной, по которой основатели не понимают, насколько внимательными они могли бы быть к своим пользователям, вероятно является то, что они сами никогда не испытывали такого внимания. Их стандарты работы с клиентами сформировались под влиянием компаний, клиентами которых они являются, а это в основном крупные компании. Тим Кук не посылает вам написанную от руки благодарность за покупку ноутбука. Он не может. А вы можете! Это одно из преимуществ маленькой компании: вы можете обеспечить уровень обслуживания, который не под силу обеспечить ни одной крупной компании. [6]

Как только вы поймете, что взаимодействие с пользователем не ограничивается существующими традициями, стоит подумать о том, как далеко вы можете зайти, пытаясь порадовать своих пользователей.

Опыт пользователя

Я пытался придумать словосочетание, которое бы передавало, насколько чрезмерным должно быть внимание к пользователю, и понял, что это уже сделал Стив Джобс: оно должно быть безумно великим (insanely great). Стив использовал слово «безумно» не как синоним слова «очень». Он в буквальном смысле имел в виду, что необходимо сконцентрироваться на качестве исполнения в такой степени, которая в повседневной жизни считалась бы паталогической.

Со всеми самыми успешными стартапами, которые мы финансировали, так и было, и это вероятно не удивляет потенциальных основателей. Что основатели-новички не понимают, так это во что превращает стремление к «безумно великому» зачаточный стартап. Когда Стив Джобс начал использовать это выражение, Apple уже был состоявшейся компанией. Стив имел ввиду Mac (включая его документацию и даже упаковку – такова природа одержимости), который должен был стать безумно великим в плане задумки и исполнения. Разработчикам это понять несложно. Это просто более бескомпромиссная версия разработки надежного и прекрасного продукта.

Основателям сложно понять (может Стиву самому было сложно это понять), что дает «безумно великое» в первые несколько месяцев жизни стартапа. Не продукт должен быть безумно великим, а user-experience ваших пользователей. Для большой компании продукт — доминирующая составляющая. Но вы можете и должны обеспечивать пользователям безумно великий опыт с ранним, незавершенным и несовершенным продуктом, компенсируя недоработки вниманием.

Возможно, это можно сделать, а нужно ли? Да. Чрезмерное внимание к первым пользователям – не просто допустимый метод стимуляции роста. Для большинства успешных стартапов – это необходимый элемент взаимосвязи, необходимой для получения хорошего продукта. Создание лучшей мышеловки (ловушки для клиентов) – не неделимая операция. Даже если вы начнете подобно самым успешным стартапам и создадите что-то, что нужно вам самим, первый ваш продукт никогда не будет достаточно правильным. Кроме областей, где ошибки стоят слишком много, часто лучше не настраиваться на совершенство с самого начала. Особенно это касается программного обеспечения: обычно лучше представить пользователям продукт, как только он будет иметь некоторую полезность, и далее посмотреть, что они будут с ним делать. Перфекционизм часто является оправданием затягивания, в любом случае первая модель пользователей всегда неточная, даже если выявляетесь одним из них. [7]

Отзывы, которые вы получаете, общаясь напрямую со своими первыми пользователями, будут самыми полезными. Став крупной компанией, вы будете вынуждены использовать фокус-группы и жалеть о том, что не можете прийти к своим пользователям домой или на работу и посмотреть, как они используют ваш продукт, как вы делали, когда этих пользователей было совсем мало.

Сдерживание пламени

Иногда правильным будет сконцентрироваться на очень узком рынке. Это подобно разжиганию костра: сначала вы разводите небольшой огонь и даете ему разгореться, а потом добавляете больше дров.

Именно так было с Facebook. Сначала он предназначался лишь для студентов Гарварда. В той форме его потенциальным рынком было лишь несколько тысяч человек, но, поскольку ресурс действительно удовлетворял их потребности, зарегистрировалась критическая масса. Далее на некоторое время к Гарварду добавились определенные колледжи. Когда я разговаривал с Марком Цукербергом в Школе стартапов, он отметил, что составление списка курсов для каждого колледжа было трудоемким занятием, но именно благодаря ему студенты чувствовали себя на сайте как дома.

Любой стартап, который можно описать как рынок, обычно начинается в каком-либо сегменте рынка, но это может работать и для других стартапов. Всегда стоит задуматься о том, существует ли сегмент рынка, где можно быстро набрать критическую массу пользователей. [8]

Большинство стартапов, которые используют стратегию сдерживания пламени, делают это несознательно. Они создают что-то для себя и своих друзей, которые становятся первыми клиентами, и только позже понимают, что могут предложить свой продукт более широкому рынку. Стратегия работает также хорошо при ее неосознанном применении. Однако самая большая опасность неосознанного применения этой модели лежит в наивном отказе от ее части. Например, если вы не создаете что-то для себя и своих друзей, или даже если создаете, но пришли из корпоративного мира, и ваши друзья не являются вашими первыми клиентами, вы больше не получаете идеальный первоначальный рынок на блюдечке с голубой каемочкой.

Среди компаний лучшими первыми клиентами обычно являются другие стартапы. Они более открыты новому по своей природе и, только начав работу, еще не успели сделать выбор по всем пунктам. Плюс, если они окажутся успешными и начнут быстро расти, вы будете расти вместе с ними. Одним из многих непредусмотренных преимущества модели Y Combinator (и особенно расширения Y Combinator) стало то, что B2B стартапы сейчас имеют под рукой мгновенный рынок из сотен других стартапов.

Путь Meraki

Стартапы аппаратного обеспечения могут поступать подобно Meraki. И хотя мы не финансировали Meraki, основателями были выпускники Роберта Морриса, поэтому мы знаем их историю. Они начали действительно со сложного: сами собирали свои роутеры.

Стартапы аппаратного обеспечения сталкиваются с препятствием, которое отсутствует на пути у программных проектов. Стоимость минимального заказа для отправки на завод обычно составляет несколько сотен тысяч долларов. Это может загнать вас в ловушку-22: без продукта невозможно обеспечить рост, необходимый для привлечения средств для производства продукта. Раньше, когда стартапы аппаратного обеспечения вынуждены были полагаться на деньги инвесторов, нужно было быть очень убедительным, чтобы преодолеть это препятствие. Возникновение краудфандинга (или точнее предварительных заказов) очень помогло. Но все равно я советую стартапам по возможности поступать как Meraki. Это сделали Pebble. Они собрали первые несколько сотен часов самостоятельно. Если бы не было этой стадии, они, наверное, не продали бы часов на 10 миллионов долларов, оказавшись на Kickstarter.

Как и чрезмерное внимание к первым клиентам, самостоятельное производство оказывается ценным для стартапов аппаратного обеспечения. Вы можете быстрее изменить дизайн, и вы узнаете то, чего другим образом не смогли бы узнать. Эрик Мигиковски из Pebble рассказал, что среди того, что он узнал, было «насколько важно иметь хорошие винты». Кто бы мог подумать?

Консультирование

Иногда мы советуем основателям B2B стартапов доводить внимание к клиентам до крайности: выбрать одного пользователя и действовать так, будто они консультанты, создающие что-то только для него одного. Первый пользователь служит формой для отлива, продолжайте ее корректировать, пока не будете идеально соответствовать его потребностям, так обычно можно получить то, чем захотят воспользоваться другие пользователи. Если даже их будет не много, вероятно существуют смежные рынки, где можно будет найти больше. Если вы можете найти одного пользователя, которому действительно что-то нужно, и будете работать над удовлетворением этой потребности, вы будете работать над тем, что нужно людям, именно это изначально должен делать стартап. [9]

Консультирование представляет собой типичный пример сложной работы. Оно (как и другие способы проявления внимания) безопасно, пока вы не получаете за это деньги. Именно здесь компании переступают черту. Пока вы являетесь продуктовой компанией, которая просто чересчур внимательна к клиенту, они вам благодарны, даже если вы не решаете все их проблемы. Но как только за эту внимательность вам начинают платить, от вас ожидают, что вы будете делать все.

Еще один подобный консультированию метод привлечения изначально неохотных пользователей – использование собственного ПО от их имени. Мы делали это в Viaweb. Когда мы общались с продавцами и спрашивали, хотели бы они использовать наше ПО для создания онлайн-магазинов, некоторые отвечали, что не хотели бы, но позволяли нам создавать такие онлайн-магазины для них. Поскольку мы были готовы на все для получения пользователей, мы делали это. Мы чувствовали себя довольно паршиво в то время. Вместо организации крупных стратегических партнерств в сфере электронной коммерции мы пытались продавать чемоданы, ручки и мужские рубашки. Сейчас мы понимаем, что тогда это было правильным занятием, потому что благодаря ему мы поняли, как бы чувствовали себя продавцы, используя наше ПО. Иногда обратная связь была почти мгновенной: создавая сайт какого-либо магазина, я понимал, что необходима функция, которой у нас нет, поэтому я тратил несколько часов на ее реализацию и продолжал строить сайт.

Работа вручную

Есть более крайний вариант, когда вы не просто используете свое ПО, а сами работаете в качество ПО. Имея лишь небольшое количество пользователей, иногда можно делать вручную то, что планируется автоматизировать позже. Это позволяет запуститься быстрее, и когда вы в конце концов будете автоматизировать процесс, вы будете точно знать, что делать, потому что самостоятельное выполнение этих действий обеспечит вам мышечную память.

Когда ручные компоненты кажутся пользователю программными, это начинает напоминать злую шутку. Например, когда Stripe раздавал «мгновенные» аккаунты своим первым пользователям, основатели просто вручную тайно регистрировали обычные аккаунты.

Некоторые стартапы на начальном этапе могут быть полностью ручными. Можно найти кого-то, перед кем стоит проблема, требующая решения, решить эту проблему вручную и продолжать это делать настолько долго, насколько это возможно, постепенно автоматизируя узкие места. Вас может немного пугать то, что проблемы пользователей решаются еще не автоматизированным способом, однако это не так страшно, как более распространенный случай наличия автоматической функции, которая еще не решает ничьи проблемы.

Отказ от громких запусков

Следует отметить одну начальную тактику, которая обычно не работает: громкий запуск. Я иногда встречаю основателей, которые верят, что стартапы представляют собой неуправляемые ракеты, а не пилотируемые самолеты, и что успеха можно добиться, только если запуск будет произведен с достаточной начальной скоростью. Они желают получить публикации сразу в 8 различных изданиях. И запуститься, конечно же, во вторник, потому что они где-то читали, что это лучший день для запуска.

Понять, насколько мало значат запуски, очень просто. Подумайте о каких-либо успешных стартапах. Сколько из их запусков вы помните? Все, для чего нужен запуск, это некоторая начальная база пользователей. Насколько хорошо пойдут дела через несколько месяцев зависит от того, насколько счастливыми вы сделаете этих пользователей и сколько их было. [10]

Так почему основатели думают, что запуск имеет значение? Это сочетание эгоизма и лени. Они думают, что то, что они создают, настолько великое, что каждый, кто про это услышит, сразу же зарегистрируется. Кроме того, работы будет существенно меньше, если можно будет получать пользователей, просто заявляя о своем существовании, а не привлекая каждого отдельно. Даже если вы действительно создаете что-то великое, получение пользователей всегда будет процессом постепенным отчасти потому, что великое обычно еще и новое, но в основном потому, что пользователям есть о чем думать кроме вашего продукта.

Партнерства также обычно не работают. Они не работают для стартапов в общем, но особенно не работают, если их используют для стимулирования роста. Распространенная ошибка неопытных основателей – вера в то, что партнерство с крупной компанией обеспечит крупный прорыв. Через шесть месяцев они все говорят одно и то же: работы оказалось намного больше, чем мы ожидали, а в итоге мы практически ничего от этого не получили. [11]

Недостаточно просто создать что-то экстраординарное с самого начала. С самого начала нужно приложить экстраординарные усилия. Любая стратегия, которая не предполагает усилий – ожидание громкого запуска для получения пользователей или крупного партнера – подозрительна в силу самого факта.

Векторный подход

Необходимость делать что-то пугающе трудоемкое в самом начале почти универсальна, поэтому возможно стоит перестать рассматривать идеи стартапов как скаляры. Вместо этого следует попробовать рассматривать их как сочетание того, что вы собираетесь создать, и сложной работы, которую вы собираетесь проделать, чтобы заставить компанию работать.

Такой подход к идеям стартапов может быть интересным, потому что теперь, когда есть два компонента, можно постараться творчески подойти как ко второму, так и к первому. Однако в большинстве случаев второй компонент будет тем, чем он обычно является: ручным привлечением пользователей и обеспечением им необыкновенно приятного опыта. Основная польза векторного подхода к стартапам – это напоминание основателям, что они должны усиленно работать в двух направлениях. [12]

В лучшем случае оба компонента вектора станут ценным вкладом в ДНК вашей компании: сложная работа, которую вы должны проделать на старте, это не неизбежное зло, а необратимые перемены к лучшему. Если вам приходится агрессивно привлекать пользователей, пока вы еще малы, вероятно, став крупными, вы не перестанете быть агрессивными. Если вам приходится производить собственное аппаратное обеспечение или использовать свое программное обеспечение от имени пользователей, вы научитесь тому, чему в другой ситуации не смогли бы научиться. И самое важное, если вам приходится тяжело работать, чтобы радовать пользователей, когда у вас их совсем немного, вы продолжите это делать, когда их число станет большим.

Примечания

[1] На самом деле Эмерсон никогда конкретно не упоминал мышеловки. Он писал: «Если у человека есть хорошее зерно, древесина, доски или свиньи на продажу или он может делать стулья, ножи, котлы или церковные органы лучше, чем кто-либо другой, к его дому будет вести широкая протоптанная дорога, даже если этот дом стоит в лесу».

[2] Спасибо Сэму Альтману за совет, я скажу прямо. Нет, вы не можете избежать занятия продажами, наняв кого-то, кто будет это делать за вас. Сначала вы сами должны заниматься продажами. Впоследствии можно будет нанять реального продажника, который вас заменит.

[3] Это работает потому, что, по мере того как вы растете, ваш размер помогает вам расти. Патрик Коллисон написал: «В какой-то момент произошла очень заметная перемена в самоощущении Stripe. Он перестал быть той глыбой, которую мы должны были толкать, и стал вагоном, который движется по инерции».

[4] Одним из более хитрых способов, которым Y Combinator может помочь основателям, является корректировка амбиций, потому что мы точно знаем, как выглядели многие успешные стартапы, когда только начинали.

[5] Если вы создаете что-то, для чего не можете собрать небольшую группу пользователей, за которыми сможете наблюдать (например, корпоративное ПО), и в сфере, в которой у вас нет связей, вам придется положиться на холодные звонки и рекомендации. Но стоит ли вообще браться за такую идею?

[6] Гарри Тэн отметил интересные ловушки, в которые попадают основатели на старте. Они настолько хотят казаться крупными, что имитируют даже недостатки крупных компаний, такие как безразличие к индивидуальным пользователям. Это кажется им более «профессиональным». На самом деле лучше смириться с фактом того, что вы малы, и использовать все преимущества этой ситуации.

[7] Ваша пользовательская модель почти никогда не может быть идеально точной, потому что потребности пользователей часто меняются в ответ на то, что вы для них создаете. Создайте для них компьютер, и им вдруг захочется работать на нем с электронными таблицами, потому что благодаря появлению вашего компьютера кто-то изобрел электронные таблицы.

[8] Если вам необходимо выбрать между группой, которая зарегистрируется быстрее всех, и группой, которая будет платить больше, обычно лучше выбрать первую, потому что вероятно эти люди станут вашими первыми клиентами. Они лучше повлияют на ваш продукт, и вам не придется тратить так много усилий на продажи. У них меньше денег, но вам и не нужно много, чтобы поддерживать целевые темпы роста на ранней стадии.

[9] Да, я могу представить случаи, когда можно в итоге работать над чем-то, что в действительности было нужно только одному пользователю. Но это обычно очевидно даже для неопытных основателей. Поэтому, если это не очевидно, создавая что-то для рынка из одного пользователя, не беспокойтесь об этом.

[10] Может существовать даже обратная зависимость между грандиозностью запуска и успехом. Единственные запуски, которые я помню, это такие знаменитые провалы, как Segway и Google Wave. Wave – особенно тревожный пример, так как я считаю, что изначально идея была великолепной, но частично ее убил слишком раздутый запуск.

[11] Google вырос на фоне Yahoo, но это не было партнерством. Yahoo был их клиентом.

[12] Это также напомнит основателям, что идея, второй компонент которой пустой (идея, где вы не можете ничего сделать, чтобы заставить ее работать, потому что не знаете, как найти пользователей, которых можно привлечь вручную) вероятно плохая идея, по крайней мере для этих основателей.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Early Work

Оригинал Перевод

Октябрь 2020

Что мешает нам делать работу на «отлично»? Прежде всего — страх облажаться. И это оправданный, вполне естественный страх. Даже создателям многих великих проектов на начальной стадии казалось, что они делают что-то отстойное. Ощутимый результат всегда требует усилий, и в первую очередь — усилия переступить через себя, когда кажется, что всё очень плохо. Но многие не справляются с этой задачей. Большинство даже не доходит до той стадии, когда уже есть чего стыдиться, — что уж говорить о дальнейшей работе. Все мы боимся начать.

А что, если б мы могли просто выключить этот страх налажать? Представьте, сколько крутых вещей можно было бы наворотить.

Встроен ли в нас механизм, который отключает тревогу? Думаю, да. Корни страха проросли ещё не так глубоко, чтобы нельзя было от них избавиться.

Создание чего-то нового — далеко не самая привычная вещь для людей. Человечество всегда что-то изобретало, но вплоть до последних нескольких веков технологический прогресс шёл так медленно, что был практически незаметен. История не требовала от нас устойчивых алгоритмов для оценки свежих идей, и поэтому мы никогда и не стремились обзавестись ими.

Цивилизация просто не накопила достаточно опыта работы с сырыми, но потенциально прорывными проектами. Мы не знаем, как на них реагировать. Поэтому оцениваем их по тем же лекалам, что и проекты, которые уже близки к завершению или изначально менее перспективны. Мы просто не можем понять, что прорывные идеи требуют особого к себе отношения.

Но обратные примеры уже есть. И именно они придают мне уверенность в том, что мы всё-таки способны должным образом относиться к инновационным проектам. Например, в этом смысле далеко вперёд ушла Кремниевая долина. Там никто не станет игнорировать приезжего незнакомца, который возится с какой-то странной идеей, как это произошло бы у него на родине. В долине понимают, чем это чревато.

Чтобы правильно оценить новую идею, нужно отнестись к ней как к вызову вашему воображению. Не просто занизить ожидания на начальном этапе, а полностью поменять полюсы восприятия: вместо поиска причин, по которым проект не выгорит, постараться найти способы заставить его работать. Именно так я поступаю, когда встречаюсь с людьми, предлагающими новые идеи. И у меня это неплохо получается (да, я много практиковался). Управлять Y Combinator — значит окунуться в мир нелепых идей от абсолютно незнакомых людей. Каждые полгода тебя закидывают тысячами предложений, которые приходится сортировать. При этом принцип степенного распределения никто не отменял — так что будет крайне болезненно, если вы в итоге пропустите ту самую иголку в стоге сена. Оптимизм становится необходимым качеством.

И я надеюсь, что со временем таким оптимизмом заразится настолько много людей, что он станет общепринятым алгоритмом, а не просто хитрым трюком, о котором знает лишь пара экспертов. В конце концов, это довольно прибыльная уловка, а значит, она может быстро стать популярной.

Конечно, отсутствие опыта — не единственная причина, по которой люди слишком сурово относятся к сырым (но, возможно, многообещающим) проектам. Они это делают, чтобы казаться умнее. И в области больших рисков, как в случае со стартапами, отвергая новую идею, ты с высокой вероятностью окажешься прав. Правда, не в том случае, когда пытаешься выстраивать ожидания, исходя из итоговой прибыли.

Есть и куда более удручающая причина, по которой новые идеи встречают отказом. Когда ты берёшься за что-то амбициозное, многие люди вокруг (сознательно или бессознательно) желают тебе провала. Их корёжит от одной мысли, что кто-то может преуспеть и оказаться выше. В некоторых странах это не просто порок отдельных личностей, а часть национальной культуры.

Воздержусь от заявлений, что в Кремниевой долине люди подавляют такие дурные порывы в силу своих высоких моральных качеств. [1] Люди из долины чаще готовы поверить в ваш успех, надеясь вырасти вместе с вами. У инвесторов этот стимул проявляется особенно чётко — они хотят, чтобы вы преуспели, потому что рассчитывают в результате стать богаче. Но и вне мира сделок можно встретить людей, которые будут заинтересованы в вашем успехе. Как минимум, они потом смогут всем рассказывать, что знали вас ещё совсем зелёным.

Да, возможно, та поддержка, которую новые проекты находят в Кремниевой долине, изначально была основана на личной выгоде каждого. Но со временем всё это трансформировалось в неподдельную доброжелательность. Там уже столько лет поддерживают стартапы, что в итоге благосклонность к ним стала культурной нормой. Какого-то другого отношения к новым проектам в Долине уже и не ожидаешь.

Нельзя исключать, что люди в Кремниевой долине слишком оптимистичны. Да, возможно, их легко может одурачить любой самозванец, как обычно пишут журналисты (а они далеко не оптимисты, мы знаем). Вот только в прессе обычно фигурирует один и тот же список «самозванцев». И список этот мало того что короткий, так еще и полон оговорок. [2]. А если взять в качестве критерия выручку, то, кажется, оптимизм Кремниевой долины очень даже обоснован. И раз уж такой подход работает, не сомневайтесь — он получит широкое распространение.

Конечно, новые идеи — это не только про стартапы. Страх облажаться сдерживает людей из самых разных сфер. Но опыт Долины показывает, насколько быстро человечество может взять за правило поддержку всего нового. А это, в свою очередь, доказывает, что привычка отвергать инновации засела в нас ещё не настолько глубоко, чтобы нельзя было от неё избавиться.

К несчастью, когда делаешь что-то новое, обычно сталкиваешься с силой, куда более могущественной, чем скепсис других людей. Имя этой силе — твой собственный скепсис. К своим проектам на ранней стадии люди и сами относятся чересчур строго. Как этого избежать?

Здесь-то и кроется главная проблема. Нельзя полностью избавиться от внутреннего страха сделать что-то отстойное. В конце концов, именно это чувство побуждает нас добиваться хорошего результата. Страх нужно всего лишь приглушить на время, как болеутоляющие временно снимают боль.

Благо, человечество уже разработало пару техник на этот случай. Годфри Харди, например, предлагает два способа в своей «Апологии математика»:

1. Хорошая работа делается отнюдь не «скромными» людьми. Одна из первых обязанностей профессора, преподающего любую науку, состоит в том, чтобы немного преувеличить важность своего предмета и своего участия в его развитии.

Когда переоцениваешь значимость собственной работы и при этом слишком сурово оцениваешь свои первые результаты, в итоге появляется шанс достичь баланса. Допустим, у вас есть задача, выполнив которую можно продвинуться на 20% к цели в виде $100. Но вам кажется, что этот шаг даст вам лишь 10% прогресса, а конечная прибыль при этом составит $200. В итоге факторы перекрывают друг друга и мы получаем корректную оценку затрат и ожиданий даже при изначально неверных составляющих.

Если верить Харди, немного самоуверенности ещё никому не мешало. Я и сам много раз убеждался, что самые успешные люди частенько грешат апломбом. На первый взгляд всё это звучит неубедительно, ведь всем ясно — нет ничего лучше, чем адекватная оценка собственных способностей. Разве заблуждение может оказаться преимуществом? В реальности всё обстоит именно так. Небольшой избыток самоуверенности действует как защита — и от скептицизма других, и от вашего собственного скепсиса.

Уметь закрывать глаза на незначительные недостатки — тоже важно. Если вы по природе снисходительный судья, то не страшно ошибиться в оценках сырого проекта по критериям готового. Сомневаюсь, что возможно культивировать такой подход, но чисто эмпирически это имеет все шансы на успех. Особенно когда речь идёт о молодых людях.

Страх первого этапа можно также преодолеть с помощью коллектива — окружить себя правильными людьми и встать вместе против ветра, превратив его в вихрь идей. Но мало собрать команду, которая будет всегда вас поддерживать. Такое отношение быстро обесценивается. Вам нужны те, кто быстро отличит гадкого утенка от прекрасного юного лебедя. Как правило, на такое способны лишь люди, работающие над собственными проектами. Именно поэтому университетские кафедры и исследовательские лаборатории работают так плодотворно. Разница в том, что вам не нужны для этого институты. Мыслящие люди собираются вместе естественным путем. Ускорить этот процесс можно, стараясь наладить контакт с подобными вам — авторами новых проектов и идей.

Есть и совершенно особенный тип коллег — учителя. Их задача как раз заключается в том, чтобы разглядеть многообещающую идею в зародыше и заставить довести её до конца. К сожалению, мало кто из учителей хорошо справляется с этой работой. Но если вам выпал шанс встретить настоящего наставника — берите его в свою команду. [3]

Кому-то может помочь обычная дисциплина: нужно просто сказать себе, что этот чертов начальный этап не может длиться вечно, — достаточно преодолеть его и не отчаиваться раньше времени. Но, как и в случае с другими советами из серии «нужно просто», всё намного сложнее, чем выглядит на словах. И чем мы старше, тем сложнее — ведь наши ожидания только растут. Но у взрослых людей здесь есть преимущество: они через всё это уже проходили, и не раз.

Возможно, полезным будет фокусироваться не на сегодняшнем дне, а на скорости изменений. Когда видишь, что результат трудов становится лучше, то уже не так переживаешь из-за неудач на первых порах. Конечно, чем быстрее темпы улучшений — тем лучше. Поэтому, если уж и начинать работать над чем-то с нуля, хорошо бы посвящать этому побольше времени. И здесь преимущество уже у молодых: свободного времени в юности, как правило, много.

Есть ещё довольно распространённый психологический трюк — поначалу отнестись к новой работе как к чему-то не слишком важному. Например, писать картину, говоря, что это просто набросок. Или засесть за разработку ПО, но действовать так, будто быстро придумываешь простой хакерский трюк. Тогда и ожидания от первых итогов у вас будут меньшими, и требования к ним — гораздо более низкими. А вот когда дело пойдёт — вы сможете превратить его в нечто большее. [4]

Неплохо в таком случае обходиться минимальными средствами, с помощью которых можно работать быстро и не тратить всю энергию в процессе. Например, гораздо проще убедить себя в том, что делаешь набросок, если рисуешь в скетчбуке, а не ваяешь скульптуру. Да и на примерный результат можно полюбоваться куда раньше. [5] [6]

Будет легче решиться на рискованный проект, если поставить перед собой цель просто научиться чему-то, а не выполнить боевую задачу. Даже если в конце всё накроется медным тазом, у вас останется ценный опыт. [7]

Лично для меня лучшей мотивацией остается любопытство. Мне нравится пробовать всё новое ради интереса. Даже Y Combinator начинался с этого. И когда я создавал язык программирования Bel — именно любопытство заставляло меня работать. Я так долго копался в различных диалектах языка Lisp, что мне просто стало интересно, в чём же его истинная природа. Куда меня приведет чистый аксиоматический метод?

Конечно, все эти психологические ловушки и попытки избежать разочарования от первых результатов проекта выглядят несколько странно. Мы всё время пытаемся обвести себя вокруг пальца и уловками заставить поверить во что-то эфемерное. Но это эфемерное в итоге оказывается реальностью. Никуда не годная на первый взгляд версия амбициозного проекта — это на самом деле едва ли не самое ценное, что есть в работе. Поэтому лучшим решением, возможно, будет просто научиться видеть это.

Можно изучать биографии людей, сделавших что-то стоящее для человечества. О чём они думали в самом начале пути? С чего начинали? Порой сложно найти ответы на эти вопросы, так как даже великие часто стыдятся своих ранних работ и не пытаются показывать их публике (и в этом они тоже ошибаются). Но когда стараешься восстановить точный карьерный путь известных творцов, часто замечаешь — их первые шаги на этом пути были лишь робкой поступью. [8]

Не исключено, что изучив достаточно подобных биографий, вы станете более справедливы к самим себе. Это даёт определенный иммунитет и от скепсиса других, и от собственных страхов. Начинаешь ценить первые труды по достоинству.

Забавно, но чтобы отучить себя от категоричных оценок, нужно понять, что наше отношение к сырым проектам — само по себе тоже сырое. Пытаться измерить всё одним мерилом — это и есть недоработанная «демоверсия» критического мышления. Но уже сейчас человечество эволюционирует в этом отношении, и очень скоро нам воздастся.

Примечания

[1] Это предположение может оказаться слишком осторожным. Есть исторические свидетельства, что в Сан-Франциско стекались люди особого типа, отличавшиеся от тех, кто селился, скажем, в Нью-Йорке.

[2] Фаворит таких списков — Theranos. И никто почему-то не хочет замечать, что среди акционеров этого стартапа не было ни одной компании из Кремниевой долины. Theranos облапошил журналистов, но не инвесторов Долины.

[3] Когда я был помоложе, то дважды ошибался в выборе учителя. Во-первых, я чаще смотрел на исследовательские работы профессоров, чем на их репутацию как педагогов. И, во-вторых, — я свято верил, что быть хорошим учителем значит просто уметь объяснять.

[4] CEO Stripe Патрик Коллисон отмечает, что крутые проекты часто минуют стадию работы над прототипом и рождаются из дуракаваляния:

1. Думаю, в природе халтурщиков скрыта некая сила — превращать поверхностные, грубые и сделанные спустя рукава наброски в стоящие вещи. «Немного странно, да? Мне просто интересно, как далеко можно зайти, валяя дурака». Мне и самому казалось, что YC — халтура именно такого рода.

[5] Мы переходим с аналоговых на цифровые медиа не из-за ПО как такового, а из-за возможности прилагать меньше усилий для создания чего-то нового.

[6] Разработчик игр Джон Кармак добавляет:

1. Ценность работы с простыми средствами без огромной пропасти между первым и последним этапом работы хорошо видна на примере модов видеоигр. Оригинальная игра Quake вышла во время золотой эпохи модов, потому что тогда всё было настолько простым в обращении, но сырым и топорным в техническом плане, что переделки официального геймплея на скорую руку получались не такими уж и далекими от оригинала. Так начались многие карьеры в геймдеве. Но позже качество коммерческой разработки ушло далеко вперед, и чтобы сделать успешный и популярный в среде геймеров мод на какую-либо игру, нужно было заниматься этим профессионально. Но с появлением игр вроде Minecraft и Roblox всё вновь резко изменилось. Там эстетика игрового мира настолько топорная, что на первый план вышли инновационные концепции игрового процесса. Теперь сырые моды отдельных авторов зачастую становятся успешнее, чем масштабные проекты, над которыми трудятся целые команды профессионалов.

[7] Физик Лиза Рэндалл советует относиться ко всему новому как к эксперименту. В экспериментальной науке нет такого понятия, как провал. Ты так или иначе получаешь новую информацию. Эксперимент — это когда ты сдаешься и переходишь к следующему опыту только исчерпав все варианты. А если еще остались возможности заставить эту штуку работать, — пойди и заставь!

[8] Специалист по нейросетям Майкл Нильсен отмечает, что интернет упростил нам задачу, потому что мы можем запросто увидеть первые проекты любого программиста, посмотреть первые клипы любого музыканта и т. д.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Earnestness

Оригинал Перевод

Декабрь 2020

Когда мы с Джессикой говорим о стартапах, мы пользуемся определенными словами и терминами. Самый высокий комплимент, который мы можем сделать основателям – назвать их серьёзными (earnest). Само по себе это качество не является гарантией успеха. Вы можете быть серьёзными, но неспособными к свершениям. Но когда основатели «внушительны»/formidable (еще один наш термин) и серьёзны/earnest, их невозможно остановить.

Кажется, что серьёзность намерений – это скучная добродетель викторианской эпохи. То, что на неё обращают внимание люди в Кремниевой долине, кажется анахронизмом. Почему же она так важна?

Когда вы называете кого-либо настроенным серьёзно, вы даете оценку мотивам этого человека. Серьёзность в намерениях значит, что человек делает что-то из благих побуждений и старается изо всех сил. Если представить, что мотивы – это векторы, то направление усилий и их величина будут верны. Впрочем, эти понятия связаны: когда люди делают что-то из благих побуждений, они стараются изо всех сил. [1]

Причина важности мотивов в Кремниевой долине заключается в том, что у многих они неправильные. Успешный стартап может сделать вас богатым и знаменитым, и многие стремятся запускать их именно по этим причинам. Вместо чего? Вместо интереса к решению проблемы. Именно в чистом интересе к решению проблемы заключается суть серьёзности намерений. [2]

Также серьёзность является отличительной чертой ботаников. В самом деле, когда человека называют «ботаником от мира X», люди имеют в виду, что он интересуется X из убеждений, а не потому что X крут или из него можно извлечь выгоду. Такие люди готовы ради X пожертвовать чем-то, что кажется крутым.

Подлинный интерес к чему-либо – очень мощный мотиватор, а для кого-то – самый мощный мотиватор из всех. [3] Именно это качество мы с Джессикой ищем в основателях. Впрочем, это качество может быть и уязвимостью. Вовлеченность может сдерживать вас. Серьёзность намерений не позволяет людям легко отделываться от насмешек и вести невозмутимо. Такие люди слишком вовлечены в то, чем они занимаются. Они обречены быть прямолинейными. В подростковом возрасте эти качества могут стать реальной слабостью, из-за которых человек может научиться отбиваться от насмешек и делать вид, что ему все равно. Но с годами это качество станет преимуществом.

Сейчас никого не удивляет, что дети, которые были ботаниками в старшей школе, впоследствии становятся боссами крутых ребят. Впрочем, люди неправильно понимают почему все происходит именно так. Дело не только в том, что ботаники умнее, они также более серьезно настроены. Когда задачи становятся сложнее тех искусственных, на которых вас учат в старшей школе, вовлеченность начинает играть роль.

Всегда ли вовлеченность имеет значение? Всегда ли побеждает самый серьезно настроенный? Нет, не всегда. Вероятно, серьёзность намерений и убеждения ничего не дадут в политике, криминале или некоторых видах бизнеса, похожих на криминал – азартных играх, страховом мошенничестве, патентном троллинге и прочих подобных. Также серьёзность не сыграет роли в академических областях, близких к лженауке. И, хоть я и не могу сказать наверняка, вероятно серьезность и искренность бесполезны в определенных жанрах комедии: наверное, можно быть абсолютно циничным, но при этом очень смешным.

Интересно, что подобно тому, как слово «ботаник» подразумевает искренность, слово «политика» подразумевает обратное. Кажется, что убежденность в своих намерениях мешает не только в реальной политике, но и в офисной или академической.

Глядя на список упомянутых сфер деятельности, можно увидеть очевидную закономерность, Я бы избегал всех этих работ как чумы (кроме, возможно, юмора). Эти рассуждения могут послужить эвристикой для выбора сферы деятельности и ответа на вопрос: насколько в этой сфере важен серьезный настрой? Сделать вывод можно исходя из того, сколько в этой сфере работает “ботаников”.

Наряду с «ботаником», с искренностью намерений ассоциируется и другое слово – «наивность». Искренность зачастую кажется наивной. Дело не только в том, что одни люди не разделяют мотивы других. Дело в том, что порой люди не до конца осознают факт существования некоторых мотивов. Или люди могут знать о них умом, но не разделять на уровне чувств, и вследствие этого забывать. [4]

Небольшая доля наивности будет влиять не только на ваши мотивы, но и на отношение к проблемам, над которыми вы работаете. Наивный оптимизм может компенсировать тот негатив, который вызывает быстрые изменения устоявшихся убеждений. Вы погружаетесь в какую-то проблему, спрашиваете себе: «а насколько сложным может быть ее решение?». Затем, когда вы ее решите, вы узнаете, что до недавнего времени эта проблема считалась неразрешимой.

Наивность – препятствие для людей, которые хотят казаться искушенными. Именно поэтому мнимые интеллектуалы не понимают того, о чем говорят и думают в Кремниевой долине. Таким людям опасно произносить слово «серьезность» вне пугающих цитат с тех пор, как Оскар Уайлд написал «Как важно быть серьезным» в 1895. И если начать вглядываться в разум Джессики Ливингстон, то именно это качество она ищет в основателях – серьезность намерений! Кто бы мог подумать? Журналисты в самом деле не могут поверить словам основателей стартапов, зарабатывающих кучу денег, когда они говорят, что основали свои компании с целью сделать мир лучше. Кажется, что эта ситуация просто создана для насмешек. Как эти люди могут быть настолько наивными, что они даже не осознают насколько неправдоподобно звучат их слова?

Впрочем, те, кто задают эти вопросы, не понимают, что они – риторические.

Конечно, многие основатели всего лишь притворяются. Особенно мелкие и те, которые скоро станут незначительными для рынка. Но притворяются далеко не все. Многих действительно интересует проблема, над которой они работают – зачастую для них вся суть работы заключается в процессе поиска решения.

Почему бы таким словам не быть правдивыми? Нам легко поверить в то, что люди могут искренне интересоваться историей, математикой или старыми автобусными билетами. Почему люди не могут так же интересоваться социальными сетями и беспилотными автомобилями? Если взглянуть на вопрос с этой стороны, то ответ кажется очевидным – интерес может быть искренним. Разве такой интерес не может быть мощным источником энергии, который придает людям сил и уверенности? Так бывает во всех областях.

Существует важный вопрос – почему в бизнесе существует это слепое пятно? Ответ на него очевиден, если вы знакомы с историей. На протяжении почти всей истории цивилизации, зарабатывать деньги было не очень интересно с интеллектуальной точки зрения. В доиндустриальные времена этот процесс был близок к грабежу (впрочем, этот подход до сих пор жив в некоторых отраслях, только вместо солдат теперь работают адвокаты).

С другой стороны, существуют и другие сферы бизнеса, работать в которых действительно интересно. Большую часть своего рабочего времени Генри Форд занимался решением технических задач, и в течение нескольких последних десятилетий эта тенденция наращивает обороты. Сейчас намного проще зарабатывать деньги, занимаясь тем, что вам интересно, чем 50 лет назад. И дело не в скорости роста стартапов, а в переменах, которые они представляют. Впрочем, интересность работы объясняет почему она выполняется столь быстро. [5]

Можете ли вы представить себе перемены, более важные чем перемены в отношениях между интеллектуальным интересом и деньгами? Эти две силы – одни из самых могущественных в мире. Думаю, что на моем веку они стали более согласованными. Разве можно не восхищаться, наблюдая за чем-то подобным в реальном времени?

Этот текст должен был быть посвящен серьезности, а я опять рассуждаю о стартапах. Думаю, что по крайней мере этот пост станет источником примеров ботаников в различных сферах вокруг нас.

Примечания

[1] Интересно, что существует множество способов не проявлять серьезность: остроумный цинизм, кажущаяся незапятнанность репутации, показательная добродетельность, равнодушие, закоренелость взглядов, снобизм, запугивание, потворство, корысть. Этот паттерн предполагает, что серьезность – это не абсолютная величина, а цель, которой в определенных разрезах можно не достичь.

Также я заметил, что этот список похож на перечень моделей поведения людей в Твиттере. Какими бы ни были социальные сети – они представляют собой каталоги способов не быть серьезными.

[2] Как и в любых других местах, люди в Кремниевой долине преследуют разные мотивы. Даже основатели, преимущественно мотивированные деньгами, обычно интересуются проблемами, которые они решают, а основателям, заинтересованных в проблемах, нравится идея обогащения. Впрочем, пропорции мотивации могут сильно отличаться.

Когда я говорю о «неправильных» мотивах, я не имею в виду, что они неверны с моральной точки зрения. Нет ничего неправильного в том, чтобы основать стартап с целью заработать денег. Я просто хочу сказать, что такие не стартапы не столь хороши.

[3] Вероятно, самым мощным мотиватором для большинства людей является семья. Но для некоторых интеллектуальное любопытство стоит на первом месте. В своей замечательной автобиографии Пол Халмос пишет, что для математиков их научная сфера превыше всего – включая семью. По крайней мере он подразумевает, что это справедливо в его случае.

[4] Проявлять наивность в Европе – куда большая социальная ошибка, чем в Америке. Возможно, это одна из тонких причин того, что там стартапы менее распространены. Культура основателей полностью противоречит изощренному цинизму.

Самая серьезная часть Европы – это Скандинавия. Неудивительно, что это регион с наибольшим количеством успешных стартапов на душу населения.

[5] Во многом бизнес заключается в тяжелых и нудных процессах. Даже работа профессора связана с этим. Было бы интересно собрать статистику о необходимости вовлекаться в сложные и затратные по времени процедуры на различных должностях, но я думаю, что таких меньше 30%

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

How to Be an Expert in a Changing World

Оригинал Перевод

Декабрь 2014

Если бы мир вокруг не менялся, наша уверенность в правильности своих убеждений возрастала бы с монотонным постоянством. Наши взгляды проходят проверку жизненным опытом, чем этого опыта больше (и чем он разнообразнее), тем меньше вероятность того, что они ошибочны. Многие люди полагают, что это действительно так. Такое отношение вполне оправданно, когда речь идет о взглядах на вещи, практически неизменны по своей сути, например, такие, как человеческая природа. Однако для изменчивых явлений, к которым можно отнести практически все остальное, вы уже не можете быть полностью уверены в своих взглядах.

Эксперты часто ошибаются в своих прогнозах просто потому, что они являются экспертами по более ранней версий мира.

Возможно ли избежать этого? Можете ли вы защитить себя от устаревших убеждений? В какой-то степени, да. Я провел почти десять лет, вкладывая в стартапы, которые находятся на ранних стадиях развития. Весьма любопытно, но мой опыт показывает, что, умение распознавать неактуальные идеи и есть тот навык, который может сделать из вас успешного стартап-инвестора.

Большинство по-настоящему хороших стартапов изначально выглядят ужасно. Нередко они лишь кажутся нам такими, просто потому что мир меняется, и изменения, которые в нем происходят превращают подобные плохие идеи в хорошие. Я провел много времени, изучая способы распознания идей, а приемы, которые я использовал могут быть применимы к отбору идей в целом.

Первый шаг – беззаветная вера в постоянство изменений. Люди, которые позволяют себе стать жертвами той самой монотонно возрастающей уверенности в своих убеждениях — это люди, которые молчаливо решили для себя, что мир, в котором мы живем, не меняется. Осознанно напоминая себе, что это не так, вы сразу же начинаете искать перемены.

Где не следует их искать? К сожалению, помимо в меру полезного обобщения о почти не меняющейся человеческой природе, сказать можно только, что перемены сложно предсказать. Да, звучит как одна большая тавтология, однако никогда не будет лишним напомнить: важные изменения обычно приходят оттуда, откуда их никто не ожидал.

Поэтому я даже не пытаюсь делать предсказания. Периодически, во время интервью меня просят сделать прогноз на будущее. В такие моменты я всегда испытываю трудности, потому что мне приходиться на лету придумывать какой-нибудь правдоподобный ответ, а чувствую я себя, как студент, который не подготовился к экзамену.[1] Однако в отличии от студента подготовиться мне мешает вовсе не лень. Все дело в том, что предположения о будущем так редко бывают верны, что они, обычно, не стоят тех дополнительных ограничений, которые они накладывают на образ мышления их автора. Попытки определить правильное направление следует прекратить, признав, вместо этого, что вы понятия не имеете, какое направление является правильным, и став гораздо более восприимчивым к ветру перемен.

Вообще, следить за развитием событий и пытаться угадать их ход — очень увлекательное занятие. Рабочие гипотезы ограничивают свободу вашей мысли, но тем не менее, они же могут стать для вас мотивирующим фактором, поэтому строить их — вполне приемлемо. Следует, однако, быть достаточно дисциплинированным и не давать вашим предположениям превратиться во что-то более серьезное. [2]

Я верю, что такая, пассивная модель работы годиться не только для оценки новых идей, но и для их создания. Новые идеи появляются не тогда, когда вы намеренно пытаетесь их придумать, а тогда, когда вы пытаетесь решить ту или иную проблему, не пренебрегая при этом необычными вариантами, которые в процессе поиска решения подсказывает вам интуиция.

Ветер перемен рождается бессознательно в умах специалистов той или иной области знаний. Если вы состоявшийся эксперт в определенной сфере деятельности, то для вас любой вопрос, не имеющий очевидного отношения к делу, любая странная идея, которые приходят вам на ум, достойны проверки уже в силу самого факта их возникновения.[3] Когда в рамках Y Combinator мы называем идею безумной — это комплимент, при этом, как правило, более похвальный чем просто "хорошая идея".

Инвесторы, вкладывающие в стартапы, имеют беспрецедентную мотивацию для смены изживших себя взглядов на новые. Сумев раньше других понять, что тот или иной, изначально безнадежный стартап, на самом деле таковым не является, они способны заработать огромное количество денег. Как бы то ни было, их мотивы лежат не только в финансовой плоскости. В процессе выбора, их убеждения проходят прямую проверку: когда стартапы приходят к инвестору, он должен сказать свое «да» или «нет», чтобы после этого, довольно быстро узнать, правильный ли выбор он сделал. Инвесторы, сказавшие «нет» Google (которых было несколько) будут помнить об этом до конца своих дней.

Вообще, любой человек, которому приходится в том или ином смысле, «делать ставки на идеи», а не просто комментировать их, имеет ту же мотивацию, что и инвестор. Возможность почувствовать ее есть и у вас, как и у любого другого комментатора. Вам лишь надо превратить свои комментарии в ставки, написав, например, о чем-либо так, чтобы написанное оставалось на всеобщем обозрений в течении длительного периода времени. Уже в процессе написания, вы сразу же заметите, что стали гораздо внимательнее относиться к тому, что вы пишите. В случайной беседе все было бы гораздо «проще».[4]

Другая хитрость, которая позволяет мне защищать себя от устаревших идей: я стараюсь с самого начала концентрировать свое внимание на людях, а не идеях. Предсказать характер будущих открытий сложно, но я однако, научился довольно хорошо определять то, какими должны быть люди, которые их совершат. Хорошие новые идеи появляются у людей, которые искренне в них верят, энергичны и имеют независимый образ мышления.

Делать ставку на людей, а не на идеи. Этот подход спасал меня бесчисленное множество раз. Мы, например, считали Airbnb плохой идеей, однако точно могли сказать, что его основатели были энергичны, настроены решительно и на все имели отличные от общепринятых взгляды (даже доходили в этом до крайностей). Поэтому мы решили на какое-то время отодвинуть свои сомнения в сторону и профинансировали их.

Есть и другая техника, которая, кажется мне вполне пригодной к применению в общем случае. Окружите себя такими людьми, которые создают новые идеи. Если вы хотите быстро определять, что ваши взгляды стали неактуальны, нет лучше способа, чем подружиться с людьми, чьи открытия сделают их такими.

Быть свободным от плена собственного профессионализма — задача, не простая сама по себе. С каждым разом она будет становиться все сложнее и сложнее, поскольку с течением времени изменения будут происходить все быстрее и быстрее. История эта стара как мир: изменения начали набирать обороты еще во времена палеолита. Идеи порождают идеи. Не думаю, что это когда-либо изменится. Хотя, откуда мне знать наверняка?

Примечания

[1] Обычно мне удается выкрутиться следующим образом: я рассказываю о настоящем, но рассказываю про такие предположения, о которых большинство людей еще не знает.

[2] Особенно если они становятся настолько известными, что люди начинают отождествлять их лично с вами. Необходимо крайне скептически относиться к убеждениям, в которые вы склонны верить и как только та или иная гипотеза становится связана с вашим именем, она почти наверняка попадает в эту категорию

[3] На практике, понятие "состоявшийся эксперт" не требует от человека получать признание в качестве эксперта со стороны других людей, поскольку оно в любом случае является запоздалым индикатором вашей способности оценивать идеи. Одного года упорной работы плюс проявление заинтересованности будет достаточно для большинства сфер человеческой деятельности.

[4] По моим эмпирическим наблюдениям, комментарии в таких местах, как, например, форумы и Twitter на практике работают так же, как и случайная беседа, несмотря на публичность и бессрочность их существования. Возможно, роль разделительной черты между серьезным обсуждением и случайной беседой играет наличие у вашего текста хорошо различаемого заголовка.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Equity Equation

Оригинал Перевод

Июль 2007

Инвестор готов дать вам деньги за некий процент вашего стартапа. Соглашаться? Вы вот-вот наймете своего первого сотрудника. Сколько акций ему пообещать?

Это одни из тех сложных вопросов, которые встают перед основателями. Но на это есть ответ:

1/(1 — n)

На что бы вы ни собирались обменять акции вашей компании, будь то наличные, или сотрудники, или акции другой компании — формула та же. Вам следует менять n процентов вашей компании в том случае, если в итоге оставшиеся у вас (100 — n)% больше, чем стоила компания до обмена.

Например, если инвестор хочет купить половину вашей компании, насколько эти инвестиции должны увеличить стоимость всей компании, чтобы вы остались при своем? Очевидно, стоимость должна увеличиться в двое: если вы продаете половину за что-то, удваивающее стоимость вашей компании, вы не останетесь в убытке. У вас останется половина, которая будет стоить как целое.

В общем, если n является той частью компании, которой вы жертвуете, сделка будет хорошей в том случае, если стоимость компании будет больше чем 1/(1 — n).

Например, венчурный фонд «Y Combinator» предлагает профондировать вас в обмен на 6% вашей компании. В этом случае n равняется 0.06 и 1/(1 — n) будет 1.064. Если мы увеличиваем итоговую стоимость на 10%, вы в выигрыше, т.к. оставшиеся у вас 0.94 стоят 0.94 х 1.1= 1.034. [1]

Это справедливое уравнение показывает нам, что, по крайней мере, в финансовом плане взять деньги у ведущей венчурной компании может быть отличным ходом. Грег Макаду (Greg Mcadoo) из «Sequoia» недавно сказал на обеде в «YC», что при самостоятельном инвестировании они обычно забирают 30% компании. 1/0.7 = 1.43, т.е. сделка будет стоящей, если они увеличат итоговую стоимость компании на 43%. Для стартапа средней руки это исключительно выгодная сделка. Возможность сказать, что их проинвестировала «Sequoia», даже если они и не получат никогда этих денег, увеличит перспективы стартапа больше чем на 43%.

Вообще сделки с фондом «Sequoia» так хороши именно тем, что он осознанно забирает малую часть компании. Они даже не пытаются получить рыночную стоимость за свои деньги; они ограничивают свои аппетиты, чтобы основатели могли чувствовать, что компания все еще принадлежит им.

Дело в том, что «Sequoia» получает около 6000 бизнес-планов в год, а вкладывает средства только в 20. Поэтому шанс оказаться в их числе — 1 к 300. Те, у которых это получилось, являются необычными стартапами.

Конечно, нужно учитывать и другие параметры при привлечении венчурного финансирования. Это никогда не бывает простым обменом денег на акции. Но все случалось именно так, то получить деньги от такой популярной компании было бы удачей.

Вы можете использовать ту же формулу при выделении акций сотрудникам, но в данном случае она работает по-другому. Если i равняется приблизительной стоимости вашей компании после найма дополнительного сотрудника, тогда они стоят такой n, при которой i = 1/(1 — n). Что значит n = (i — 1)/i.

Представим, что вас двое основателей, и вы хотите дополнительно нанять грамотного программиста, который настолько хорош, что вы чувствуете: «да, он увеличит общую стоимость вашей компании процентов на 20». Тогда: n = (1.2 — 1)/1.2 = 1.167. Получается, вы ничего не потеряете, если отдадите ему 16.7% вашей компании.

Это не значит, что нужно отдавать ему точно 16,7% компании. Возможность стать акционером не является единственным преимуществом, ведь еще есть зарплата, да и другие издержки, которые вы будете нести в связи с наймом сотрудника. Так что если даже в целом вы не проиграете, то нет причин сразу так поступать.

Я думаю, можно учесть зарплату и другие издержки в этой формуле, умножив годовую величину на 1.5. Большинство стартапов либо быстро растут, либо умирают. В последнем случае вам вообще не придется ему платить, а в первом вы заплатите ему зарплату исходя из стоимости компании через год, которая, скорее всего, будет в 3 раза больше. [2]

Сколько дополнительной маржи должно быть у компании в качестве «энергии активации» сделки? Так как это, в сущности, дает компании преимущество при найме сотрудников: если рынок оценит вашу привлекательность, вы сможете требовать большего.

Разберем пример. Компания хочет получить 50% «прибыли» от нового вышеупомянутого сотрудника. Тогда отнимаем треть от 16.7% и получаем 11.1%, его «розничную» цену. Допустим, со временем он будет стоить 60 тыс. долл. в год, из-за зарплаты и прочих издержек умножаем на 1.5 = 90 тыс. долл., т.е. 4.5%. 11.1% — 4.5% = предложение 6,6%.

Кстати, обратите внимание, что первым сотрудникам стоит брать небольшую зарплату. Это позволит получить им больше акций компании.

Конечно же, эти расчеты в определенной степени являются игрой. И я не призываю раздавать акции компании, строго следуя этой формуле. Часто вам придется действовать наугад. Но, по крайней мере, вы будете знать в каких пределах. Теперь выбирая число, следуя собственной интуиции или из типичной таблицы выплат какой-нибудь венчурной компании, вы сможете проанализировать его.

Формулу 1/(1 — n) можно использовать и в более широком смысле — когда бы вам не приходилось принимать решение в вопросах акционерного капитала компании для проверки их на целесообразность. Вы всегда должны чувствовать себя богаче после размена акций компании. Если же после продажи стоимость вашей собственной части не подорожает настолько, чтобы вы остались при своем, вам не следует (не следовало) этого делать.

Примечания

[1] Вот почему мы не можем поверить в то, что кто-то счел сделку с «Y Combinator» плохой. Неужели кто-то и вправду считает нас настолько бесполезными, что мы не сможем увеличить потенциал стартапа на 6,4% за три месяца?

[2] Очевидный выбор для оценки вашей компании — пост-инвестиционная оценка стоимости компании, после получения последнего транша инвестиций. Вероятно, это выльется в недооцененность вашей компании, потому что а) несмотря на то что, вам только передали последний транш, компания предположительно стоит больше и б) оценка на первоначальных этапах финансирования обычно отражает другое участие инвесторов.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Age of the Essay

Оригинал Перевод

Сентябрь 2004

Помните, какие сочинения вам приходилось писать в школе? Тема, вводный параграф, тезисы, заключение. Заключение утверждало, к примеру, что герой Ахаб в романе "Моби Дик" уподоблялся Христу.

Н-да. Так вот, я намереваюсь описать другую сторону медали: что такое на самом деле сочинение, и как его следует писать. Или, по меньшей мере, как лично я пишу мои эссе.

Различия

Самое очевидное отличие настоящих эссе от школьных сочинений в том, что тематика истинных эссе не ограничивается литературой. Конечно, школа должна обучать письму. Однако вследствие ряда исторических случайностей обучение письменной речи стало неразрывно связано с изучением художественной литературы. И теперь школьники во всех концах страны пишут не о том, как бейсбольная команда на маленьком бюджете могла бы соревноваться с лидирующей командой "Янки", или о роли цвета в моде, или о составляющих вкусного десерта, а о символизме в романах Дикенса.

В результате сама идея написания сочинений выглядит занудной и бессмысленной. Кого волнует вопрос символизма у Дикенса? Самому Дикенсу было бы интереснее читать сочинение о цвете или о бейсболе.

Как же дело к этому пришло? Для ответа нам придется вернуться почти на тысячу лет назад. Около 1100 года Европа наконец-то начала переводить дух после столетий хаоса, и как только люди смогли себе позволить роскошь любопытства, они открыли для себя то, что мы называем античным классицизмом. Эффект был подобен приземлению инопланетян. Те ранние цивилизации были настолько более высоко развиты, что на протяжении нескольких последующих веков труды европейских ученых складывались в основном из переваривания классических познаний.

В этот период изучение античных источников приобрело высокий престиж; это занятие определяло сущность научного труда. По мере развития европейской научной мысли важность этого подхода постепенно снизилась. К 1350 году желающие изучать науки могли найти лучших учителей-современников, чем Аристотель был в свою эпоху. [1] Однако учебные заведения меняются медленнее, чем научные круги. В 19 веке изучение античных источников все еще было основной составляющей учебной программы.

Назревал естественный вопрос: если изучение античных текстов является уважаемым направлением научных исследований, то почему бы не изучать и современную литературу? Ответ имеется: корни исследования классицизма шли от этакой интеллектуальной археологии, в которой не было необходимости в случае современных авторов. По понятным причинам никто не желал дать такой ответ, ведущий к неприятным выводам: раз археологические труды были почти завершены, то само по себе изучение классицизма являлось если не напрасной тратой времени, то уж точно работой над проблемами низкой значимости.

И так началось изучение современной литературы. На первых порах ему оказывали немалое сопротивление. Первые университетские курсы по английской литературе были введены в вузах новой волны, в особенности в США. Дартмут, университет Вермонта, Амхерст и университетский колледж в Лондоне преподавали английскую литературу в 1820-х годах.

Но в Гарварде не было профессора английской литературы до 1876 года, а в Оксфорде - до 1885. (В Оксфорде кафедра китайского языка появилась раньше, чем английского!) [2]

Перемена общественного мнения, по меньшей мере в США, произошла под влиянием идеи о том, что университетские профессора должны вести научные исследования вдобавок к преподаванию. Эта идея (вместе с концепцией докторской степени, кафедры и вообще устройства современного университета) была заимствована из Германии в конце 19 века. Начиная с университета Джона Хопкинса в 1876 году, новая модель вуза быстро приобрела распространение.

Одной из жертв новой системы стало сочинительство. Вузы с давних пор обучали навыкам письменной речи. Но как проводить исследования по письму? Профессора, преподававшие математику, могли разрабатывать новые темы в математической науке, профессора истории могли заняться написанием научных работ по истории, но что было делать профессорам реторики и письма? Что им следует исследовать? Самой подходящей областью казалась английская литература. [3]

Таким образом в конце 19 века профессора английского языка и литературы унаследовали обязанности обучения студентов письменной речи. Недостатков в этом было два: (а) эксперту в области литературы совсем не обязательно быть хорошим писателем, равно как и специалисту по истории искусств не требуется быть хорошим художником, и (б) тематика сочинений теперь тяготела к художественной литературе, поскольку она была основным предметом интереса профессоров.

Школы подражают университетам. Семена наших страданий над сочинениями в старших классах были посеяны в 1892 году, когда Ассоциация по Национальному Образованию [США] "дала формальную рекомендацию объединения литературы и письма в одном школьном предмете для старших классов". [4] Обучение письменной речи влилось в предмет "английского языка" со странным побочным эффектом: старшеклассникам теперь приходилось писать сочинения об английской литературе, имитируя, сами того не подозревая, журнальные публикации профессоров английского языка давностью в несколько десятилетий.

Неудивительно, что сочинения кажутся школьникам бесполезным занятием, ведь теперь мы трижды удалены от реальной работы: студенты имитируют профессоров английского языка, которые имитируют ученых-классицистов, которые в свою очередь являлись наследниками традиции, основанной на трудах, какие были востребованы и захватывающе интересны... 700 лет назад.

Не аргумент

Другое крупное различие между настоящим эссе и тем, что нам приходилось писать в школе, состоит в том, что эссе в подлинном смысле слова не выбирает позицию и не защищает ее. Принцип выбора сторон и аргументации своего выбора, как и идея написания сочинений на литературные темы, оказывается очередным пережитком с давно забытыми корнями.

Люди часто ошибочно полагают, что средневековые университеты были по большей части духовными семинариями. На самом деле они больше походили на школы юриспруденции. И традиционно юристы обучаются как адвокаты, готовые принять любую сторону в споре и выстроить для нее серьезную защиту. Было ли это причиной или следствием, теперь неважно, но этот подход стал основополагающим в ранних университетах. Изучение реторики, искусства спора и аргументации, составляло треть программы для студентов. [5] После лекций обсуждение проходило чаще всего в форме диспута, что сохранено по сей день, хотя бы номинально, в виде защиты диссертации. Большинство англоязычных людей используют слова "тезис" и "диссертация" как взаимозаменяющие, но первоначально тезис представлял собой выбранную позицию, а диссертация включала в себя аргументы в пользу этого тезиса.

Защита позиции может быть необходима в легальном диспуте, но это далеко не лучший способ выяснить правду, в чем юристы, я уверен, со мною согласятся. Истинная проблема состоит в том, что при этом подходе невозможно изменить сущность вопроса.

Тем не менее вокруг этого принципа построена вся идея школьных сочинений. Вводное предложение - это ваш тезис, заранее выбранная позиция по отношению к теме; каждый аргументирующий параграф - удар по противнику; а заключение - хмм, что же такое заключение? У меня на этот счете не было уверенности еще в школе. Вроде бы от нас ожидали повторения того, что мы уже сказали в первом параграфе, но другими словами, чтобы никто не догадался. Ради чего, казалось бы? Но если понять происхождение такого рода "сочинений", то становится ясно, зачем нужно заключение. Это ваше заключительное обращение к жюри присяжных.

Хорошая проза должна быть убедительной, бесспорно, но убедительной оттого, что вы нашли правильные ответы на вопросы, а не благодаря хитрой аргументации. Когда я прошу друзей взглянуть на черновик эссе, мне интересны два момента: какие части им скучно читать, и какие выглядят неубедительно. Скучные отрывки обычно можно поправить путем удаления. Но я не пытаюсь выправить неубедительные куски, добавляя хитроумные аргументы; я их переосмысливаю в разговоре.

Должно быть, по меньшей мере, я что-то плохо объяснил. Если так, то разговор меня вынудит найти более ясное объяснение, которое я потом могу включить в эссе; чаще всего мне приходится менять не только формулировку, но и смысл. Быть убедительным для меня не самоцель. Умного читателя убедит только правда, так что если мои слова убеждают интеллектуальную аудиторию, значит, я близок к правде.

Проза, задающаяся целью убедить читателя, вполне может быть достойной (или хотя бы неизбежной) литературной формой, но приравнивать такую прозу к эссе было бы исторически неверно. Эссе - это нечто иное.

Попытка

Чтобы понять, что такое истинное эссе, нам вновь придется обратиться к истории, хотя на сей раз не так далеко в прошлое - к Мишелю Монтень, опубликовавшему в 1580 году собрание работ, названных им "эссе". Его труды резко отличались от того, чем занимаются юристы, и это отличие отражено в термине. Французский глагол "essayer" означает "пытаться", а "essai" - это попытка. Эссе пишется ради того, чтобы попытаться что-то понять.

Что понять? Этого вы пока не знаете, а потому не можете начать с тезиса, ибо его у вас нет и может никогда не быть. Эссе начинается не с законченной мысли, а с вопроса. В истинном эссе вы не станете выбирать позицию, а потом ее защищать. Вы видите приотворенную дверь, распахиваете ее и входите, дабы увидеть, что же там за нею.

Если ваша задача - в чем-то разобраться, зачем вообще нужно что-то писать? Почему бы просто не сесть и не подумать? Ага, в том-то и заключается великое открытие Монтаньи. Выражая идеи, вы помогаете им формироваться. Не то слово - помогаете; подавляющая часть моих эссе состоит из мыслей, пришедших мне в голову после того, как я начал писать эссе. Именно поэтому я их и пишу.

В школьных сочинениях, в теории, вы всего лишь объясняете свои идеи читателю. В подлинном эссе вы пишете для себя, вы думаете вслух.

Но это не совсем так. Подобно тому, как ожидание гостей мотивирует вас прибрать в доме, написание чего-то, что другие люди будут читать, заставляет вас хорошо подумать. Получается, аудитория важна. Когда я пишу исключительно для себя, получается не очень-то хорошо. Такие сочинения чахнут. Если я сталкиваюсь с затруднениями, то приписываю пару туманных вопросов, бросаю эту затею и иду пить чай.

Многие опубликованные эссе точно так же заканчиваются ничем; особенно те, что пишутся штатными сотрудниками публицистических журналов. Нештатные писатели обычно поставляют статьи с ярко выраженным мнением, где защищают избранную позицию и быстро приходят к возбуждающему читательский интерес (и предсказуемому) заключению. Штатных же сотрудников положение обязывает производить нечто "сбалансированное". Раз они пишут для популярного журнала, то начинают свои статьи с наиболее противоречивых, взрывчатоопасных вопросов, от которых (поскольку они пишут для популярного журнала!) тут же в ужасе отпрянут. Аборты: за или против? Эта группа говорит одно. Та утверждает другое. Ясно одно: это очень непростой вопрос. (Но не злитесь на нас - мы же никаких выводов не сделали.)

Река

Одной постановки вопроса недостаточно - в эссе следует предложить ответы. Конечно, это не всегда происходит; иногда начинаешь с многообещающего вопроса, но ни к чему не приходишь. Только подобные эссе не надо публиковать, они как эксперименты, не принесшие значимых результатов. Опубликованное эссе должно сообщить читателю что-то такое, чего он сам не знал.

А вот что конкретно вы сообщите читателю - это неважно, только бы было интересным. Мои эссе иногда обвиняют в бессвязности. В прозе с целью защиты избранной позиции это было бы изъяном. Там вы не занимаетесь правдоискательством, вы уже знаете, куда направляетесь, и хотите прибыть прямо к месту назначения, сминая препятствия на своем пути и перебираясь через болота на авось. Но в эссе у вас иная задача, эссе как раз должно заключать в себе поиски правды. Полное отсутствие бессвязности было бы подозрительным.

[Прим. перев.: в английском языке идея бессвязности, перескакивания с одной темы на другую, а также извилистости, выражается глаголом "meander".] "Meander" (другое название Мендерес) - это река в Турции. Как можно того ожидать, она изгибается как только можно. Но это не потехи ради; русло этой реки представляет собой наиболее экономичный путь к морю. [6]

Алгоритм течения реки весьма прост: шаг за шагом, течь вниз. Для писателя-эссеиста это означает "течь интересно". Из всех возможных направлений мысли следует выбирать самое интересное. Да, человек - не река, ему довольно трудно совсем не заглядывать вперед; я всегда знаю в общем и целом, о чем хочу написать. Однако конкретные выводы мне заранее не известны, я пускаю идеи на самотек и позволяю им принять нужную форму от одного параграфа к другому.

Такой подход не всегда срабатывает. Иногда можно наткнуться на стену - и с реками такое бывает. Тогда я поступаю точно так же, как река: поворачиваю вспять. При написании этого эссе в какой-то момент я обнаружил, что в текущем направлении у меня больше не осталось идей. Мне пришлось вернуться на семь параграфов назад и начать снова в ином русле.

В своей основе эссе - это поток мысли, но очищенный от мусора, так же как и литературный диалог - подчищенная разговорная речь. Настоящая мысль, как настоящая беседа, полна фальшстартов, и читать ее в подлиннике было бы утомительно. Автор должен вырезать излишки и заполнить пробелы в выражении мысли, как иллюстратор, раскрашивающий карандашный набросок. Но не меняйте слишком многое, чтобы не потерять спонтанность оригинала.

Если баланса не достичь, то пусть лучше река перевесит. Эссе - это не энциклопедия, которую читатель листает в поисках специфического ответа и чувствует себя обманутым, если ответ не найден. Я с гораздо большим удовольствием прочту эссе, которое поток мысли унес в неожиданном, но интересном направлении, чем сочинение, покорно прошествовавшее по заранее заданному маршруту.

Сюрприз

Что людям интересно? Мне интересно то, что неожиданно. Пользовательские интерфейсы, по словам Джеффри Джеймса, должны придерживаться принципа наименьшей неожиданности. Если кнопка выглядит так, будто ее нажатие остановит машину, то пусть это будет кнопка для остановки, а не ускорения. В эссе следует добиваться противоположного эффекта - чем больше сюрпризов, тем лучше.

Я долгое время боялся летать самолетом и путешествовал только косвенно, через чужой опыт. Когда друзья возвращались из поездок в дальние края, я их расспрашивал об увиденном не только из вежливости, я действительно хотел знать. И я обнаружил, что лучший способ получить от них сведения - спросить о том, что их удивило. Что в чужих местах не соответствовало их ожиданиям? Это исключительно полезный вопрос. Его можно задать самым ненаблюдательным людям, и в ответ они выдадут информацию, о владении которой они сами не подозревали.

Сюрпризы - это не просто вещи, о которых вы не знали, они противоречат вашим текущим (возможно, неверным) представлениям. Таким образом, сюрпризы - самые что ни на есть полезные из всех познаваемых фактов. Они как еда, которая не только является здоровой пищей, но и выступает противоядием ко всем уже съеденным нездоровым блюдам.

Как можно обнаружить сюрпризы? Ааа, в этом кроется половина труда по написанию эссе. (Вторая половина - толковое выражение своих мыслей.) Весь секрет в том, чтобы поставить себя на место читателя. Пишите только о предметах, которые вы хорошо обдумали. И если какая-то идея удивит вас, то есть человека, хорошо знакомого с темой, то и для большинства читателей эта идея станет сюрпризом.

К примеру, в недавнем эссе я отметил, что качество компьютерных программистов можно оценить только в процессе работы с ними, и следовательно, никто не знает, кто же является наилучшими из всех программистов. Я сам этого не осознавал, когда начал писать то эссе, и даже теперь нахожу идею немного странной. Это именно то, что вам нужно. Для написания эссе требуются два ингредиента: несколько тем, над которыми вы как следует подумали, и определенная способность вынюхивать неожиданности.

О каких вопросах можно думать? Я бы сказал, это не имеет значения, ведь что угодно может быть интересным, если внимательно посмотреть. Возможное исключение - предметы, из которых нарочно изъяли все отклонения; например, работа в ресторанах быстрого питания. Оглядываясь назад, было ли что-нибудь интересное в моей работе в мороженице Баскин-Роббинс? Ну, важность цвета для покупателей была любопытным наблюдением. Дети определенного возраста зачастую покажут пальцем на контейнер с мороженым и объявят, что они хотят желтое. Какое именно - французская ваниль или лимон? Они на вас просто тупо посмотрят. Они хотели желтое. А еще помню загадку непреходящей привлекательности сорта "пралине со сливками". (Теперь я думаю, что весь секрет был в соли.) И разница между поведением отцов и матерей, покупающих мороженое детям: отцы вели себя как благосклонные короли, проявляющие щедрость к подданным, а матери измотанно поддавались давлению со стороны отпрысков. Видите, даже в ресторанах быстрого питания есть пища для ума.

Надо сказать, что я не заметил всех этих особенностей в то время, когда события происходили. В возрасте шестнадцати лет я был примерно так же наблюдателен, как валун. Теперь я больше могу увидеть в обрывках воспоминаний о тех временах, чем в сами моменты, когда события случались вживую у меня на глазах.

Наблюдение

Значит, способность вынюхивать неожиданное не является врожденной, этому можно обучиться. Но как?

В какой-то степени это ничем не отличается от изучения истории. Когда впервые читаешь учебник истории, это лишь вихрь имен и дат. Ничего не запоминается. Но чем больше узнаешь, тем больше возникает крючков, которыми факты друг за друга цепляются, и в итоге объем познаний возрастает, как говорится, экспоненциально. Если помнишь, что норманские племена покорили Англию в 1066 году, то заинтересуешься, услышав, что другие норманны покорили южную Италию приблизительно в тот же период. А тогда задумаешься о Нормандии и сделаешь заметку, узнав из другой книги, что норманны на территории современной Франции были не из тех племен, что пришли туда после распада Римской империи, а из викингов ("норманн" = "северный человек"), которые туда прибыли четырьмя столетиями позже в 911 году. Если знаешь это, то легче запомнить, что город Дублин тоже был основан викингами в 840-х годах. И так далее, и тому подобное, возведенное в квадрат.

Накопление сюрпризов происходит подобным же образом. Чем больше аномалий повидал, тем проще заметить новые. Что означает, как ни странно, что с возрастом жизнь должна становиться все более удивительной. Когда я был маленьким, то думал, что взрослым известны ответы на любые вопросы. Получается наоборот - это детям известны все ответы! Только они все неправильные.

В отношении сюрпризов богатые продолжают богатеть. Но (как и в отношении богатства) существуют умственные привычки, помогающие осуществлению процесса. Полезно иметь привычку задавать вопросы, особенно те, что начинаются с "почему". Но только не случайным образом, как трехлетние малыши спрашивают "почему", ведь вопросам нет числа. Как отобрать плодотворные?

Лично мне бывает полезно спрашивать о вещах, которые кажутся странными или неправильными. Например, почему есть связь между юмором и несчастьем? Почему нам бывает смешно, когда герой (даже тот, что нам нравится) поскальзывается на банановой кожуре? За этим вопросом наверняка кроется целое эссе, полное сюрпризов.

Если хочешь замечать странные вещи, в этом помогает здоровая доля скептицизма. Я принимаю за аксиому то, что мы достигаем всего 1% наших возможностей. Такое убеждение выступает противовесом правилу, которое нам вбивают в голову в детстве: вещи обстоят так, как обстоят, потому что иначе и быть не может. Например, с кем бы я ни говорил в процессе написания этого эссе, все в душе полагали, что уроки английского языка и литературы были бессмысленным занятием. Однако ни у кого из нас в свое время не хватило духу высказать мысль о том, что подход к обучению был на самом деле ошибочным. Мы все думали, что чего-то не допонимали.

Интуиция мне подсказывает, что следует присматриваться к вещам, которые кажутся не просто странными и неправильными, а странными в смешной манере. Мне всегда приятно, когда кто-то смеется, читая черновик эссе. Почему? Моя цель - хорошие идеи. Почему хорошие идеи должны быть забавными? Возможно, они связаны моментом неожиданности. Сюрпризы заставляют нас рассмеяться, потому их стоит выискивать.

Я делаю записи в блокноте о вещах, которые меня удивляют. Получается так, что я их никогда не перечитываю и напрямую не использую в эссе, но позже я воспроизвожу те же идеи. Так что ценность блокнотов может быть в том, что записывание на бумаге оставляет отпечаток мысли и в мозгу.

Людям, старающимся выглядеть "круто", будет сложнее замечать и накапливать сюрпризы. Удивление подразумевает ошибку. А сущность крутизны, как вам разъяснит любой четырнадцатилетний подросток, - это "nil admirari" (ничему не удивляться). Если допустил ошибку, много над этим не раздумывай, веди себя как ни в чем не бывало, авось никто не заметит.

Один из методов достижения крутизны - избежание ситуаций, где велик шанс глупо выглядеть из-за неопытности. Если хочешь обнаружить сюрпризы, следует себя вести противоположным образом. Изучайте множество разных вещей, поскольку самые любопытные неожиданности могут быть найдены на границе различных областей знаний. К примеру, джем, бекон, соленья и сыр (весьма вкусные вещи) изначально предназначались для консервации; то же относится к книгам и картинам.

Что бы вы ни изучали, включите в ваш круг интересов историю - но социальную и экономическую, а не политическую историю. История настолько важна, в моем понимании, что было бы неверно с нею обращаться как всего лишь с отдельной наукой. Лучше ее описывать так: "все, что мы знаем на данный момент".

Среди прочего, изучение истории придает уверенность в том, что хорошие идеи ждут своего открытия прямо перед нашим носом. Мечи получили развитие в бронзовом веке от ножей, у которых (как и у их предшественника кремня) рукоятка была отделена от лезвия. Поскольку мечи длиннее, их рукоятки все время отламывались. Но лишь через пятьсот лет кого-то осенила идея лить лезвие и рукоятку как единое целое.

Непослушание

Прежде всего, возьмите себе за правило обращать особое внимание на вещи, которые вас учили не замечать потому, что либо "так не принято", либо это не считается важным, либо не имеет отношения к вашей текущей работе. Если вам что-то любопытно, доверьтесь инстинкту. Разматывайте нити клубка, привлекшие ваше внимание. Если вас что-то действительно интересует, все нити в итоге приведут вас к интересному предмету, как разговор людей, которые чем-то особенно гордятся, всегда вращается вокруг предмета гордости.

К примеру, меня всегда интриговали прически с сильным начесом, в особенности их экстремальная разновидность, когда человек выглядит так, будто на нем надет берет из собственных волос. Без сомнений, это весьма приземленный интерес из той категории, что по праву принадлежит девочкам-подросткам. И тем не менее за ним что-то стоит. Я понял, что любопытный вопрос тут такой: неужели владелец начеса не осознает, как нелепо он выглядит? А ответ в том, что он пришел к такой прическе постепенно. Началось с того, что он стал чуть-чуть начесывать волосы для прикрытия небольшой проплешины, и постепенно за 20 лет привычка начесывания переросла в ужасающую прическу. Постепенность перемен - очень сильное оружие. И эта сила может быть использована и для конструктивных целей: точно так же, как можно постепенно, сам того не замечая, превратиться в потеху публики, можно постепенно, сам того не замечая, сотворить нечто настолько грандиозное, о чем и не мечтал - на планирование чего-то подобного духу не хватало. На самом деле так и создается большая часть хорошего программного обеспечения. Начинаешь с написания простенького ядра системы (чего в этом сложного?), а оно постепенно вырастает в полноценную операционную систему. Следующий шаг в наших размышлениях: возможно ли проделать то же самое в изобразительном искусстве или написании романа?

Видите, что можно извлечь из, казалось бы, пустякового вопроса? Если бы меня попросили дать единственный совет авторам эссе, вот он: не следуйте чужим указаниям. Не верьте тому, во что вас обучили верить. Не пишите в ваших эссе то, чего читатель ожидает; от ожидаемого ничему нельзя научиться. И еще одно: не пишите в такой манере, как вас в школе учили.

Наиважнейшая разновидность непослушания - это само по себе написание эссе. К счастью, этот подвид неповиновения буйно разрастается, судя по всему. Раньше лишь небольшое количество официально признанных писателей были вправе сочинять эссе. Некоторые работы публиковались в журналах и оценивались не столько по содержанию, сколько по известности автора; журнал мог напечатать рассказ малоизвестного писателя, если литературное качество было на высоте, но для публикации эссе на тему Х требовалось, чтобы его автору было как минимум 40 лет, и чтобы наименование его профессиональной должности включало в себя Х. Что проблематично, поскольку специалист в данной области не все может высказать вслух именно потому, что он "инсайдер".

Интернет изменяет условия игры. Кто угодно может опубликовать свое эссе на вебсайтах, и расцениваются такие работы, как должно любым литературным произведениям, по тому, что в них написано, а не по тому, кто их сочинил. Почему вы вправе писать на тему Х? Да потому, что вас определяет то, о чем вы пишете; раз написали, значит, вправе!

Популярные журналы превратили период между распространением грамотности и изобретением телевидения в золотой век рассказа как литературного жанра. Интернет вполне в состоянии сделать наше время золотым веком эссе. Кстати, этого я точно не осознавал, когда начал работать над данным эссе.

Примечания

[1] Я имею в виду Оразма (жил между 1323-82 гг.). Но выбрать точную дату нелегко, т.к. объем научных исследований сильно сократился как раз в то время, когда европейцы закончили переосмысление классической науки. Причиной могла послужить эпидемия чумы 1347 года; тренды научного прогресса следуют кривой роста населения.

[2] Вильям Р. Паркер. "Откуда взялись институтские кафедры английского языка?" Опубликовано на английском языке в источнике: Parker, William R. "Where Do College English Departments Come From?" College English 28 (1966-67), pp. 339-351. Reprinted in Gray, Donald J. (ed). The Department of English at Indiana University Bloomington 1868-1970. Indiana University Publications.

Роберт В. Даниэлс. Университет Вермонта: Первые двести лет. Опубликовано на английском языке в источнике: Daniels, Robert V. The University of Vermont: The First Two Hundred Years. University of Vermont, 1991.

Фридрих М. Мюллер. Письмо в газету Полл Молл. Опубликовано на английском языке в источнике: Mueller, Friedrich M. Letter to the Pall Mall Gazette. 1886/87. Reprinted in Bacon, Alan (ed). The Nineteenth-Century History of English Studies. Ashgate, 1998.

[3] Я слегка ужимаю ход истории. Сперва место литературы было занято филологией, которая (а) более солидно выглядела как наука, и (б) была популярна в Германии, где обучались многие ведущие ученые того поколения.

В некоторых случаях учителя письма были in situ (прямо на месте) произведены в профессоров английского языка. Фрэнсис Джеймс Чайлд, служивший профессором реторики в Гарварде с 1851 года, стал в 1876 году первым профессором английского языка в истории университета.

[4] Паркер, стр. 25 в вышеописанном источнике [2].

[5] Общеобразовательная программа обучения студентов, или "trivium" ("собрание трех" - отсюда слово "тривиальный"), включала в себя грамматику латыни, реторику и логику. Аспиранты (кандидаты на степень магистра) изучали сверх того "quadrivium" ("собрание четырех") арифметики, геометрии, музыки и астрономии. Вместе взятые, эти предметы составляли семь гуманитарны наук.

Изучение реторики было напрямую унаследовано из Рима, где считалось самым важным предметом. Думаю, мы не ошибемся, преположив, что общее образование в классических цивилизациях заключалось в обучении сыновей землевладельцев искусству ораторства, чтобы они могли защитить свои интересы в политических и юридических диспутах.

[6] Тревор Блэквелл отмечает, что это не совсем так, поскольку внешние края изгибов [русла реки] больше подвержены эрозии.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Filters that Fight Back

Оригинал

Август 2003

Возможно, мы сможем повысить точность байесовских спам-фильтров, если заставим их переходить по ссылкам, чтобы посмотреть, что ждет на другом конце. Ричард Джоуси из death2spam сейчас делает это в пограничных случаях и сообщает, что это хорошо работает.

Зачем делать это только в пограничных случаях? И почему только один раз?

Как я уже упоминал в статье "Убьют ли фильтры спам?", следование всем ссылкам в спаме имело бы забавный побочный эффект. Если бы популярные почтовые клиенты делали это для фильтрации спама, серверы спамеров серьезно пострадали бы. Чем больше я думаю об этом, тем лучше кажется эта идея. Это не просто забавно; трудно представить себе более идеально направленную контратаку на спамеров.

Поэтому я хотел бы предложить дополнительную функцию для тех, кто работает над спам-фильтрами: режим "наказания", при включении которого каждый url в подозреваемом спаме будет проверен пауком n раз, где n может быть задано пользователем. [1]

Как отмечали многие, одна из проблем нынешней системы электронной почты заключается в том, что она слишком пассивна. Она делает все, что вы ей скажете. Пока что все предложения по устранению этой проблемы связаны с новыми протоколами. Это не так.

Если бы спам-фильтры с автоматическим извлечением спама получили широкое распространение, то система электронной почты отстроилась бы. Огромный объем спама, который до сих пор работал в пользу спамера, теперь будет работать против него, как ветка, отщелкивающаяся от его лица. Автоматически извлекающие спам фильтры приведут к росту расходов спамера и снижению его продаж: использование полосы пропускания будет зашкаливать, а его серверы остановятся под нагрузкой, что сделает их недоступными для людей, которые должны были ответить на спам.

Рассылайте миллион писем в час, получайте миллион обращений в час на свои серверы.

Мы хотели бы убедиться, что это делается только в отношении подозрительного спама. Как правило, любой url, отправленный миллионам людей, скорее всего, будет спамом, поэтому отправка каждого http-запроса в каждом письме будет работать нормально почти всегда. Но есть несколько случаев, когда это не так: например, урлы в нижней части писем, отправленных с бесплатных почтовых служб, таких как Yahoo Mail и Hotmail.

Чтобы защитить такие сайты и предотвратить злоупотребления, автопоиск должен сочетаться с черными списками сайтов, рекламируемых спамом. Только сайты из черного списка будут просматриваться, а сайты будут попадать в черный список только после проверки человеком. Время жизни спама должно составлять не менее нескольких часов, поэтому такой список должно быть легко обновлять вовремя, чтобы помешать спаму, продвигающему новый сайт". [2]

Автопоиск большого объема будет практичен только для пользователей с высокой пропускной способностью, но таких пользователей достаточно, чтобы доставить спамерам серьезные проблемы. Действительно, это решение точно отражает проблему. Проблема спама заключается в том, что для того, чтобы достучаться до нескольких доверчивых людей, спамер рассылает почту всем подряд. Не доверчивые получатели являются лишь сопутствующим ущербом. Но не доверчивое большинство не перестанет получать спам, пока не сможет остановить (или пригрозить остановить) доверчивых от ответа на него. Автоматически извлекающие спам-фильтры предлагают им способ сделать это.

Уничтожит ли это спам? Не совсем. Самые крупные спамеры, вероятно, смогут защитить свои серверы от автопоисковых фильтров. Однако самым простым и дешевым способом для них будет включение в письма рабочих ссылок на отписку. И это было бы необходимо для мелких мальков, а также для "законных" сайтов, которые нанимают спамеров для их продвижения. Таким образом, если бы фильтры с автополучением получили широкое распространение, они стали бы фильтрами с автоотпиской.

При таком сценарии спам, как и сбои ОС, вирусы и всплывающие окна, станет одним из тех бедствий, от которых страдают только те, кто не удосужился использовать правильное программное обеспечение.

Примечания

[1] Автоматически извлекающие фильтры должны будут следовать перенаправлениям, и в некоторых случаях (например, на странице, где просто написано "нажмите здесь") должны следовать более чем одному уровню ссылок. Убедитесь также, что http-запросы неотличимы от запросов популярных веб-браузеров, включая порядок и реферер.

Если ответ не приходит в течение x времени, установите по умолчанию некоторую достаточно высокую вероятность спама.

Вместо того чтобы делать n постоянным, было бы неплохо сделать его функцией от количества спамов, которые были замечены при упоминании сайта. Это добавит дополнительный уровень защиты от злоупотреблений и случайностей.

[2] В первоначальной версии этой статьи использовался термин "белый список" вместо "черного списка". Хотя они должны были работать как черные списки, я предпочел назвать их белыми списками, потому что это могло сделать их менее уязвимыми для юридических атак. Однако, похоже, это только запутало читателей.

Вероятно, должно быть несколько черных списков. Единая точка отказа была бы уязвима как для атак, так и для злоупотреблений.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Haters

Оригинал Перевод

Январь 2020

(Первоначально я намеревался написать это для основателей стартапов, которые часто оказываются удивлены тем вниманием, которое им оказывают в процессе роста компаний, но написанное также применимо к кому угодно в процессе становления известным.)

Если вы становитесь достаточно известным, вы получите несколько поклонников, которым нравитесь слишком сильно. Этих людей иногда называют “фанаты”, и хотя мне не нравится это определение, я буду использовать его здесь. Нам нужно какое-то слово для них, потому что они явно отличаются от тех, кому просто нравится ваша работа.

Фанаты одержимы и не принимают критики. Любовь к вам становится их частью, и в их голове ваш образ сильно лучше настоящего. Всё что вы делаете — хорошо, потому что вы это делаете. Если вы делаете что-то плохое, они найдут способ представить это как хорошее. При этом их любовь к вам обычно не тихая и негласная. Они хотят чтобы все знали, насколько вы прекрасны.

Ну, вы можете подумать “Я мог бы обойтись и без навязчивых поклонников, но я знаю, что в мире существуют разные люди, и если это худшее последствие известности, то это не так уж и плохо”.

К сожалению, это не худшее следствие известности. Вместе с фанатами, у вас будут и хейтеры.

Хейтеры одержимы и не принимают критики. Ненависть к вам становится их частью, и в их голове ваш образ сильно хуже настоящего. Всё что вы делаете — плохо, потому что вы это делаете. Если вы делаете что-то хорошее, они найдут способ представить это как плохое. При этом их ненависть к вам обычно не тихая и негласная. Они хотят чтобы все знали, насколько вы ужасны.

Если вы думаете поискать отличия, я сохраню вам время. Второй и пятые абзацы одинаковы кроме слов “хороший” замененных на “плохой” и так далее.

Я потратил годы ломая голову над поведением хейтеров. Кто они и откуда появляются? И однажды меня осенило. Хейтеры — просто фанаты со знаком “минус”.

Имейте в виду, что под хейтерами я не имею в виду просто троллей. Я не говорю о людях, которые скажут пару плохих вещей о вас и пойдут дальше. Нет, я говорю о намного более узкой группе людей, для которых это становится своего рода одержимостью, и которые повторяют это снова и снова в течение долгого времени.

Как и фанаты, видимо хейтеры — это автоматическое следствие известности. Они будут у кого угодно достаточно знаменитого. И, как и фанаты, хейтеры питаются известностью того, кого ненавидят. К примеру, они слышат песню какого-то поп-певца. Она им особо не нравится. Если певец был бы неизвестным, они бы просто об этом забыли. Но вместо этого они продолжают слышать его имя, и видимо это сводит некоторых людей с ума. Все продолжают говорить о певце, но он абсолютно не хорош! Он мошенник!

Тут важно слово “мошенник”. Это именно то, что думают хейтеры относительно объекта их ненависти. Хейтеры не могут отрицать известность их объектов. На самом деле, известность только преувеличивается. Они замечают каждое упоминание имени певца потому что каждое упоминание делает их злее. В их головах, они преувеличивают как известность певца, так и отсутствие у него таланта. Для них единственный способ примириться с этими двумя вещами — это заключить, что певец всех обманул.

Какие люди становится хейтерами? Кто угодно может стать одним из них? Я в этом не уверен, но заметил некоторые схожести. Хейтеры обычно неудачники в очень определенном смысле: хотя они порой талантливы, они никогда не достигали многого. И в самом деле, любой достаточно успешный человек, который достиг значительной известности, в большинстве случаев вряд ли будет отзываться о другом известном человеке как о мошеннике, потому что любой известный человек знает как известность случайна.

Но хейтеры не всегда полные неудачники. Они не всегда тот самый шаблонный парень, живущий в мамином подвале. Многие да, но у других есть талант. На самом деле, я подозреваю, что чувство нереализованного таланта это и есть то, что движет некоторыми людьми на пути становления хейтерами. Они не просто говорят “Это нечестно, что кто-то известен”, они говорят “Это нечестно, что кто-то известен, но не я”.

Может хейтер быть вылечен если достигнет чего-нибудь впечатляющего? Я бы сказал, что это спорный вопрос, потому что он никогда этого не сделает. У меня была возможность наблюдать достаточно долго, так что я уверен, что шаблон работает в обе стороны: не только люди, которые делают работу отлично никогда не станут хейтерами, но и хейтеры никогда не сделают работу отлично. Хотя мне не нравится слово “фанат”, оно говорит кое-что важное о хейтерах и фанатах. Оно подразумевает, что фанат настолько раболепно предсказуем в его восхищении, что в результате он унижается, становится чем-то меньшим чем человек.

Хейтеры кажутся ещё более униженными. Я могу представить себя будучи фанатом. Я могу представить людей, работой которых я восхищаюсь настолько сильно, что я мог бы принизить себя перед ними из чистой признательности. Если бы Пелам Вудхаус (P. G. Wodehouse) был всё ещё жив, я мог бы увидеть себя его фанатом. Но я не могу вообразить себя хейтером.

Знание того, что хейтеры — просто фанаты со знаком “минус” делает обращение с ними намного легче. Нам не нужно отдельной теории для хейтеров. Мы можем просто использовать существующие способы обращения с навязчивыми поклонниками, самый важный из которых это просто не думать много о них. Если у вас появятся хейтеры, вашей, как и большинства достаточно знаменитых людей, первоначальной реакцией будет непонимание. Что у этого парня против меня? Откуда исходит его навязчивость и что делает его так ужасающе неприятным? Что я мог такого сделать, чтобы вывести его? Это то что я могу исправить?

Ошибка здесь в том, чтобы думать о хейтере как о ком-то, с кем у вас разногласия. Когда вы в разногласиях с кем-то, понять почему они расстроены и попытаться исправить всё если это возможно, это обычно хорошая идея. Разногласия отвлекают. Но думать о хейтере как о ком-то, с кем у вас спор, это ложная аналогия. Это непонятно, если вы никогда не сталкивались с хейтерами до этого. Но когда вы понимаете, что имеете дело с хейтером и кто такой хейтер, становится очевидно, что даже думать о них это трата времени. Если у вас есть навязчивые поклонники, вы проводите время любопытствуя о том, что заставляет их так чрезмерно вас любить? Нет, вы просто думаете “некоторые люди отчасти сумасшедшие” и всё.

Так как хейтеры равнозначны фанатам, точно так же следует обращаться и с ними. Может быть и было что-то, что вывело их из себя, но это не то, что вывело бы из себя обычного человека, так что нет причин тратить время думая об этом. Проблема не в вас, проблема в них.

Примечания

[1] Конечно есть и настоящие мошенники. Если X называет Y обманщиком, как можно отличить случай, когда X — хейтер, от случая, когда Y по-настоящему мошенник? Посмотрите на чужое мнение. Настоящие мошенники обычно бросаются в глаза, вдумчивые люди редко увлечены ими. Так что если есть несколько мыслящих людей которым нравится Y, обычно можно предположить, что он не мошенник.

[2] Исключение составляют подростки, которые иногда ведут себя так, что они в прямом смысле сами не свои. Я могу представить подростка-хейтера, который потом вырос из этого. Но не кого-то старше двадцати пяти.

[3] У меня намного хуже память на проступки, чем у моей жены Джессики, но я бы не хотел это менять. Большинство споров это трата времени даже если вы правы. Легче закопать топор войны с кем-то, если не можете вспомнить почему злились на него.

[4] Знающий хейтер не будет просто нападать на вас в одиночку, он попытается натравить толпу. В некоторых случаях вы можете захотеть опровергнуть фальшивые заявления, которые хейтеры сделали, чтобы вызвать это, но ошибетесь, потому что в конечном счёте это скорее всего не будет иметь значения.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

What Languages Fix

Оригинал Перевод

Кевин Келлехер (Kevin Kelleher) предложил интересный способ сравнивать языки программирования: описать каждый в терминах решаемой им задачи. Удивительно, как хорошо языки могут быть описанны таким образом.

Algol: Ассемблер слишком низкоуровнен.

Pascal: В Анголе недостаточно типов данных.

Modula: Pascal слишком хлипок для системного программирования.

Simula: Ангол недостаточно хорош для симуляций.

Smalltalk: В Simula не всё является объектами.

Fortran: Ассемблер слишком низкоуровнен.

Cobol: Fortran страшен.

PL/1: В Fortran недостаточно типов данных.

Ada: В каждом существующем языке чего-нибудь да не хватает.

Basic: Fortran страшен.

APL: Fortran недостаточно хорош для манипуляций массивами.

J: APL требует собственной раскладки клавиатуры.

C: Ассемблер слишком низкоуровнен.

C++: C слишком низкоуровнен.

Java: C++ is a kludge. Microsoft is going to crush us.

C#: Java контролируется Sun.

Lisp: Машины Тюринга это неудобный способ для описания вычислений.

Scheme: MacList – вариантная запись.

T: В Scheme нет библиотек.

Common Lisp: Развелось слишком много диалектов Lisp.

Dylan: В Scheme нет библиотек, а синтаксис Lisp страшен.

Perl: Языки оболочек scripts/awk/sed недостаточно похожи на языки программирования.

Python: Perl – вариантная запись.

Ruby: Perl – вариантная запись, а синтаксис Lisp страшен.

Prolog: Программирование недостаточно похоже на логические размышления.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Fierce Nerds

Оригинал Перевод

Май 2021

Большинство людей думают о нёрдах (ботанах) как о тихих и застенчивых людях. В обычных социальных ситуациях они такие же тихие и застенчивые, какими был бы звёздный квотербек, оказавшись в центре симпозиума по физике. И по той же причине: это как рыба, которую вытащили из воды. Но очевидная неуверенность нёрдов — это иллюзия, потому когда не-нёрды видят нёрдов, то это происходит в обычных социальных ситуациях. На самом деле, некоторые нёрды довольно свирепы.

Свирепые нёрды — небольшая, но интересная группа. Они, как правило, чрезвычайно конкурентоспособны — я бы даже сказал конкурентоспособнее некоторых сильных соперников среди не-нёрдов. Для них конкуренция — это больше про личное. Возможно, потому что они недостаточно эмоционально зрелы, чтобы постараться дистанцироваться от этого, но также потому, что они конкурируют там, где удача играет меньшую роль и поэтому полученные результаты можно полностью принимать на свой счет.

Свирепые нёрды также склонны к некоторой самоуверенности, особенно в молодости. Может показаться, что ошибаться в своих способностях — это недостаток, но эмпирически это не так. В какой-то мере, уверенность — это самоисполняющееся пророчество.

Еще одно качество, которое можно найти у большинства свирепых нёрдов, — это интеллект. Не все нёрды умны, но свирепые нёрды всегда хотя бы в меру умны. Если бы это было не так, у них не было бы уверенности в себе, чтобы быть свирепыми. [1]

Есть также естественная связь между нёрдством и независимым мышлением. Тяжело иметь независимое мышление без того, чтобы быть в каком-то роде социально неловким, так как общепринятые воззрения часто ошибочны, или по меньшей мере произвольны. Никто, одновременно имея независимое мышление и будучи амбициозным не захотел бы тратить усилия на то, чтобы соответствовать общепринятым нормам. И независимость мышления свирепых нёрдов будет очевидно агрессивного типа, нежели пассивного.

Я не знаю, почему, но большинство свирепых нёрдов часто очень нетерпеливы. Вы сначала замечаете это в разговоре, когда вас часто прерывают. Это просто раздражает, но у более многообещающих и жестоких нёрдов это связано с более глубоким нетерпением в решении проблем. Возможно, соперничество и нетерпеливость свирепых нёрдов — не отдельные качества, а два проявления одного, лежащего в основе мотивации/драйва.

Если объединить все эти качества в достаточном количестве, результат получается весьма внушительным. Самым ярким примером свирепых нёрдов в действии может служить книга Джеймса Уотсона «Двойная спираль». Первое предложение книги звучит так: «Я никогда не видел Фрэнсиса Крика в скромном настроении», и портрет Крика, который он рисует далее, является квинтэссенцией свирепого нёрда: гениальный, социально неловкий, конкурентоспособный, независимо мыслящий, самоуверенный. Но такой же подразумеваемый портрет самого себя у него получился. По сути, его недостаток социальной осведомленности делает оба портрета более реалистичными, потому что он открыто высказывает всевозможные мнения и мотивы, которые более мягкий человек скрыл бы. И кроме того, из истории ясно, что свирепая нёрдность Крика и Уотсона была составной частью их успеха. Их независимое мышление заставляло их рассматривать подходы, которые большинство других игнорировали, их самоуверенность позволяла им работать над проблемами, которые они понимали лишь наполовину (один выдающийся инсайдер буквально назвал их «клоунами»), а их нетерпение и конкурентоспособность привели их к ответу раньше двух других групп, которые в противном случае нашли бы его в течение следующего года, а то и нескольких месяцев. [2]

Мысль о том, что могут существовать свирепые нёрды, непривычна не только для многих обычных людей, но даже для некоторых молодых нёрдов. Особенно в раннем возрасте нёрды проводят так много времени в обычных социальных ситуациях и так мало занимаются реальной работой, что они получают гораздо больше доказательств своей неловкости, чем своей силы. Найдутся те, кто прочитает это описание свирепого нёрда и поймет: «Хм, это я». И именно к тебе, молодой свирепый нёрд, я сейчас обращаюсь.

У меня есть хорошие новости, и есть плохие. Хорошие в том, что ваша свирепость станет хорошим помощником в решении сложных задач. И не только в решении научных и технических задач, которые традиционно решаются нёрдами.По мере развития мира количество побед, которых можно достичь находя правильные ответы, увеличивается. Сейчас задача “стать богатым” стала одной из них: 7 из 8 самых богатых людей в Америке — свирепые нёрды.

Более того, быть свирепым нёрдом, вероятно, даже полезнее в бизнесе, чем на первоначальной территории знаний нёрдов. Свирепость там кажется необязательной. Дарвин, например, не кажется особенно свирепым. В то время как невозможно быть генеральным директором компании определенного размера, не будучи агрессивным. Поэтому теперь, когда нёрды могут побеждать в бизнесе, свирепые нёрды будут все больше монополизировать действительно большие успехи.

Плохая новость заключается в том, что если вы не тренируетесь, ваша свирепость превратится в горечь и вы станете интеллектуальным хулиганом: сварливым системным администратором, форумным троллем, хейтером, противником новых идей.

Как избежать это? Работайте над амбициозными проектами. Если вы преуспеете в них, это принесет вам удовлетворение, которое нейтрализует горечь. Но чтобы хотя бы почувствовать это, не обязательно преуспевать: простая работа над тяжелыми проектами доставляет даже самым ярым ботаникам чувство удовлетворения. А если нет, то по крайней мере занимает ваше время. [3]

Другое решение может быть в том чтобы как-то отключить свирепость, путем посвящения себя медитациям, психотерапии или чему-то подобному. Возможно, это правильный ответ для некоторых людей. Не знаю. Но для меня это не выглядит оптимальным решением. Если вам дали острый нож, мне кажется, что лучше его использовать, чем затупить его чтобы не порезаться.

Если вы выберете амбициозный путь, то вас будет сопровождать попутный ветер. Не было лучшего времени, чтобы быть нёрдом. В прошлом столетии мы наблюдали непрерывную передачу власти от дельцов к специалистам — от харизматичных к компетентным — и я не вижу на горизонте ничего, что могло бы положить этому конец. По крайней мере, пока нёрды сами не положат этому конец, вызвав сингулярность.

Примечания

[1] Быть нёрдом — значит, быть социально неприспособленным, и это можно делать двумя сильно разными способами: играть в ту же игру, что и все остальные, но плохо, и играть в другую игру. Умные нёрды — это именно вторые.

[2] Те самые качества, которые делают яростных нёрдов столь эффективными, могут также сделать их очень раздражающими. Свирепые нёрды хорошо это запомнят, и (а) постараются оставить это в секрете, (б) будут искать такие компании и виды работы, где найти правильный ответ будет важнее, чем сохранить социальную гармонию. На практике это выглядит как малые группы, работающие над сложными задачами. Что, к счастью, и так является самым прикольным окружением.

[3] Если успех нейтрализует озлобленность, то почему существуют люди, которые, достигнув хотя бы небольшого успеха, все равно остаются желчными? Потому что потенциальная озлобленность людей варьируется в зависимости от того, насколько злой от природы является их личность, и насколько они амбициозны: у того, кто от природы очень озлоблен, и после успеха останется много злобы, а тому, кто очень амбициозен, потребуется пропорционально больше успеха, чтобы удовлетворить эту амбицию.

Таким образом, наихудший сценарий — это человек, который одновременно от природы озлоблен и чрезвычайно амбициозен, но при этом лишь умеренно успешен.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

What We Look for in Founders

Оригинал Перевод

Октябрь 2010

(Я писал эту статью для журнала «Форбс», когда они попросили меня написать о тех качествах, которые нам интересны в начинающих предпринимателях.)

1. Определенность

Это оказалось самым главным качеством. Когда мы основывали Y Combinator, мы считали, что самое главное качество — ум. Это миф Силиконовой долины. Конечно, никто не хочет глупых людей в команду. Но намного более важное качество — определенность. У вашей команды будет много препятствий. Не думаю, что вы хотите иметь рядом человека, который будет сдаваться при каждой неудаче.

Билл Клерико и Рич Абермен из «WePay» — хороший тому пример. У них финансовый стартап, а это означает бесконечные переговоры с крупными, бюрократическими компаниями. Когда Вы начинаете стартап, который зависит от соглашений с крупными компаниями, складывается чувство, что они игнорируют вашу компанию. Но когда Билл Клерико звонит вам с просьбой, вы не откажете. На него можно положиться, он не подставит Вас.

2. Гибкость

Не думаю, что Вы хотите иметь в команде человека, для которого определенность базируется на фразе «не разочаровывайся в своих мечтах». Мир стартапов — непредсказуем, вы должны уметь управлять своими мечтами и на старте, и в полете. Самая лучшая метафора, которая характеризует определение и гибкость — постоянное движение. Люди в команде должны иметь достаточно решимости идти вперед, предусматривая повороты и любые отхождения. А иногда и шаги назад, поиск нового пути.

Можно посмотреть это качество на примере Дэниела Гросса из «Greplin». Он обратился к нам с некоторой плохой идеей электронной коммерции. Мы сказали ему, что финансировали бы его, если бы он сделал что-то другое. Он подумал, и в течение секунды, и сказал: хорошо. Он обдумал еще две идеи, прежде, чем остановиться на «Greplin». Он работал над ним в течение нескольких дней, после представил их инвесторам. Он получил большой капитал. Важно быть кошкой, которая в любой ситуации приземляется на 4 лапы.

3. Воображение

Ум, бесспорно, важен. Но, оказывается, воображение играет еще более важную роль. Не так важно уметь справляться с проблемами быстро, как искать новые идеи для реализации. Множество идей в стартап мире в начале принимались не очень хорошо. Ведь, как считали люди, если бы они были достаточно хороши, кто-то бы уже придумал их. Поэтому нужно иметь ум, который рождает идеи с определенной степенью сумасшествия.

«Airbnb» — именно такой случай. Фактически, когда мы финансировали «Airbnb», мы думали, что это слишком сумасшедшая идея. Мы не верили, что такое количество людей согласилось бы оставаться у других людей. Мы инвестировали в их компанию во многом потому, что нам понравились основатели. И, как оказалось, выиграли.

4. Непослушание

Хотя самые успешные основатели — обычно хорошие люди, они имеют что-то дерзкое в характере. Их нельзя считать «хорошими парнями». Они скорее правильно решают вопросы, а не слушают свои приоритеты. Вот почему я использовал бы слово непослушание, а не зло. Им нравится нарушать правила, но не фундаментальные. Иногда это качество не обязательно, часто оно может сочетаться или замещаться воображением.

Сэм Олтмен из «Loopt» — один из наших самых успешных выпускников, мы спросили у него, что следует задавать людям, чтобы найти как можно больше таких, как он. Он сказал, что следует спросить о том времени, когда они были взламывали для себя: т.е. не компьютеры, а систему. Это стало одним из основополагающих вопросов на интервью.

5. Дружелюбность

В одиночку очень сложно основать стартап. Большинство организаций имеют 2-3 кофандера. И связь между ними должна быть действительно крепкой. Они должны нравится друг другу, как хорошие люди и хорошо работать вместе. Отношения в стартапе можно определить одним высказыванием: если их можно разрушить, то они будут разрушены.

Эммет Шир и Джастин Кань «Justin.tv» — хороший пример близких друзей, которые слаженно работают вместе. Они знали друг друга со второго класса. Они могут практически прочитать мысли друг друга. Я уверен, что они спорят, как все основатели, но я никогда не ощущал напряженности между ними.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Learning from Founders

Оригинал

Январь 2007

(Предисловие к книге Джессики Ливингстон "Основатели на работе").

Очевидно, что спринтеры достигают максимальной скорости сразу после старта, а остаток дистанции проводят, замедляясь. Победители замедляются меньше всего. Так происходит и с большинством стартапов. Самая ранняя фаза обычно наиболее продуктивна. Именно тогда у них появляются действительно большие идеи. Представьте себе, какой была компания Apple, когда 100% ее сотрудников были либо Стив Джобс, либо Стив Возняк.

Самое поразительное в этой фазе то, что она полностью отличается от представления большинства людей о том, что такое бизнес. Если бы вы искали в головах людей (или в коллекциях стоковых фотографий) образы, представляющие "бизнес", вы бы получили образы людей, одетых в костюмы, групп, сидящих за столами заседаний с серьезным видом, презентации в Powerpoint, людей, составляющих толстые отчеты, которые нужно читать друг другу. Стартапы на ранней стадии - полная противоположность этому. И все же они, вероятно, являются самой продуктивной частью всей экономики.

Почему такое несоответствие? Я думаю, здесь действует общий принцип: чем меньше энергии люди тратят на производительность, тем больше они тратят на внешний вид, чтобы компенсировать это. Чаще всего энергия, которую они тратят на то, чтобы казаться впечатляющими, ухудшает их реальные результаты. Несколько лет назад я прочитал статью, в которой автомобильный журнал модифицировал "спортивную" модель какого-то серийного автомобиля, чтобы получить самую быструю четверть мили. Знаете, как они это сделали? Они отрезали весь хлам, который производитель прикрутил к машине, чтобы она выглядела быстрой.

Бизнес сломан так же, как и та машина. Усилия, которые тратятся на то, чтобы выглядеть продуктивно, не просто тратятся впустую, но на самом деле делают организации менее продуктивными. Например, костюмы. Костюмы не помогают людям лучше думать. Готов поспорить, что большинство руководителей крупных компаний лучше всего думают, когда просыпаются в воскресенье утром и спускаются вниз в халате, чтобы приготовить чашку кофе. Именно тогда у вас появляются идеи. Только представьте, какой была бы компания, если бы люди могли так хорошо думать на работе. В стартапах люди так и делают, по крайней мере, часть времени. (Половину времени вы находитесь в панике, потому что ваши серверы горят, но другую половину времени вы думаете так глубоко, как большинство людей могут думать только сидя в одиночестве в воскресенье утром).

То же самое касается большинства других различий между стартапами и тем, что считается продуктивностью в больших компаниях. И все же общепринятые представления о профессионализме настолько крепко держатся в нашем сознании, что даже основатели стартапов подвержены их влиянию. В нашем стартапе, когда к нам приходили посторонние, мы изо всех сил старались казаться "профессионалами". Мы убирали наши офисы, надевали лучшую одежду, старались, чтобы в обычные рабочие часы там было много людей. На самом деле, программированием занимались не хорошо одетые люди за чистыми столами в рабочее время. Им занимались плохо одетые люди (я был печально известен тем, что программировал в одном полотенце) в офисах, заваленных хламом, в два часа ночи. Но ни один посетитель этого не поймет. Даже инвесторы, которые, по идее, должны уметь распознавать настоящую производительность, когда видят ее. Даже мы были подвержены влиянию общепринятого мнения. Мы считали себя самозванцами, добившимися успеха, несмотря на полный непрофессионализм. Это было похоже на то, как если бы мы создали автомобиль Формулы-1, но чувствовали себя виноватыми, потому что он выглядел не так, как должен выглядеть автомобиль.

В мире автомобилей есть хотя бы несколько человек, которые знают, что высокопроизводительный автомобиль выглядит как гоночный болид Формулы-1, а не как седан с огромными дисками и фальшивым спойлером, прикрученным к багажнику. Почему этого нет в бизнесе? Возможно, потому что стартапы так малы. По-настоящему резкий рост происходит, когда в стартапе всего три-четыре человека, поэтому только три-четыре человека видят это, в то время как десятки тысяч видят бизнес в том виде, в каком его практикуют Boeing или Philip Morris.

Эта книга может помочь решить эту проблему, показав всем то, что до сих пор удавалось увидеть лишь немногим: что происходит в первый год работы стартапа. Вот как выглядит настоящая производительность. Это гоночный автомобиль Формулы-1. Он выглядит странно, но едет быстро.

Конечно, большие компании не смогут сделать все то, что делают эти стартапы. В больших компаниях всегда будет больше политики и меньше возможностей для принятия индивидуальных решений. Но, увидев, какими на самом деле бывают стартапы, другие организации смогут хотя бы понять, к чему стремиться. Возможно, скоро наступит время, когда вместо того, чтобы стартапы старались казаться более корпоративными, корпорации будут стараться казаться более похожими на стартапы. Это было бы хорошо.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Founder Visa

Оригинал

Апрель 2009

Обычно я избегаю политики, но поскольку сейчас у нас, похоже, есть администрация, которая открыта для предложений, я рискну сделать одно. Самое большое, что правительство могло бы сделать для увеличения числа стартапов в этой стране, - это политика, которая ничего не будет стоить: ввести новый класс виз для основателей стартапов.

Самым большим ограничением на количество новых стартапов, создаваемых в США, является не налоговая политика, не трудовое законодательство и даже не закон Сарбейнса-Оксли. Дело в том, что мы не пускаем в страну людей, которые хотят их основать.

Если впустить в страну всего 10 000 основателей стартапов в год, это может оказать заметное влияние на экономику. Если предположить, что на один стартап приходится 4 человека, что, вероятно, является завышенной оценкой, то это 2500 новых компаний. Каждый год. Не все они вырастут до масштабов Google, но из 2500 некоторые будут близки к этому.

По определению, эти 10 000 основателей не будут отнимать рабочие места у американцев: в условия визы может быть включено, что они не могут работать в существующих компаниях, только в новых, которые они основали. Фактически, они будут способствовать увеличению количества рабочих мест для американцев, поскольку созданные ими компании будут нанимать больше сотрудников по мере своего роста.

Сложным моментом может показаться то, как определить стартап. Но это можно решить довольно просто: пусть рынок решает. Инвесторы стартапов прилагают все усилия, чтобы найти лучшие стартапы. Правительство не может поступить лучше, чем воспользоваться их опытом и использовать инвестиции признанных инвесторов стартапов в качестве теста на то, является ли компания настоящим стартапом.

Как правительство будет определять, кто является инвестором стартапа? Точно так же, как они решают, что считать университетом для получения студенческой визы. Мы установим свою собственную процедуру аккредитации. Мы знаем, кто есть кто.

10 000 человек - это капля в море по иммиграционным стандартам, но это огромный рост числа основателей стартапов. Я думаю, это окажет настолько заметное влияние на экономику, что сделает законодателя, который внес этот законопроект, знаменитым. Единственный способ узнать наверняка - это попробовать, и это практически ничего не будет стоить.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Fashionable Problems

Оригинал Перевод

Декабрь 2019

Я наблюдаю один и тот же паттерн во многих разных областях: несмотря на то, что много людей усердно работали в своей области, была исследована лишь небольшая часть пространства возможностей, потому что все они работали над одинаковыми вещами.

Даже самые умные, самые изобретательные люди на удивление консервативны, когда принимают решение, над чем работать. Людей, которые никогда не мечтали быть попсой, каким-то образом оказываются втянуты в работу над попсовыми (модными) задачами.

Если вы хотите попробовать работать над непопсовыми задачами, одно из лучших мест для поиска — это области, которые, по мнению людей, уже полностью изучены: написание эссе, Lisp, венчурные инвестиции — вы можете найти здесь общее, паттерн. Если вы сможете найти новый подход в большом, но уже давно распаханном поле, ценность того, что вы обнаружите, будет умножена на его огромную площадь поверхности.

Лучшая защита от вовлечения в работу над попсой может быть искренняя любовь к тому, что вы делаете. Тогда вы продолжите работать над этим, даже если вы совершите ту же ошибку, что и другие, но не придадите этому значение.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

How to Raise Money

Оригинал Перевод

Сентябрь 2013

Большинство стартапов, привлекающих финансирование, делают это не единожды. Типичный путь для молодой компании выглядит примерно следующим образом: (1) получить несколько десятков тысяч долларов от бизнес-инкубатора или бизнес-ангелов, чтобы начать работу, (2) привлечь несколько сотен тысяч либо несколько миллионов, чтобы построить компанию, и (3) когда успех компании станет очевидным, привлечь еще один или несколько раундов для ускорения роста.

Реальность более разнообразна. Некоторые компании привлекают по несколько раундов на втором этапе. Некоторые компании пропускают первый этап и переходят сразу ко второму. Y Combinator получает все больше заявок от компаний, которые уже привлекли сотни тысяч долларов. Но в любом случае, три описанных этапа – это то, через что, с учетом возможных отклонений, проходят более или менее все компании.

Данный текст касается в основном второго из этих этапов. Именно на этом этапе находятся стартапы нашего акселератора, выступающие в «день презентаций» (Demo Day), и эта статья излагает те советы, которые мы им даем.

Действующие силы.

Привлечение средств – это трудная задача во всех смыслах этого слова: это трудно в том же смысле, в каком трудно поднять тяжелый вес, и трудно в том же смысле, в каком трудно решить сложную головоломку. Трудно в первом смысле, потому что в принципе тяжело убедить людей расстаться с большой суммой денег. Эта задача не сводится к более простым; она должна быть трудной сама по себе. Но трудность во втором смысле можно по большей части устранить. Привлечение денег только кажется запутанным: для большинства основателей стартапов это незнакомый мир. Я попробую очертить карту этого мира.

Поведение инвесторов часто кажется основателям загадочным – отчасти из-за того, что мотивация инвесторов непонятна, но отчасти также из-за того, что инвесторы намеренно их дезориентируют. И такое поведение инвесторов, в сочетании со склонностью неопытных предпринимателей принимать желаемое за действительное, может привести к неутешительным результатам. В YC мы всегда предупреждаем основателей о такой опасности, и инвесторы, по всей видимости, более осмотрительны в разговоре со стартапами из YC, чем с другими компаниями – но тем не менее, мы постоянно наблюдаем последствия таких ситуаций.[1]

Если вы – неопытный основатель бизнеса, для вас единственный способ выжить – это налагать на себя внешние ограничения. Нельзя доверять своей интуиции. Я надеюсь дать вам набор правил, которые помогут вам пройти процесс разговора с инвесторами – если такие правила в принципе существуют. В какой-то момент у вас будет искушение их проигнорировать. Поэтому – правило номер ноль: эти правила написаны не просто так. Вам бы не потребовалось правило, предписывающее вам делать одно, если бы не было мощных сил, склоняющих вас делать противоположное.

Те силы, которые действуют на вас, вызваны в свою очередь силами, действующими на инвесторов. Инвесторы зажаты между двумя страхами – страхом проинвестировать в стартап, который провалится, и страхом не проинвестировать в компанию, которая взлетит. Причина этого страха – тот же самый фактор, который делает стартапы такой привлекательной инвестицией: успешные стартапы растут очень быстро. Но быстрый рост означает, что инвесторы не могут сидеть и ждать. Если ждать, когда стартап точно станет успешным, будет уже слишком поздно. Чтобы получить максимальную отдачу от инвестиций, надо инвестировать в стартапы тогда, когда их возможный успех еще не стал очевидным. Но в этом случае инвесторы боятся сделать неудачную инвестицию. И действительно, такие неудачные инвестиции часто случаются.

Инвесторы хотели бы иметь возможность подождать с вложением. Когда стартапу всего несколько месяцев, с каждой неделей они получают массу новой информации о нем. Но если ждать слишком долго, другие инвесторы могут их опередить. И, конечно, на других инвесторов действуют те же самые силы. Поэтому, как правило, все инвесторы ждут столько, сколько это возможно – и когда кто-то из инвесторов начинает действовать, остальные тоже вынуждены двигаться вперед.

Привлекайте деньги только в том случае, когда это необходимо и возможно.

Большая часть успешных стартапов привлекает внешнее финансирование – поэтому может показаться, что привлечение денег – определяющая черта стартапа. На самом деле это не так. Основным отличительным признаком стартапа является быстрый рост. Большинство компаний, имеющих потенциал быстрого роста, (а) могут расти еще быстрее при помощи дополнительного финансирования, и (б) благодаря своему потенциалу роста легко могут привлечь деньги. Поскольку так много успешных стартапов удовлетворяют обоим условиям, практически все они привлекают внешнее финансирование. Но могут быть случаи, когда у компании нет потребности расти еще быстрее, либо дополнительные инвестиции не помогут ускорить рост. Если ваша компания подпадает под один из этих случаев, не стоит тратить время на привлечение инвестиций.

Второй случай, когда искать инвестиции не нужно – это когда это невозможно. Если вы будете пытаться привлечь инвестиции до того, как у вас появятся убедительные аргументы для инвесторов, вы потратите свое время и испортите свою репутацию перед ними.

Будьте либо в «режиме поиска инвестиций», либо нет.

Один из самых больших сюрпризов для основателей при привлечении финансирования – это то, насколько это отвлекает от работы над проектом. Когда вы начинаете работать над привлечением денег, вся остальная работа фактически останавливается. Проблема не в том, что оно отнимает много времени, а в том, что оно становится наивысшим приоритетом в вашей голове. Стартап не может долго переносить такое отвлечение внимания. Стартап растет на ранней стадии в первую очередь благодаря постоянным усилиям основателей – и если те переключаются на что-то еще, темпы роста резко уменьшаются.

Поскольку привлечение денег требует столько внимания, стартап должен либо находиться в режиме поиска инвестиций, либо нет. И если вы решили привлечь деньги, вам нужно полностью сосредоточиться над этой задачей, чтобы решить ее быстро и вернуться к работе.[2]

Вы можете получать деньги от инвесторов, и не находясь в режиме поиска. Вам просто не следует распылять на это свое внимание. Внимание в первую очередь тратится на две вещи – на убеждение инвесторов и на переговоры с ними. Соответственно, если вы не ведете поиск средств, принимайте деньги от инвесторов только тогда, когда это не требует убеждения, и когда они согласны проинвестировать на тех условиях, которые вы готовы принять без переговоров. Например, если инвестор с хорошей репутацией предлагает вам конвертируемый заем со стандартными условиями, без ограничения по цене конвертации либо с достаточно высоким ограничением, такое предложение можно принять без размышлений.[3] В этом случае условия инвестиций будут де-факто определяться вашим следующего раунда акционерного финансирования. Под «не требует убеждения» имеется в виду, что вам не нужно будет тратить время на встречи с инвесторами и на подготовку материалов для них. Если инвестор говорит, что они готовы инвестировать, но нужно встретиться с кем-то из партнеров, то если вы не ищете деньги специально, говорите «нет» – участие в такой встрече уже представляет собой работу по поиску средств.[4] Ответьте им вежливо – скажите, что сейчас вы заняты бизнесом и вернетесь к ним, когда будете искать средства. Не позволяйте затянуть вас на скользкий путь.

Инвесторы будут стараться втянуть вас в переговоры и тогда, когда вы не ищете средства. Для них это выгодно – таким образом, у них будет шанс на сделку с вами прежде других инвесторов. Они будут вам писать, что хотят встретиться, чтобы узнать о вас больше. Если вам пишет незнакомый вам менеджер венчурного фонда, не соглашайтесь на встречу, даже если вы ищете средства. Сделки так не делаются.[5] Даже если вам пишет партнер, постарайтесь отложить встречу до момента, когда вы будете активно искать средства. Он может сказать, что хочет просто встретиться и поболтать, но инвесторы никогда не хотят встретиться просто поболтать. Что если вы им понравитесь? Что если они начнут говорить о возможном финансировании? Способны ли вы будете отклонить такой разговор? Если только у вас нет достаточного опыта в привлечении средств, чтобы провести с инвестором неформальную беседу, которая останется неформальной, лучше будет сказать, что будете рады встретиться позже, когда будете активно искать средства, но сейчас вы заняты бизнесом.[6]

Иногда компании, которые успешно привлекли средства на втором этапе, сохраняют отношения с несколькими инвесторами и после того, как завершили поиск средств. Это совершенно нормально – если вы успешно привлекли средства, вы сможете общаться с инвесторами без необходимости убеждать их в чем-либо и вести переговоры.

Просите представить вас инвесторам.

Прежде чем говорить с инвесторами, необходимо, чтобы вас им кто-то представил. Если вы выступите на Demo Day, вы уже будете представлены сразу большой группе инвесторов. Но даже в этом случае, вам в дополнение к этому необходимо выходить на других инвесторов самостоятельно.

Необходимо ли, чтобы вас кто-то знакомил с инвесторами? На этапе 2 – необходимо. Некоторые инвесторы пишут, что готовы принять бизнес-планы по электронной почте, но уже из того, как выглядят их сайты, видно, что на самом деле им не нужны стартапы, обращающиеся к ним напрямую.

Не все пути выхода на инвесторов одинаково эффективны. Самый лучший способ – если вас представляет известный инвестор, который сам только что вложился в вашу компанию. Поэтому, когда вы получаете от инвестора предложение, попросите его представить вас другим инвесторам, которых они могли бы рекомендовать.[7] Следующий вариант – это рекомендация от основателя другой компании, в которую они вкладывались. Можно выходить на инвесторов и через других представителей стартап-сообщества, например, через юристов и журналистов.

Можно выходить на инвесторов через сайты – такие как AngelList, FundersClub и WeFunder. Мы рекомендуем стартапам относиться к таким сайтам, как к дополнительному каналу привлечения. В первую очередь, принимайте финансирование от тех, на которых вы вышли сами. Как правило, такие инвесторы лучше. Также, вам будет проще привлечь средства с помощью сайтов, когда у вас уже есть вложения от известных инвесторов. Воспринимайте любой ответ как «нет», пока не услышите твердое «да».

Считайте, что инвесторы не согласны в вас вкладываться, пока они не скажут вам «да» – в форме твердого безусловного предложения.

Как я уже сказал, инвесторам выгодно ждать, пока это возможно. Особенно опасна для предпринимателей та форма, в которой они это делают. Фактически, они вас вводят в заблуждение. Они делают вид, что они вот-вот совершат сделку, до тех пор, пока они не сказали «нет». В худшем случае они вообще не скажут «нет» – они просто перестанут отвечать на письма. Инвесторы надеются, что это оставит им возможность проинвестировать в дальнейшем. Если они решат, что готовы вложиться – например, потому что им скажут, что ваша компания – выгодная инвестиция – они смогут сделать вид, что просто на что-то отвлеклись, и вернуться к разговору как ни в чем не бывало.[8]

Это не худшее, чего можно ждать от инвесторов. Некоторые инвесторы говорят так, как будто уже договорились о сделке – тогда как на самом деле не берут на себя никаких обязательств. И основатели, принимающие желаемое за действительное, готовы им поверить.[9]

Следующее правило представляет собой тактику против такого поведения инвесторов. Но чтобы его правильно применить, необходимо не дать себя обмануть отрицательным ответом, выглядящим как положительный. Основатели настолько часто здесь ошибаются, что мы разработали специальный протокол, чтобы решить эту проблему. Если вы считаете, что сделка уже обговорена – попросите инвестора подтвердить это. Если ваши с ним взгляды расходятся – из-за того, что инвестор выразился неточно, или из-за того, что вы выдавали желаемое за действительное – необходимость подтвердить предложение в письменном виде позволит это выявить. И пока инвестор не даст подтверждения, считаете, что он инвестировать не будет.

Ведите поиск в ширину с учетом ожидаемого выигрыша

При общении с инвесторами следует придерживаться стратегии, которую программисты называют «поиск в ширину». С инвесторами надо говорить параллельно, а не последовательно. Последовательное общение с инвесторами занимает больше времени, к тому же, они не чувствуют конкуренции, которая заставляла бы их быстрее продвигаться к заключению сделки. При этом не всем инвесторам следует уделять равное внимание: некоторые инвесторы являются более перспективными, чем другие. Оптимальным решением будет вести диалог параллельно со всеми потенциальными инвесторами, но уделять больше времени наиболее перспективным.[10]

Под ожидаемым выигрышем мы понимаем вероятность, с который инвестор согласится инвестировать, помноженную на выгоду для вас от такой инвестиции. Например, фонду с хорошей репутацией, который может инвестировать крупную сумму, но которого сложно убедить сделать сделку, может соответствовать такой же ожидаемый выигрыш, как малоизвестному бизнес-ангелу, который вложит меньше, но убедить которого проще. В то же время, ожидаемый выигрыш от малоизвестного бизнес-ангела, который готов вложить лишь небольшую сумму и которому необходимо множество встреч, прежде чем принять решение, совсем низок. С такими инвесторами надо встречаться в последнюю очередь, либо не встречаться вообще.[11]

Такая стратегия защитит вас от инвесторов, которые не отказывают вам явно, но уходят от сделки – фактически вы также будете уходить от разговоров с ними. Примерно так же распределенный алгоритм может защитить вас от сбоев в части процессоров. Если кто-то из инвесторов перестает отвечать на письма или требует множество встреч без какого-либо прогресса в сделке, вы автоматически будете тратить на него меньше времени. Но при оценке вероятностей необходим самоконтроль. То, насколько вы хотите сделку с каким-либо конкретным инвестором, не должно искажать ваш взгляд на то, насколько он сам хочет иметь с вами дело.

Твердо представляйте себе процесс.

Как оценить ход вашего диалога с инвесторами, учитывая, что инвесторы всегда кажутся более оптимистичными, чем на самом деле? Необходимо судить по их действиям, а не словам. У каждого инвестора есть определенный процесс, который он должен пройти от первого разговора до перечисления денег, и необходимо всегда понимать, из чего этот процесс состоит, на каком этапе вы сейчас находитесь и насколько быстро вы продвигаетесь.

Никогда не завершайте встречу с инвестором, не спросив о дальнейших шагах. Что еще им необходимо, чтобы принять решение? Нужны ли им дополнительные встречи? Что будет обсуждаться на этих встречах? Когда они будут? Нужно ли им что-то обсудить между собой, либо со своими партнерами, либо прояснить какой-то вопрос? Сколько это займет времени? Не будьте слишком настырным, но выясните, на каком вы этапе. Если инвесторы отвечают на эти вопросы нечетко или уклончиво, предполагайте худшее – серьезно настроенные инвесторы, как правило, будут рады рассказать вам о шагах, необходимых для закрытия сделки, поскольку они уже прокручивают эти шаги у себя в голове.[12]

Если у вас есть опыт в переговорах, то, скорее всего, вы уже знаете, как задавать такие вопросы.[13] Если нет – отсутствие опыта не снижает вашей инвестиционной привлекательности. Технологический стартап может быть непривлекательным из-за отсутствия у основателей опыта в технологиях, но не из-за отсутствия опыта в привлечении инвестиций. Сергей Брин и Ларри Пейдж тоже были новичками в поиске инвестиций. Просто признайтесь инвестору, что у вас нет опыта в привлечении денег, и попросите их рассказать, как выглядит процесс и на каком этапе вы сейчас находитесь.[14]

Добейтесь первого предложения.

Важнейший фактор, влияющий на мнение о вас большинства инвесторов – это мнение других инвесторов. Как только вы получаете первые предложения от инвесторов, получить последующие предложения становится гораздо проще. Но с другой стороны, получить первое предложение, как правило, тяжело.

Получение первого значимого предложения часто занимает половину времени и усилий во всем процессе привлечения средств. То, насколько предложение является значимым, зависит от суммы и от того, кто это предложение делает. Средства от семьи и близких, как правило, не принимаются в расчет независимо от суммы. Но если вы получаете 50 тыс. долл. от известного венчурного фонда или бизнес-ангела, как правило, этого достаточно, чтобы получить и другие предложения.[15]

Дождитесь перевода денег.

Сделка не завершена, пока деньги не поступили на банковский счет. Неопытные основатели часто говорят, например, «Мы получили 800 тысяч долларов», хотя на самом деле сумма, полученная из этих денег, пока равна нулю. Помните о страхах, которые терзают инвесторов – о страхе упустить выгодную возможность и о страхе вложиться неудачно? На венчурном рынке покупатели очень часто жалеют о только что сделанных инвестициях. И многие вещи могут стать для них поводом отказаться от сделки. Поведение инвесторов сильнейшим образом зависит от конъюнктуры фондовых рынков. Если завтра китайская экономика обвалится, все договоренности будут отменены. Есть много факторов, из-за которых может сорваться и сделка с отдельным стартапом. Вдруг у вас завтра появится опасный конкурент, либо суд вынесет решение против вас, либо уйдет один из основателей?[16]

Даже при промедлении в один день может случиться что-то, из-за чего инвестор передумает. Поэтому, когда инвестор делает предложение, дождитесь получения денег. Необходимо понимать, на каком этапе процесса вы находитесь, и после того, как предложение сделано. Если инвестор сказал «да», выясните график следующих шагов для получения денег, и контролируйте процесс, пока средства не будут в вашем распоряжении. В фондах перечислением денег могут заниматься отдельные люди, но при работе с ангелами вам может понадобиться отловить их лично, чтобы получить чек.

Как правило, о только что подписанных сделках жалеют неопытные инвесторы. Те, кто уже давно работает на венчурном рынке, как правило, относятся к сделанному предложению как к прыжку с вышки. Также они беспокоятся о своей репутации. Но и у самых крупных венчурных фондов были случаи, когда они отказывались от подписанных сделок.

Избегайте инвесторов, не выступающих в качестве «ведущих».

Поскольку труднее всего получить первое предложение, при расчете вашего описанного выше ожидаемого выигрыша следует учитывать не только вероятность того, что инвестор представит предложение, но и того, что он даст предложение первым. Не для всех инвесторов эти вероятности пропорциональны. Некоторые инвесторы известны тем, что принимают решения быстро, и именно они наиболее полезны на первых этапах процесса.

Соответственно, инвесторы, которые инвестируют только при участии других инвесторов, на первых этапах процесса бесполезны. Большинство инвесторов смотрят на то, насколько вы интересны другим, но у ряда инвесторов принята официальная политика инвестировать только при участии других инвесторов. Такие люди часто говорят о «ведущих» ( или «якорных») инвесторах. Они, как правило, говорят, что не выступают в качестве ведущих инвесторов, либо что проинвестируют, как только у вас будет ведущий инвестор. Иногда они даже говорят, что готовы выступать в качестве «ведущего» инвестора, имея при этом в виду, что не будут инвестировать, пока вы не получите определенную сумму от других инвесторов. (Хорошо, если называя себя «ведущими», они имеют в виду, что готовы вложиться в одностороннем порядке и в дополнение к этому помогут вам привлечь других инвесторов. Плохо, когда этот термин используют те, кто не будет инвестировать, пока вы не привлечете средства от других.)[17]

Откуда происходит термин «ведущий инвестор». За исключением последних нескольких лет, стартапы, привлекающие деньги на этапе 2, как правило, продавали акции или доли раундами. В каждом раунде множество инвесторов предоставляло деньги одновременно и на однотипных условиях. Можно было согласовать условия с одним «ведущим» инвестором, а затем подписать одинаковую документацию и провести расчеты одновременно со всеми участниками.

Инвестиции «серии А» и сейчас согласовываются по такому же принципу, но финансирование на более ранних этапах сейчас привлекается по-другому. Сейчас стартапы редко привлекают деньги раундами до «серии А» – как правило, стартапы получают финансирование от отдельных инвесторов по одному по мере необходимости.

Почему же тогда инвесторы до сих пор ссылаются на «ведущих» участников? Потому что это аккуратный способ сказать то, что они действительно думают – то есть то, что их заинтересованность целиком и полностью определяется заинтересованностью в вас других участников. Фактически, такое мышление – это отличительный признак посредственного инвестора. Но при формулировке в терминах «ведущего» инвестора это выглядит как что-то структурированное, рациональное, и, соответственно, адекватное.

Когда инвестор говорит: «Я бы хотел проинвестировать, но я не выступаю в качестве ведущего инвестора», следует это понимать как «Нет, если только вы не окажетесь популярным предложением». А поскольку так по умолчанию думает о стартапе любой инвестор, по факту инвестор не сказал ничего значимого.

Когда вы начинаете искать средства, ожидаемый выигрыш от инвесторов, которые не выступают в качестве ведущих, равен нулю. Контактируйте с такими инвесторами в последнюю очередь, либо не контактируйте вообще.

Имейте множество альтернативных планов.

Многие инвесторы будут вас спрашивать, какую сумму вы планируете привлечь. Это может создать впечатление, что вам следует планировать привлечь конкретную сумму. На самом деле это не так. В таком непредсказуемом деле, как поиск финансирования, будет ошибкой иметь жесткие планы.

Так почему же инвесторы спрашивают, сколько вы планируете привлечь? Потому же, почему продавец в магазине спрашивает, когда вы выбираете подарок другу, сколько вы планируете потратить. Скорее всего, у вас нет в голове точной суммы – вы просто хотите найти что-то подходящее, и если оно недорогое, то тем лучше. Продавец вас спрашивает не потому, что от вас требуется иметь точный план. Он хочет подобрать для вас подходящие вещи в нужном вам ценовом диапазоне.

Аналогично, когда инвесторы спрашивают, сколько вы планируете привлечь, они это делают не потому, что от вас требуется план. Они хотят видеть, насколько ваша компания подходящий объект для инвестиций в их целевом диапазоне, а также насколько вы амбициозны, адекватны и на каком этапе вы находитесь в процессе поиска финансирования.

Если вы супер-опытны в разговорах с инвесторами, вы можете сказать: «Мы планируем привлечь 7 миллионов долларов в раунде А и принимаем терм-шиты до следующего вторника». Я знаю нескольких основателей, которые могли бы это сделать так, чтобы представители фондов не рассмеялись им в лицо. Но если вы – представитель неопытного, но честного большинства, то рекомендация та же, что и для питча перед инвесторами: придерживайтесь правильной стратегии и объясняйте инвесторам, что именно вы делаете.

А правильная стратегия при привлечении средств – иметь несколько планов в зависимости от того, сколько вы привлечете. В идеале, вы должны сказать инвесторам следующее – мы сможем стать прибыльными, даже если вообще не привлечем денег; если мы привлечем несколько сотен тысяч, то сможем нанять одного или двух толковых сотрудников, а если привлечем пару миллионов, то сможем нанять целую команду инженеров, и т. д.

Для различных инвесторов подходят различные планы. Если вы говорите с фондом, который участвует не менее чем в раундах А (хотя таких фондов сейчас мало), стоит рассказать в деталях только про самый амбициозный план. Если вы говорите с бизнес-ангелом, который инвестирует не более 20 тысяч за раз, и пока еще не привлекли денег, опишите в первую очередь самый скромный план развития.

Если вам повезло и вам приходится думать о том, на какой максимальной сумме остановиться, сделайте простую прикидку – умножьте количество сотрудников, которых хотите нанять, на 15 тысяч долларов и на 18 месяцев. В большинстве стартапов практически все расходы пропорциональны количеству людей, и типичные затраты в месяц на человека составляют 15 тысяч долларов (включая соцпакет и даже аренду офиса). Пятнадцать тысяч в месяц – это большая сумма, не тратьте ее полностью. Но при привлечении денег можно взять именно такую сумму с запасом. Если у вас будут дополнительные затраты – например, на производство – добавьте их сверху. В предположении, что у вас таких затрат нет и что вы хотите нанять, например, 20 человек, максимальная сумма, которую вам стоит привлекать, составляет 20 x $15 тыс. x 18 = 5,4 миллиона долларов.[18]

Начните с заниженной суммы.

Хотя разным инвесторам можно озвучивать разные планы, вам стоит в целом скорее называть заниженную, нежели завышенную, сумму в ответ на вопрос, сколько вы планируете привлечь.

Например, если вы планируете привлечь 500 тысяч долларов, сначала имеет смысл сказать, что вы планируете привлечь 250 тысяч. В таком случае, когда у вас будут предложения на 150 тысяч, объем будет покрыт уже более чем наполовину. Это даст инвесторам понять две вещи: во-первых, что у вас дела идут хорошо, и во-вторых, что им следует принимать решение быстро, пока для них еще есть место. И напротив – если вы сказали, что планируете привлечь 500 тысяч, то 150 тысяч – это меньше трети планируемого объема. Если процесс поиска средств надолго застопорится на этой отметке, то про сделку начнут думать как про неудачную.

Если вы вначале скажете, что планируете привлечь 250 тысяч, вы не будете обязаны на этой сумме остановиться. Если ваша первоначальная цель будет достигнута и у инвесторов все еще останется интерес, вы сможете повысить объем. Вообще, большинство компаний, у которых процесс поиска финансирования идет успешно, привлекает больше средств, чем изначально планировалось.

Я имею в виду не то, что вы должны лгать, а то, что вам необходимо изначально умерить свои ожидания. Нет практически никаких рисков в том, чтобы начать с более низкой суммы. Это не только не ограничит объем привлеченных средств, но и в конечном счете скорее позволит его увеличить.

Хорошая аналогия в данном случае – угол атаки крыла самолета. Если вы попробуете лететь со слишком высоким углом атаки, вы свалитесь в штопор. Если вы с порога скажете, что хотите привлечь раунд А объемом 5 миллионов, вы не только не получите эту сумму. Вы не получите вообще ничего – если только у вас нет каких-то исключительных сильных преимуществ. Лучше начать с низкого угла атаки, набрать скорость, а затем постепенно наращивать угол, если вам это надо.

По возможности будьте рентабельными.

Вы будете выглядеть гораздо увереннее, если в ваших планах будет вариант действий при отсутствии внешнего финансирования – то есть, если вы сможете стать рентабельным без привлечения дополнительных средств. В идеале, вы должны иметь возможность сказать инвесторам: «Мы добьемся успеха независимо от исхода финансирования, но дополнительные деньги помогли бы нам вырасти быстрее».

Между привлечением средств и романтическими отношениями есть много общего, но одна из самых убедительных аналогий следующая: никто не захочет встречаться с вами, если вы кажетесь отчаявшимся. И лучший способ не выглядеть отчаявшимся – это не быть им. Именно по этой причине мы настойчиво просим у компаний YC к моменту Demo Day добиться того, что мы называем «доширак-рентабельностью». Это может показаться парадоксальным, но если вы хотите привлечь деньги, лучше всего в них не нуждаться.

Фактически есть два различных сценария при привлечении средств – в одном случае основатели, которым нужны средства, обходят инвесторов в поисках денег, потому что иначе придется закрывать компанию или, по крайней мере, увольнять людей. Во втором случае основатели, для которых деньги не критичны, привлекают средства, чтобы расти быстрее, чем просто за счет своей выручки. Неопытные основатели читают об известных стартапах, привлекавших средства фактически по второму сценарию, и решают, что тоже должны привлечь деньги – так, по их мнению, работают стартапы. Но те компании, которые при привлечении денег не имеют четкой стратегии выхода на рентабельность, вынуждены разговаривать с инвесторами по первому сценарию – и удивляются тому, насколько это тяжело и неприятно.

Конечно, не все стартапы могут стать «доширак-рентабельными» за несколько месяцев. И даже среди тех, которые не могут, есть те, кто становится в диалоге с инвесторами хозяевами положения за счет других преимуществ – например, за счет исключительно высоких темпов роста или исключительно сильной команды основателей. Но при отсутствии рентабельности удерживать в диалоге с инвесторами сильную позицию становится все сложнее и сложнее с течением времени.[19]

Не стремитесь к максимальной оценке.

На какую оценку вам следует ориентироваться при привлечении денег? Важнейшее, что надо понять про оценку – это то, что оценка не слишком важна.

Зачастую основатели необоснованно гордятся высокой оценкой, по которой они привлекли деньги. Многие основатели любят дух соперничества, а поскольку оценка – это, как правило, единственная публично доступная характеристика стартапа, они соревнуются, по какой оценке они привлекут деньги. Это глупо: привлечение денег не является самоцелью для компании. Настоящей целью является выручка. Привлечение финансирования – это всего лишь средство. Гордиться тем, как успешно вы привлекли деньги – все равно, что гордиться своими оценками в институте.

Даже учитывая, что процесс привлечения финансирования не является самоцелью, оценка – не самое важное, к чему надо стремиться в этом процессе. Главное на этапе 2 – получить необходимую сумму денег, чтобы вернуться к бизнесу и сосредоточиться на успехе своей компании. Второе по важности – найти хороших инвесторов. Оценка – максимум третий пункт в списке.

То, насколько оценка несущественна, можно увидеть на примерах. Dropbox и Airbnb – самые успешные на данный момент компании, которые участвовали в нашем акселераторе. После прохождения Y Combinator они привлекли деньги по оценкам (до поступления денежных средств) 4 миллиона и 2,6 миллиона долларов, соответственно. Сейчас цены настолько выросли, что если вы вообще можете привлечь деньги, вы их, скорее всего, привлечете по более высокой оценке. Возможно, это удовлетворит ваше тщеславие. Вы уже обогнали Dropbox и Airbnb! По параметру, который не имеет значения.

Когда вы начнете искать денежные средства, ваша изначальная оценка (или максимальная цена конвертации) будет определяться ценой сделки с тем инвестором, который сделал первое предложение. Если к вам будет значительный интерес, то для других инвесторов вы сможете повысить цену, но в любом случае, оценка, предложенная первым инвестором – это то, с чего вы будете начинать.

Поэтому, если вы привлекаете деньги от нескольких инвесторов – как делает большинство компаний на этапе 2 – вам следует опасаться привлечь первые деньги от слишком оптимистичного инвестора по оценке, которую вам не удастся удержать. Вы, конечно, при необходимости сможете снизить оценку (при этом вам нужно будет предоставить те же условия инвесторам, проинвестировавшим ранее по более высокой цене), но в процессе вы сможете потерять много перспективных инвесторов.

Если ваши первые инвесторы сверхоптимистичны, вы можете принять у них деньги на условиях конвертируемого займа без изначального ограничения цены конвертации с условием MFN – то есть, с условием, что если другой инвестор даст вам деньги по более выгодной оценке, то цена конвертации будет соответствовать этой оценке.

Привлечь деньги проще по более низкой оценке. Вообще говоря, такого быть не должно. Поскольку оценка на этапе 2 различается максимум в 10 раз, а доходность от по-настоящему успешных проектов составляет не менее 100 крат, инвесторы должны выбирать стартапы исключительно на основе вероятности того, что компания станет сверхуспешной, а не на основе оценки. Но хотя для инвесторов будет ошибкой беспокоиться о цене, многие беспокоятся. Стартапу, который нравится инвесторам, но в который не хотят инвестировать по цене x, будет проще привлечь деньги по цене x/2.[20]

Принципиальное согласие должно быть важнее, чем оценка.

Некоторые инвесторы захотят узнать ваше мнение об оценке, прежде чем вообще говорить об инвестициях. Если у вас уже есть ориентир в виде оценки, по которой вкладывались предыдущие инвесторы, можно его назвать. Но если такого ориентира нет – поскольку у вас еще нет инвесторов – и при этом вас настойчиво просят назвать цену, не называйте ее. Привлечение первого инвестора является переломным моментом в привлечении средств. Вам надо закрыть сделку с ним как можно скорее, и надо сконцентрировать разговор на закрытии сделки, не отвлекаясь на обсуждение цены.

Есть способ не называть цену во время беседы с инвесторами. Это не просто переговорная хитрость, это то, как должны действовать и вы, и инвестор. Скажите им, что оценка для вас не главное и вы о ней особенно не думали, и что вы ищете инвесторов, которые были бы для вас в первую очередь надежными партнерами, и в первую очередь следует обсудить, согласны ли они вообще инвестировать. Затем, если они решат, что хотят делать сделку, можно уже согласовать цену. Но разговаривать надо именно в таком порядке.

Поскольку главное – не добиться высокой оценки, а успешно запустить процесс привлечения средств, мы обычно рекомендуем основателям согласиться при сделке с первым инвестором на настолько низкую цену, насколько это необходимо. Этот путь безопасен, если придерживаться следующего совета.[21]

Избегайте инвесторов, озабоченных оценкой.

Некоторые инвесторы называют себя «чувствительными к оценке». На практике это выливается в то, что они будут навязчиво торговаться с вами и тратить ваше время на то, чтобы выбить себе как можно более низкую цену. Соответственно, с такими инвесторами никогда не нужно вступать в переговоры в начале процесса. Хоть вы и не должны стремиться к высокой оценке, вам не следует привлекать средства по искусственно заниженной оценке из-за того, что первый инвестор, который, на чье предложение вы согласились, был озабочен вопросом оценки. Некоторые из таких инвесторов могут быть полезны, но разговаривать с ними следует в конце процесса привлечения средств, когда вы уже можете сказать – «вот цена, по которой инвестировали все остальные – если вас она не устраивает, не инвестируйте». Так вы не только добьетесь справедливой цены, но и потратите меньше времени.

В идеале вам следует знать, какие инвесторы известны своей чувствительностью к вопросам оценки, и отложить переговоры с ними до более поздних шагов. Но иногда неизвестный вам ранее подобный инвестор может появиться в начале процесса. Здесь вам поможет уже известное правило поиска в ширину с учетом ожидаемого выигрыша: вы сможете приостановить разговор с такими инвесторами и сосредоточиться на других.

Есть небольшая группа инвесторов, пытающихся проинвестировать по более низкой оценке, даже когда ориентир уже установлен. Таких инвесторов можно рассматривать как запасной вариант на случай, если выяснится, что по установленной цене вы не можете привлечь столько средств, сколько необходимо. Поэтому с такими инвесторами имеет смысл говорить, только если вы все равно собираетесь снижать цену. Но поскольку встречи с инвесторами назначаются как минимум за несколько дней, и за это время не всегда можно понять, придется ли снижать цену, на практике вряд ли вообще имеет смысл выходить на таких инвесторов.

Если инвестор предлагает вам неожиданно и неоправданно низкую цену, отложите это предложение как запасной вариант и не отвечайте на него. Когда кто-то делает справедливое предложение, вы можете чувствовать себя обязанным ответить на него оперативно. Но искусственное занижение цены – нечестный ход, и отвечать на него надо соответствующе.

Принимайте предложения по принципу «жадного алгоритма».

Я немного опасаюсь использовать термин «жадный алгоритм», так как непрограммисты могут меня понять неправильно. Жадный алгоритм – это алгоритм, который «не пытается смотреть в будущее». Жадный алгоритм предписывает выбрать наилучший из тех возможных вариантов, которые уже есть перед глазами. И именно так должны действовать стартапы при привлечении денег на втором и последующих этапах развития. Не стоит пытаться смотреть в будущее, так как (а) будущее непредсказуемо, и вас могут намеренно дезориентировать, и (б) вашим первым приоритетом в любом случае должно быть как можно быстрее завершить привлечение средств и вернуться к работе.

Если кто-то делает вам приемлемое предложение, соглашайтесь. Если у вас несколько взаимоисключающих предложений, выбирайте лучшее. Не отказывайтесь от предложения из-за того, что ожидаете получить более выгодное в дальнейшем.

Эти простые правила касаются широкого круга ситуаций. Если вы привлекаете деньги от большого количества инвесторов, повышайте цену, пока они на это соглашаются. Когда вам будет казаться, что вы уже привлекли достаточно, вы сможете повысить порог того, что считается приемлемым.

Как правило, предложения остаются в силе в течение какого-то периода времени. Поэтому, если вы получаете приемлемое предложение, несовместимое с другими (например, если оно покрывает больше половины вашей потребности в средствах), вам нужно сообщить другим потенциальным инвесторам, что у вас уже есть достаточно хорошее предложение, и дать им несколько дней, чтобы сделать свои. При этом могут отпасть те из инвесторов, которые сделали бы предложение, если бы им дали больше времени, но вас по определению это не беспокоит: для вас приемлемо уже изначально полученное предложение.

Некоторые инвесторы, чтобы помешать вам получить предложения от их конкурентов, будут давать вам предложения, «сгорающие» в течение нескольких дней. Качественные инвесторы, как правило, такие предложения дают реже и срок принятия их предложений дольше. Например, Фред Уилсон, основатель Union Square Ventures, никогда не дает «горящих» предложений, так как уверен, что предприниматели в любом случае выберут его фонд. Но более мелкие и менее известные инвесторы очень часто дают предложения с коротким сроком на размышление, так как считают, что никто, у кого есть альтернативы, их не выберет. Приемлемым сроком принятия решения можно считать три дня. Если вы говорите с несколькими инвесторами параллельно, больше вам не понадобится. Но если вам дают меньший срок, это может означать, что вы говорите со «скользким» инвестором. Как правило, их можно поймать на блефе, и возможно, что вам так и придется сделать.[22]

Может показаться, что вместо того, чтобы выбирать предложения «жадным» способом, вам надо добиваться сотрудничества с самым качественным инвестором. Безусловно, это достойная цель, но на этапе 2, как правило, эти две цели не противоречат друг другу, поскольку наиболее качественные инвесторы, как правило, принимают решения не дольше, чем все остальные. Единственный случай, когда эти две стратегии входят в конфликт – это когда вам приходится отказываться от предложения приемлемого для вас инвестора в надежде получить предложение от более качественного. Если вы говорите с инвесторами параллельно и не откладываете предложения со слишком коротким сроком на размышление, такого практически наверняка не случится. Но даже если это произойдет, стараться заполучить самого качественного инвестора будет, скорее всего, плохой стратегией. Лучшие инвесторы, как правило, действуют наиболее избирательно, так как имеют возможность выбрать из всех стартапов, представленных на рынке. Они отказывают практически всем компаниям, с которыми они общаются, поэтому в среднем невыгодно отказываться от твердого предложения приемлемого инвестора в обмен на шанс получить более предложение от более качественного.

(На первом этапе роста компании ситуация иная. Вы не можете подать во все инкубаторы одновременно, поскольку некоторые из них разносят свои расписания специально, чтобы избежать таких ситуаций. Здесь две стратегии по отбору предложений действительно противоречат друг другу – поэтому если вы хотите подать заявки в несколько инкубаторов, то пусть те инкубаторы, в которые вы хотите попасть больше всего, смогут решить первыми.)

Может случиться так, что если вы ведете переговоры о привлечении средств с несколькими инвесторами, разговор пойдет о финансировании серии А. В этом случае данные правила также применимы. Если инвестор заводит с вами разговор о раунде серии А, продолжайте принимать более мелкие предложения от других инвесторов, пока вам не предоставят терм-шит. Здесь нет практических сложностей. Если мелкие предложения представляют собой конвертируемые займы, они будут просто сконвертированы в рамках раунда серии А. Возможно, крупный инвестор не захочет видеть более мелких инвесторов в вашем капитале – но тогда ему тем более не стоит затягивать с основными условиями. Пока вам их не предоставили, у вас нет точной уверенности, что их вам дадут – жадный алгоритм подскажет вам, что делать.[23]

Не продавайте на втором этапе более 25% доли.

Если ваши дела пойдут хорошо, возможно, вы будете привлекать раунд серии А. Я говорю «возможно», так как ситуация меняется, и возможно, в дальнейшем стартапы будут пропускать этот этап. Но из тех компаний, которые мы финансировали, это удалось только одной, так что можно предполагать, что путь к успеху лежит через раунд А.[24]

Таким образом, на первоначальных раундах надо избегать вещей, которые могут помешать привлечению серии А. В частности, если вы продали более 40% своей компании до раунда А, привлечь финансирование будет сложно, так как фонды будут беспокоиться, что у основателей осталось слишком маленькая доля, чтобы сохранить достаточную мотивацию.

Наша общая рекомендация – не продавать на этапе 2 более 25% доли, в дополнение к той доле, которую вы продали на этапе 1 – которая, в свою очередь, должна быть не более 15%. Если вы привлекаете финансирование на условиях займа без максимальной цены конвертации, то вам придется делать предположения о том, какая может быть оценка в будущем раунде акционерного финансирования. Предположения должны быть реалистичными.

(Поскольку смысл этого правила – избежать помех при дальнейшем раунде А, его не надо применять в ситуации, когда привлечение финансирования на втором этапе выливается в раунд А.)

Пусть привлечением средств занимается один человек.

Если у вас несколько основателей, выберите одного, который будет заниматься привлечением денег, чтобы остальные могли работать над бизнесом. Как мы уже говорили, основная опасность процесса общения с инвесторами – не то, сколько времени уходит на сами встречи, а то, что это становится основной заботой основателей. Поэтому пусть тот основатель, который занимается финансированием, приложит усилия, чтобы остальные не вовлекались в детали этого процесса.[25]

(Если между основателями есть недоверие, это может быть проблематично. Но если основатели не доверяют друг другу, перед вами более серьезные проблемы, чем привлечение финансирования.)

Основатель, который занимается финансированием, должен быть генеральным директором и, в свою очередь, наиболее убедительно выглядящим из всех основателей. Даже если генеральный директор – программист, а продажами занимается другой основатель? Да. Даже в этом случае, для целей общения с инвесторами у компании должен быть единственный основатель.

Привести на встречу с инвестором всех основателей нормально, если инвестор готов предоставить значительную сумму и требует такую встречу в качестве финального шага при принятии решения. Но дождитесь этого момента. Относитесь к знакомству инвестора со своими партнерами по проекту так же, как к знакомству вашей девушки или молодого человека с родителями – это уместно, только если между вами уже достаточно серьезные отношения.

Даже если во время привлечения финансирования один или несколько основателей продолжает заниматься развитием бизнеса, рост замедляется. Но попытайтесь сохранить темпы роста, насколько это возможно: поиск финансирования происходит не мгновенно. Он требует времени, и то, как вы вырастете за это время, влияет на исход финансирования. Если между двумя встречами с инвестором ваши показатели сильно вырастут, инвестор будет сам стремиться закрыть сделку, и наоборот – если они останутся без изменений или будут снижаться, инвесторы начнут охладевать к вам.

Вам понадобится краткое резюме проекта и (возможно) презентация.

Как правило, при поиске финансирования на втором этапе компания встречается с инвесторами и показывает презентацию. На сайте Sequoia описано, из чего такая презентация должна состоять. Они платят деньги – им можно поверить на слово.

Я говорю «как правило» – я равнодушен к презентациям, и мне кажется (хоть, возможно, я излишне оптимистичен), что они выходят из моды. Многие из самых успешных стартапов на этапе 2 обходятся без слайдов. Они просто говорят с инвесторами и объясняют им, что собираются делать. Поскольку успешным стартапам, как правило, удается быстро привлечь интерес инвесторов, они могут сказать, что просто не успели подготовить слайды.

Вам также понадобится краткое резюме вашего проекта. Оно должно быть не длиннее одной страницы и должно описывать сухим языком, что вы планируете сделать, почему это хорошая идея, и чего вам уже удалось добиться в этом направлении. Цель этого документа – напомнить инвестору (который мог в течение дня говорить с большим количеством компаний), о чем вы говорили.

Если вы даете кому-то копию вашей презентации или краткого резюме, осознавайте, что они могут попасть к самым нежелательным лицам. Но это не должно быть поводом не давать копии инвесторам, с которыми вы встречаетесь. Подобные утечки информации – неизбежные издержки ведения бизнеса. На самом деле, вреда от них не так уж много – хоть предприниматели справедливо возмущаются, когда их планы попадают к конкурентам, я не знаю ни одной компании, которой бы это навредило.

Иногда инвестор будет просить вас прислать ему ваши слайды и/или краткое описание перед встречей, чтобы решить, стоит ли с вами встречаться. Я бы не стал этого делать. Это признак того, что он не слишком заинтересован.

Прекратите поиск финансирования, если он перестал давать результат.

Когда вам стоит прекратить поиск финансирования? В идеале – когда вы привлекли уже достаточное количество средств. Но что делать, если вы не привлекли столько, сколько хотели? Когда следует прекращать?

Сложно дать общий совет на все случаи. Многие стартапы продолжали поиск денег, даже когда это казалось безнадежным, и им невероятным образом везло. Обычно я даю следующий совет. Когда вы пьете через трубочку, и через трубочку начинает идти много воздуха – это признак того, что напиток кончается. Когда ваши возможности по привлечению финансирования кончаются, это выглядит примерно так же. Прекратите сосать соломинку, если через нее идет один воздух. Лучше вам не станет.

Избегайте привыкания к процессу поиска финансирования.

Для большинства основателей привлечение финансирования – лишняя забота, но для некоторых оно оказывается более интересным, чем сама работа над стартапом. Развитие стартапа в ранней стадии часто представляет собой грязную, тяжелую и непривлекательную работу. Привлечение средств, особенно если оно идет успешно, представляет собой противоположность этому. Вместо того, чтобы сидеть в обшарпанной квартире и выслушивать жалобы пользователей на ваш продукт, вы обедаете с известными инвесторами в дорогих ресторанах и получаете от них предложения на миллионы долларов.[26]

Искушение от этого процесса особенно сильно, если он идет гладко. Всегда приятно работать над тем, что хорошо получается. Если у вас это хорошо получается – берегитесь! В отличие от выслушивания жалоб пользователей, привлечение финансирования не делает компанию успешной. Опасность привыкания к общению с инвесторами в первую очередь не в том, что вы потратите на это слишком много времени или привлечете слишком много денег. Если вы начнете думать, что уже добились успеха, вы можете потерять вкус к непривлекательной работе, необходимой для того, чтобы действительно добиться успеха. Это может разрушить компанию.

Когда я вижу, что компания с молодыми основателями добивается огромного успеха в привлечении финансирования, я для себя понижаю свою оценку вероятности их успеха. В прессе могут провозглашать их следующим Google, но про себя я думаю: «это плохо кончится».

Не привлекайте слишком большую сумму.

Хоть это касается и очень маленькой доли стартапов, бывают ситуации, когда денег привлекают слишком много. У этих ситуаций есть скрытые опасные последствия. Во-первых, это задает слишком высокие ожидания. Если вы привлекаете слишком большую сумму денег, скорее всего, ваша оценка очень велика, и есть риск того, что вы не сможете ее достаточно повысить при следующем раунде.

Рынок ожидает, что стоимость компании растет с каждым следующим раундом финансирования. Обратное является признаком проблем с компанией и делает ее непривлекательной для инвесторов. Если вы привлекаете средства на этапе 2 по оценке в 30 миллионов, оценка вашей компании на следующем раунде (до привлечения денежных средств) должна быть не менее 50 миллионов. Но для того, чтобы привлечь средства по такой оценке, дела у компании должны идти очень, очень хорошо.

Не стоит допускать, чтобы конкуренция между инвесторами на текущем раунде задавала вам цели по успехам, которых нужно добиться в бизнесе, чтобы привлечь следующий раунд. Эти две вещи очень слабо связаны.

Но сами деньги могут быть еще опаснее, чем оценка. Чем больше вы привлечете, тем выше будут ваши затраты, а высокие затраты могут привести к катастрофическим последствиям для стартапа. Чем больше вы будете тратить, тем сложнее вам будет выйти на прибыльность, и, что еще хуже, тем менее гибкой будет ваша компания. Основное, на что в компании могут тратиться деньги – это люди, а чем больше у вас людей, тем сложнее поменять курс движения компании. Поэтому, если вы привлекли большую сумму, не тратьте ее. (Вы увидите, что этого совету будет практически невозможно следовать – настолько деньги будут жечь вам карман. Но, по крайней мере, попытайтесь.)

Будьте тактичны.

Основатели стартапов в поисках финансирования часто отталкивают инвесторов своим высокомерием. Иногда это происходит потому, что они действительно высокомерны, а иногда – потому, что они новички, которые неуклюже пытаются подражать «крутым» опытным предпринимателям.

Заносчивое поведение перед инвесторами – это ошибка. Хотя в ряде случаев некоторым инвесторам нравится определенное высокомерие, инвесторы между собой сильно различаются, и от выходки, которая одному инвестору может понравиться, другой инвестор разозлится. Единственная надежная стратегия здесь – вообще не вести себя заносчиво.

Это требует определенной дипломатичности, поскольку советы, которые я давал до этого, вообще говоря, предписывают играть жестко. Когда вы отказываете инвестору во встрече из-за того, что сейчас не ищете финансирования, или приостанавливаете переговоры с инвестором, который движется слишком медленно, или рассматриваете условное предложение как отказ (которым оно фактически и является) и в соответствии с «жадным» механизмом принятия предложений отвечаете отказом, инвесторам это будет не нравиться. Вам надо будет смягчить удар вежливыми выражениями. В YC мы говорим компаниям ссылаться на нас. А сейчас, когда я это написал, если хотите, можете валить все на меня. Если вы еще сошлетесь на свою неопытность, это сработает: «извините, мы думаем, что вы очень подходящий для нас инвестор, но Пол Грэм пишет, что стартапы не должны делать того-то и того-то. Мы привлекаем средства впервые и поэтому не хотим рисковать».

Опасность скатиться в высокомерие сильнее всего, если у вас дела идут хорошо. Когда все хотят с вами работать, сложно устоять соблазну, особенно если незадолго до этого никто не хотел с вами иметь дела. Сдерживайте себя. Мир стартапов тесен, и в бизнесе часто встречаются взлеты и падения. В этой отрасли, как нигде, погибели предшествует гордость.[27]

Будьте вежливыми и тогда, когда инвесторы вам отказывают. Хорошие инвесторы не упираются в свое изначальное мнение о вас. Если они отказали вам на этапе 2 и вы хорошо развиваетесь, они могут предоставить вам финансирование на этапе 3. Вообще, инвесторы, которые вам отказали – одни из самых перспективных потенциальных инвесторов на последующих этапах. Инвестор, который потратил на вас существенное время, скорее всего, на каком-то этапе был достаточно близок к согласию. Возможно, у вас в фонде есть свой сторонник, которому нужно лишь еще немного аргументов, чтобы убедить сомневающихся коллег. Поэтому будет разумно не только вести себя вежливо с тем, кто вам отказывает, но и (если только они не вели себя некрасиво) рассматривать это как начало длительных отношений.

В следующий раз планка будет выше.

Предполагайте, что деньги, которые вы привлекли на этапе 2 – последние, которые вам вообще когда-либо дадут. Вам нужно выйти на рентабельность с помощью этих денег, если это вообще возможно.

До последних нескольких лет, инвестиционное сообщество, как правило, выбирало небольшое количество «победителей» на ранних этапах развития и поддерживало их в последующие годы их развития. Сейчас ситуация постепенно изменилась. Инвесторы финансируют большое количество стартапов на ранней стадии и безжалостно отбраковывают их на последующих этапах. По всей видимости, это оптимальная стратегия для инвесторов. На ранней стадии выбрать победителей слишком сложно, и лучше доверить это рынку. Но для стартапов часто оказывается неприятным сюрпризом то, насколько тяжело привлечь деньги на этапе 3.

Когда вашей компании всего пара месяцев, все, что от нее нужно – представлять собой интересный эксперимент, на который можно дать деньги и посмотреть, что получится. Но к следующему этапу эксперимент должен оказаться успешным. Нужно быть на траектории, которая ведет к успеху. И хотя доказательства успеха могут быть основаны, например, на скорости ответов на запросы, как правило, требуется рентабельность. За некоторыми возможными исключениями, финансирование на этапе 3 должно привлекаться с позиции прибыльной компании.

Есть два сценария, в которых стартап может «испортиться» между вторым и третьим этапом. Некоторые стартапы просто слишком медленно развиваются. Они привлекают достаточно денег, чтобы прожить два года, и не чувствуют особой срочности в том, чтобы добиться рентабельности. Поэтому в течение года они не предпринимают усилий, чтобы заработать деньги. Но на втором году, жить, не зарабатывая деньги, уже входит в привычку. Когда они, наконец, пытаются выйти на рентабельность, им это не удается.

Другие стартапы позволяют затратам расти слишком быстро. Практически всегда это означает, что они нанимают слишком много людей. Не стоит нанимать восемь сотрудников сразу после того, как вы привлекли деньги на втором этапе. Обычно стоит подождать, пока у вас будет достаточный рост (и, как правило, выручка), чтобы это имело смысл. Многие венчурные фонды предлагают основателям быстро расширять штат. Отчасти они это делают потому, что склонны – как люди из мира финансов – решать проблемы с помощью денег, а отчасти потому, что хотят получить большую долю в вашей компании на последующих раундах. Не слушайте их.

Не переусложняйте.

Я понимаю, что этот длинный трактат странно подытоживать рекомендацией не переусложнять процесс, но если вы вернетесь к началу и взглянете на него еще раз, вы увидите, что он фактически к сводится к простому совету с большим количеством следствий и пограничных случаев. Избегайте общения с инвесторами, пока вам не понадобятся деньги, а когда они вам понадобятся, общайтесь с ними параллельно, с учетом ожидаемого выигрыша, и принимайте предложения по принципу «жадного» алгоритма. Вот вся стратегия привлечения средств в одном предложении. Не вносите ненужных усложнений и не давайте усложнять процесс инвесторам.

Привлечение средств – не самоцель, чтобы стать успешным. Это лишь средство к достижению цели. Основной задачей должно быть как можно быстрее с этим закончить и вернуться к тому, что действительно приведет вас к успеху – к разработке продуктов и общению с пользователями. И путь, который я описал, для большинства стартапов самый надежный для достижения этой цели.

Ведите себя хорошо, берегите себя и не сворачивайте с пути!

Примечания

[1] Наихудший исход возникает, когда посредственные на первый взгляд стартапы контактируют с посредственными инвесторами. Хорошие инвесторы не водят основателей за нос – они слишком дорожат своей репутацией. А стартапы, которые выглядят перспективными, как правило, могут получить достаточно денег от хороших инвесторов, чтобы не общаться с посредственными. Соответственно, тем стартапам, которые не кажутся перспективными, приходится привлекать деньги от посредственных инвесторов. И когда инвесторы колеблются, это им особенно вредит, так как неперспективные (с виду) стартапы больше нуждаются в деньгах.

(Не все стартапы, которые кажутся посредственными, терпят поражение. Компания может быть “гадким утенком” в том смысле, что она не соответствует текущей моде среди стартапов.)

[2] Один из участников YC сказал мне:

1. «Мне кажется, в целом мы нормально провели привлечение средств, но я два раза совершил одну и ту же ошибку – я пытался одновременно развивать компанию и привлекать деньги».

[3] Здесь есть скрытая опасность, о которой будет сказано ниже: опасность получить слишком высокую оценку от оптимистичного инвестора, которая помешает получить деньги от других инвесторов в дальнейшем.

[4] Если им действительно нужна встреча, значит, они еще не готовы инвестировать – вне зависимости от того, что они говорят. Они еще не приняли решение, а это значит, вас просят прийти и убедить их. А это уже работа над привлечением средств.

[5] Инвестиционные менеджеры (англ. associate) в фондах регулярно пишут письма руководителям компаний, которые с ними не знакомы. Предприниматели наивно думают: «Вау, нами заинтересовался венчурный фонд!» Но менеджер – это не то же самое, что фонд. Он не принимает решений. И хотя он может представить компанию партнерам фонда, как правило, партнеры не относятся серьезно к проектам, которые приходят к ним таким образом. Я не знаю ни одной сделки с участием венчурного фонда, которая началась бы с того, что менеджер написал письмо в незнакомую с ним компанию. Если вы хотите переговорить с каким-то определенным фондом, постарайтесь выйти на его партнера через кого-то, кто пользуется его уважением.

Можно поговорить с менеджером, если вас представили фонду, или если они видели вас на Demo Day и для начала отправили менеджера узнать про вас побольше. Вряд ли этот инвестор окажется перспективным, и не следует выделять на него много ресурсов. Но, по крайней мере, это не совсем бесполезно, в отличие от контакта по электронной почте.

Поскольку у термина «инвестиционный менеджер» сложилась плохая репутация, многие фонды стали давать своим менеджерам титул «партнера», что может ввести вас в заблуждение. Если вы участвуете в YC, вы можете спросить у нас, кто есть кто; если нет – вам придется покопаться в интернете. У настоящих партнеров должность может называться по-другому. Настоящим партнером, например, может быть кто-то, кто выступает от имени фонда в прессе или корпоративном блоге, либо входит в советы директоров компаний.

Между титулами «менеджера» и «партнера» могут быть и другие ступени, например, «директор», «principal» или «венчурный партнер». Смысл этих названий слишком сильно зависит от компании, чтобы делать какие-либо обобщения.

[6] По тем же причинам старайтесь избегать неформальных бесед с теми, кто потенциально может приобрести вашу компанию. Это может отвлечь от бизнеса, что еще опаснее, чем при привлечении средств. Вообще не соглашайтесь на встречу с возможными покупателями, если только не собираетесь продавать компанию прямо сейчас.

[7] Джошуа Ривз специально рекомендует просить каждого инвестора представить вас двум другим инвесторам.

Не стоит просить инвесторов, которые вам отказали, представить вас другим инвесторам. Такая рекомендация может сработать против вас.

[8] Такое поведение не всегда бывает намеренным. Вообще, несостыковки и непонимание очень часто возникают из-за сложившейся в венчурном бизнесе практики – которая не в последнюю очередь сформировалась именно в таком виде потому, что она удовлетворяет интересам инвесторов.

[9] Один из основателей, читавших черновик этого текста, сказал:

1. «Это самый важный параграф. Я думаю, стоит сказать еще яснее: «Инвесторы будут намеренно изображать больший интерес, чем у них есть на самом деле, чтобы сохранить для себя варианты. Даже если кажется, что инвестор очень сильно в вас заинтересован, скорее всего, он не проинвестирует. Предполагайте худшее – что инвестор всего лишь притворяется заинтересованным – пока не получите твердое предложение».

[10] Хоть вам и стоит назначать встречи с инвесторами как можно ближе друг к другу по времени, Джеф Пён (Jeff Buyn) предлагает довод в пользу обратного: если график встреч слишком плотный, у вас не найдется времени обкатать свою речь и аргументы.

Некоторые основатели специально сперва назначают встречи с несколькими малоперспективными инвесторами, чтобы избавиться от недоработок в своем питче.

[11] Не надо думать, что есть четкая связь между необходимыми усилиями и ожидаемой выгодой. Самые требовательные инвесторы могут быть и самыми бесполезными.

[12] Это вообще базовый принцип продаж. Если хотите увидеть его в действии, поговорите с любым продавцом подержанных машин.

[13] Я знаю одного очень харизматичного основателя, который заканчивал встречи с инвесторами словами: «Ну что, я могу рассчитывать на ваше участие?» таким же тоном, как он сказал бы «Можете передать мне соль?» Если вы не такой же опытный и харизматичный (если у вас есть сомнения – вы таким не являетесь), не пытайтесь повторить это. Нет ничего более отталкивающего для инвестора, чем зажатый основатель, пытающийся изобразить красноречивого бизнесмена.

Инвесторы не имеют ничего против того, чтобы финансировать «ботаников». И если вы являетесь один из них, лучше хорошо сработать в образе «ботаника», чем неудачно пытаться изобразить харизматичного продавца.

[14] Айен Хогарт предлагает хороший способ понять, насколько серьезен потенциальный инвестор: посмотрите, сколько ресурсов они на вас тратят после первой встречи. Если инвестор серьезно заинтересован, он будет пытаться помочь вам еще до того, как даст твердое предложение.

[15] В принципе вы можете задуматься о так риске называемых «рыночных сигналов». Если престижный фонд дает вам небольшие посевные инвестиции, вдруг они не захотят инвестировать в вас на следующем раунде. Другие инвесторы могут предположить, что раз фонд вас хорошо знает, то что-то с вами не так. Я говорю «в принципе», потому что в жизни это не такая большая проблема. Такая ситуация возникает редко, а если возникает, то, как правило, компания действительно развивается плохо и обречена в любом случае.

Если у вас есть шанс выбирать того, кто дает вам посевные инвестиции, то можно на всякий случай исключить венчурные фонды. Но это не критично.

[16] Конкуренты могут специально угрожать вам судебными исками, когда вы приступите к поиску средств, зная, что вам придется раскрыть этот риск потенциальным инвесторам, и надеясь, что это помешает вам привлечь деньги. Если это произойдет, скорее всего, вас это напугает больше, чем инвесторов. Опытные инвесторы знают об этой хитрости и о том, что такие угрозы редко приводят к настоящим искам. Поэтому если вы подверглись такой угрозе, будьте с инвесторами прямолинейны. Они сильнее насторожатся, если будут думать, что вы что-то скрываете, чем если вы им все расскажете.

[17] Близкая к этому фраза, которую можно услышать от инвесторов – это что они проинвестируют только при участии других инвесторов, потому что иначе вы будете «недофинансированы». Как правило, это чушь. Они не могут с такой точностью оценить вашу минимальную потребность в средствах.

[18] Конечно, вам не понадобится нанимать все 20 человек сразу; также, за 18 месяцев вы скорее всего получите какую-то выручку. Но это все стандартные, или, как минимум, приемлемые, составляющие допустимой погрешности.

[19] Поиск финансирования по второму сценарию настолько проще, что стоит пересмотреть свою стратегию, чтобы выйти на прибыльность раньше. Один основатель сказал, что он бы оставил идеи, которые требуют больших изначальны инвестиций, предпринимателям с уже сложившейся репутацией.

[20] Я не знаю, почему это происходит – потому ли, что они не умеют считать, или потому, что считают себя абсолютно неспособными оценить вероятность успеха компании (в этом случае, по крайней мере, их поведение не кажется иррациональным). Выводы в любом случае одни и те же.

[21] Если вы участвуете в YC и инвестор по какой-то причине просит вас непременно самим назвать цену, любой партнер YC сможет определить рыночную цену для вашей компании.

[22] И наоборот – если инвестор ведет себя порядочно, ответьте ему тем же. Если инвестор дает вам твердое предложение без ограничения срока на размышление, вам стоит ответить быстро.

[23] Если инвесторы заводят с вами разговор о раунде A, расскажите им про инвестиции меньшего масштаба, которые вы привлекаете параллельно. Они должны знать о последних изменениях в вашей таблице капитализации; также это заставит их действовать быстрее. Им не понравится, что вы параллельно привлекаете деньги от других инвесторов, и они будут просить вас прекратить этот процесс, но вы не должны давать им обязательств, пока они также не дадут вам твердого предложения. Если они хотят, чтобы вы прекратили переговоры с другими инвесторами, им следует предоставить вам терм-шит на финансирование серии А с условием об отказе от поиска других контрагентов.

Можно сделать небольшую уступку, если вы общаетесь с инвестором с хорошей репутацией, который явно стремится предоставить вам терм-шит как можно быстрее, особенно есть третья сторона – например, YC – которая следит, чтобы не было непониманий. Но будьте осторожны.

[24] Эта компания – Weebly. Им удалось выйти на окупаемость за счет посевных инвестиций в 650 тысяч долларов. Они пытались привлечь раунд серии А осенью 2008 года, но (естественно, отчасти потому что это была осень 2008 года) условия, которые им предложили, были настолько невыгодны, что они решили пропустить раунд А.

[25] Еще одно преимущество от участия во встречах с инвесторами только одного основателя – это возможность избежать переговоров в реальном времени, которые были бы невыгодны для неопытных предпринимателей. Один из участников YC говорил мне:

1. «Инвесторы – профессиональные переговорщики, и они очень хорошо умеют обсуждать условия на месте. Если на встрече присутствует только один основатель, он может сказать: «Я должен посоветоваться со своим партнером», прежде чем давать какие-либо обещания. Я всегда так и делал».

[26] Считайте, что вам повезло, если процесс идет настолько успешно, что вызывает привыкание. Как правило, у основателей противоположная проблема – не пасть духом от того, что инвесторы им отказывают. Как сказал один участник YC (очень успешный) после прочтения черновика этой статьи:

1. «Справиться с самим фактом получения от инвесторов отказа очень тяжело, и если вы настроились неправильно, вы потерпите неудачу. Вы можете нравиться пользователям, но эти, по идее проницательные, инвесторы, могут вас совсем не понимать. Я до сих пор мучаюсь, получая отказы, но я пришел к пониманию, что большая часть инвесторов не слишком вдается в детали, и чтобы выиграть, надо играть по определенным достаточно печальным правилам (многие из которых вы перечисляете)».

[27] Книга Притчей Соломоновых, 16:18: «Погибели предшествует гордость, и падению – надменность».

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

A Fundraising Survival Guide

Оригинал Перевод

Август 2008

Поиск источника финансирования – это вторая самая сложная часть в создании стартапа. Самое трудное – это создавать то, что нужно людям: многие стартапы умирают, потому что не делают это. Но вторая самая большая причина краха этих фирм заключается, вероятно, в трудности, связанной с поиском источника финансирования. Поиск инвестора – вещь брутальная.

Одна из причин такой брутальности заключается в жестокости самих рынков. Люди, которые большую часть своей жизни провели в школах или крупных компаниях, возможно, не сталкивались с этим. Преподаватели и боссы обычно чувствуют некоторую ответственность за вас; если вы сделаете титаническое усилие, но все же потерпите неудачу, они простят вам ее. Рынки меньше всего склонны к тому, чтобы прощать. Клиентов волнует не то, насколько усердно вы работаете, а лишь то, решили ли вы их проблемы.

Инвесторы оценивают стартапы так, как покупатели оценивают товар, а не как боссы своих служащих. И если вы изо всех сил постараетесь и все же потерпите неудачу, может быть, они будут инвестировать ваш следующий стартап, но не этот.

Однако поиск инвесторов намного сложнее, чем продажа товара покупателям, потому что их совсем немного. Это совсем не похоже на эффективный рынок. Вряд ли наберется 10 человек, которые были бы заинтересованы в вас; трудно взаимодействовать с бόльшим числом. И поскольку для этой сферы характерна случайность, отношение одного какого-то инвестора может действительно повлиять на вас.

Проблема номер 3: инвесторы – крайне случайный фактор. Все инвесторы, включая нас, обычно некомпетентны. Нам постоянно приходится принимать решения относительно вещей, в которых мы не разбираемся, и мы ошибаемся чаще, чем бываем правы.

И все же, на карту ставится много. Суммы, инвестируемые разными инвесторами, варьируются от пяти тысяч долларов до пятидесяти миллионов, сумма обычно кажется большой для инвестора, к какому бы типу инвесторов он не принадлежал. Любые решения по инвестициям являются крупными решениями.

В связи с ситуацией, когда инвесторам приходится принимать крупные решения относительно вещей, в которых они не разбираются, они имеют тенденцию становиться ненадежными. Венчурные инвесторы печально известны тем, что обманывают учредителей. Некоторые из наиболее беспринципных делают это намеренно. Но даже поведение большинства тех инвесторов, которые руководствуются благими намерениями, порою кажется бредовым в повседневной жизни. Сегодня они горят энтузиазмом, и, кажется, готовы немедленно выписать вам чек; а на следующий день они даже не ответят на ваш телефонный звонок. Они не обманывают вас. Они просто не могут принять решение. [1]

Все было бы не так плохо, но эти сильно колеблющиеся инвесторы связаны друг с другом. Инвесторы стартапов знают друг друга и (хотя они неохотно в этом признаются) их мнение о вас в основном базируется на мнении других. [2] Поговорим о способе для создания нестабильной системы. Вы получаете из застоя нечто противоположное тому, что обычно порождает баланс страха/жадности на рынке. Никто не заинтересован в стартапе, это «сделка», и всем остальным она очень не по нраву.

Вот такой неэффективный рынок вы имеете, потому что очень мало игроков возмущается тем фактом, что они практически лишены независимости. В результате, возникает система, подобная некоему примитивному многоклеточному морскому животному, когда вы раздражаете одну из его конечностей, и оно все целиком сильно сжимается.

Работа Y Combinator заключается в том, чтобы отрегулировать это. Мы пытаемся увеличить число инвесторов точно так же, как мы увеличиваем число стартапов. Мы надеемся, что когда число и тех и других возрастет, мы будем иметь нечто, похожее на эффективный рынок. Как t стремится к бесконечности, так Demo Day стремится к аукционным торгам.

К сожалению, t все еще далеко от бесконечности. Чем же занимается стартап сейчас, в этом несовершенном мире, в котором мы живем? Самое важное — не допустить, чтобы поиски инвестора сломили ваш моральный дух. Стартапы живут или умирают в зависимости от морального состояния. Если вы позволите трудностям, связанным с поиском инвестора, подорвать ваш моральный дух, это станет самореализующимся прогнозом.

Самообеспечение (= Консалтинг)

Кое-кто из потенциальных учредителей, возможно, сейчас задумался о том, зачем вообще иметь дело с инвесторами? Если поиск инвесторов требует таких больших усилий, для чего заниматься этим?

Один ответ на эти вопросы очевиден: потому что вам нужны деньги, чтобы жить. В принципе, прекрасная идея финансировать стартап на доходы, приносимые им самим, но вы не сможете в один миг создать круг клиентов. Чем бы вы не занимались, вам необходимо продать определенное количество вашей продукции для того, чтобы начать покрывать расходы. Чтобы увеличить продажи до такого уровня, потребуется некоторое количество времени, и сколько времени потребуется трудно предсказать до тех пор, пока вы не начнете.

Мы не могли, например, иметь самообеспеченный Viaweb. У нас были достаточно высокие цены на наши программы – около 140 долларов на одного покупателя в месяц – но прошел почти год прежде, чем наши доходы стали покрывать хотя бы частично наши расходы. У нас не было достаточно накопленных денег, чтобы жить на них в течение года.

Если вы внимательно присмотритесь к «самообеспечиваемым» компаниям, то увидите, что некоторые из них на самом деле финансировались их учредителями посредством сбережений или стабильной работы, остальным же или (а) действительно улыбнулась удача, что по требованию трудно осуществить, или же (б) они начинали как консалтинговые компании и постепенно трансформировались в продуктовые компании.

Консалтинговая компания – это единственный вариант, на который вы можете рассчитывать. Но такая компания далека от того, чтобы иметь свободные деньги. Это, возможно, не так мучительно, как искать деньги у инвесторов, однако же мучение растягивается на более долгий период. Вероятно, годы. А для многих стартапов такая задержка может оказаться фатальной. Если вы работаете над чем-то, до чего никто больше не смог додуматься, вы можете не спешить. Джошуа Шактер (Joshua Schachter), работая на Уолл-стрит, в нерабочее время создал Delicious. И с этого он начал, потому что никому не пришло в голову, что это была хорошая идея. Но если вы создаете что-то такое явно необходимое как программы для онлайновых магазинов в тот же период времени, что и Viaweb, и вы работаете над этим, выкраивая дополнительное время, тогда как большую часть своего времени тратите на работу заказчика, то вы не в очень выгодном положении.

В принципе, самообеспечение, звучит здорово, но очевидно это единственная благодатная почва, на которой возникают жизнеспособные стартапы. Тот простой факт, что стартапы с самообеспечением имеют тенденцию становится знаменитыми, должен был бы насторожить. Если это так хорошо работает, то это должно стать нормой.

Самообеспечение, возможно, более легкий способ, потому что так дешевле создать компанию. Но я не думаю, что мы когда-нибудь достигнем того, что большинство стартапов смогут обходиться без внешнего финансирования. Технологии имеют тенденцию значительно дешеветь, но жизненные расходы дешевле не становятся.

Ну и в итоге, вы можете выбирать: кратковременное, но сильное мучение, связанное с поиском инвестора или же хроническую муку, рождаемую консалтинговой компанией. Если сравнить эти виды мучений, то лучшим выбором будет поиск инвестора, потому что новая технология обычно больше ценится сейчас, чем потом.

И хотя для многих стартапов поиск инвестора будет наименьшим злом, все же он остается достаточно большим злом, настолько большим, что легко может убить вас. Но не совсем в том смысле, что если вы не сможете найти источник финансирования, то вам, возможно, придется закрыть компанию, а в том смысле, что процесс поиска денег сам по себе может убить вас.

Чтобы пережить его, вам нужен набор методов по большей части ортогональных тем, что используются для убеждения инвесторов, как скалолазам необходимо знать методы выживания, которые ортогональны тем, что используются при физическом восхождении на горы и спуске с них.

1. Избавляйтесь от завышенных ожиданий

Причина, по которой поиск источника финансирования разрушает моральный дух многих стартаперов не просто в том, что это тяжелая задача, а в том, что она намного тяжелее, чем они ожидали. Вас убивает разочарование. И чем ниже порог ваших ожиданий, тем труднее разочаровываться.

Стартаперы имеют тенденцию быть оптимистами. Оптимизм работает для технологии, по крайней мере, какое-то время, но это неправильный подход к поиску источника финансирования. Лучше всего предполагать, что инвесторы всегда могут вас подвести. Поглощающие открытые акционерные компании тоже, если мы нацелились на таковые. В YC одна из наших вспомогательных мантр звучит так «Сделки, как правило, проваливаются». Не важно, что за сделка у вас в процессе, допускайте, что она может провалиться. Прогнозирующая сила этого простого правила поразительна.

По мере развития сделки, вы начинаете верить, что она осуществится, а затем начинаете зависеть от мысли о ее реализации. Вы должны противостоять этому. Держитесь изо всех сил. Потому что это именно то, что сломит вас. У сделок нет той траектории развития, которая присуща большинству других видов человеческих взаимодействий, где совместные планы обретают все большую стабильность в линейной зависимости от времени. Сделки могут не состояться в самый последний момент. Зачастую представители другой стороны на самом деле до последнего момента не понимают, что же они хотят. Поэтому вы не можете использовать свои непосредственные обыденные знания в качестве руководства в отношении совместных планов. Когда речь идет о сделках, вы должны сознательно отключить эти знания и настроится на патологически циничное отношение.

Звучит просто, но сделать это намного труднее. Очень лестно, когда видные инвесторы, кажется, заинтересованы финансировать вас. И легко начать верить в то, что процесс поиска денежных средств будет быстрым и прямолинейным. Однако так почти никогда не бывает.

2. Продолжайте работу над своим стартапом

Прозвучит банально, если я скажу, что вы должны работать над вашим стартапом во время поиска инвестора. В реальности делать это трудно. Большинство стартаперов не справляются с этим.

Поиски финансирования загадочным образом поглощают все ваше внимание. Даже если у вас всего одна встреча с инвесторами в день, каким-то непостижимым образом эта единственная встреча занимает у вас весь этот день. Это не просто время, которое необходимо для самой встречи, но это время нужное, чтобы добраться туда и вернуться, это время на то, чтобы подготовится к ней, и время на то, чтобы обдумать все после нее.

Самый лучший способ, чтобы преодолеть отвлекающий фактор, связанный с встречей с инвесторами, — это, вероятно, поделить обязанности в компании: выбрать одного из учредителей для встречи с инвесторами, а другие в это время будут заниматься работой над развитием компании. Это работает лучше, когда в стартапе не 2 учредителя, а 3, а еще лучше, когда руководитель компании не является одновременно ведущим разработчиком. В самом лучшем случае, компания продвигается вперед в полсилы.

Однако, это в самом лучшем случае. Гораздо чаще во время сбора средств компания топчется на месте. И это опасно по многим причинам. Поиск источника финансирования всегда занимает больше времени, чем вы ожидаете. То, что, по вашему мнению, могло бы занять 2 недели перерыва в работе, оборачивается в реальности 4 месяцами. Это может деморализовать. И что еще хуже, это может сделать вас менее привлекательными для инвесторов. Они хотят вкладывать деньги в динамичные компании. Компания же, которая в течение 4 месяцев не сделала ничего нового, не производит впечатления динамичной, и поэтому они начинают терять к ней интерес. Инвесторы редко понимают, что, когда они теряют интерес к стартапу, это в основном их реакция на тот вред, который был причинен стартапу их собственной нерешительностью.

Решение: на первом месте должен быть стартап. Назначайте встречи с инвесторами в свободное время в графике вашей работы по развитию компании, вместо того, чтобы заниматься ее развитием в моменты между встречами с инвесторами. Если вы будете двигать вашу компанию вперед – выпуская новые материалы, увеличивая трафик, заключая договоры, создавая условия, чтобы о ней писали – встречи с инвесторами станут более продуктивными. И не просто потому, что ваш стартап будет казаться более живым, но также потому, что это лучше для вашего морального духа, по которому, главным образом, инвесторы оценивают вас.

3. Будьте осторожны

По мере ухудшения ситуации, оптимальной стратегией будет осторожность. Когда все идет хорошо, вы можете рисковать; когда все плохо, вы должны играть наверняка.

Я советую воспринимать поиск инвесторов, как процесс, который всегда идет плохо. Причина в том, что между вашей способностью к самообману и ужасно нестабильной природой системы, с которой вам приходится иметь дело, находится то, что уже намного хуже, чем кажется, или же очень легко может стать хуже.

Большинству учредителей стартапов, которых мы финансируем, я говорю, что, если кто-то с хорошей репутацией предлагает финансировать вас на разумных условиях, принимайте это предложение. Было несколько стартаперов, проигнорировавших этот совет, но которые вышли из трудного положения – это были учредители стартапов, которые отклонили хорошее предложение в надежде получить что-то лучше, и они действительно получили. Но в той же самой ситуации я бы снова дал тот же самый совет. Кто знает, сколько пуль в пистолете, который используют для игры в русскую рулетку?

Вывод: если вам кажется, что инвестор заинтересовался вами, не позволяйте ему бездействовать. Вы не можете предполагать, что тот, кто заинтересован в инвестировании вашей компании, будет заинтересован и дальше. На самом деле, вы даже не можете с уверенностью сказать (и они не могут с уверенностью сказать), что они действительно заинтересованы до тех пор, пока вы не попробуете обратить этот интерес в деньги. Если у вас есть прекрасный шанс, то или договаривайтесь с ними сейчас же или оставьте их. И пока у вас нет достаточно денег, то выход один: заключайте сделку сейчас же.

Стартапы выигрывают не тем, что получают большие инвестиционные раунды, а тем, что производят великолепные продукты. Так что прекращайте сбор средств и принимайтесь снова за работу.

4. Будьте гибкими

Есть два вопроса, которые вам зададут венчурные инвесторы, на которые вы не должны отвечать: «С кем вы еще говорили?» и «Какие средства вы хотели бы собрать?»

Венчурные инвесторы не ждут от вас ответа на первый вопрос. Они спрашивают на всякий случай. [3] Но, кажется, они действительно ждут ответа на второй. Но я не считаю, что вы должны называть сумму. Не для того, чтобы обмануть их, а потому что у вас нет четкого представления о сумме, которую вам нужно собрать.

Традиция, предписывающая условие, что стартапы нуждаются в четко обозначенной сумме, является устаревшей, идущей еще с той поры, когда стартапы были более дорогостоящими. Очевидно, что компания, которой нужно построить завод или нанять 50 человек, нуждается в том, чтобы собрать определенную минимальную сумму. Но лишь немногие стартапы, занимающиеся технологиями, находятся в настоящее время в таком положении.

Мы рекомендуем учредителям стартапов говорить своим инвесторам, что есть несколько путей, по которым они могут развиваться в зависимости от того, сколько денег они могут собрать. Такая небольшая сумма как $50k могла бы быть достаточной для учредителей, чтобы питаться и платить арендную плату в течение года. Пара сотен тысяч позволила бы им приобрести офисное помещение и нанять несколько умных работников, которых они знают со школы. Пара миллионов позволила бы им устроить настоящий прорыв. Послание (и не только послание, но и факт) должно быть таким: что бы ни случилось, мы достигнем успеха. Просто, если денег будет больше, мы сделаем это быстрее.

Если вы проводите первоначальное размещение ангельских инвестиций, то их объем может варьироваться по ходу дела. Вообще, даже лучше первоначально заявить малый объем, а затем расширять его по мере необходимости, чем, если бы вы изначально заявили большой объем с риском потерять уже имеющихся инвесторов, в случае если вам не удастся привлечь заявленные средства в полном объеме. Может быть вам даже лучше использовать размещение с “плавающим закрытием”, когда объем размещения заранее не определен, а вместо этого вы продаете акции инвесторам по одной в тот момент, когда они выражают согласие. Такая процедура помогает избежать задержек, поскольку вы можете начать, как только первый инвестор готов совершить покупку. [4]

5. Будьте независимы

Стартап, имеющий пару учредителей в возрасте 20 с небольшим лет, может иметь такие низкие расходы, что он может быть прибыльным при такой небольшой сумме как $2000 в месяц. Это ничто, по сравнению с корпоративными доходами, но эффект, производимый на ваш моральный дух и на вашу позицию в переговорах, потрясающий. В YC мы используем фразу «на доширак хватает» (”ramen profitable”) для описания ситуации, когда вы зарабатываете достаточно, чтобы оплачивать ваши жизненные расходы. Как только у вас складывается такая ситуация, все меняется. Может, вам все еще и нужно увеличить сумму инвестиций, но в этом месяце вы в этом не нуждаетесь.

Когда вы создаете стартап, вы не можете планировать, сколько времени уйдет на то, чтобы он стал прибыльным. Но когда вы обнаруживаете себя в положении, где еще одно небольшое усилие, потраченное на продажи, приведет вас к порогу «ramen profitable», сделайте его.

Инвесторам нравится, когда вы можете себя прокормить. Это указывает на то, что вы подумали о том, как зарабатывать деньги, а не просто работали над техническими проблемами, вызывающими у вас изумление; это указывает также на то, что вы достаточно дисциплинированы и удерживаете свои расходы на низком уровне; и более того, это указывает на то, что вы не нуждаетесь в инвесторах.

Для инвесторов нет ничего привлекательнее, чем стартап, который, похоже, становится преуспевающим даже без их участия. Инвесторам нравится тот факт, что они могут помочь стартапу, но им не нравятся стартапы, которые умерли бы без их помощи.

В YC мы тратим много времени, пытаясь прогнозировать, как будут развиваться стартапы, которые мы финансируем, потому что мы пытаемся научиться выбирать победителей. К настоящему моменту мы проследили траектории развития такого большого количества стартапов, что стали лучше в наших прогнозах. И когда мы говорим о стартапах, которые, по нашему мнению, должны преуспевать, мы обычно говорим «О, эти ребята могут позаботиться о себе. С ними все будет в порядке». Мы не говорим «эти ребята действительно умницы» или «эти ребята работают над прекрасной идеей». [5] Когда мы прогнозируем хорошие результаты для стартапов, то мотивируем это такими аргументами как жесткость, приспособляемость, решительность. И в какой-то мере мы правы, поскольку именно эти качества вам нужны для победы.

Инвесторы знают об этом, по крайней мере, на уровне подсознания. Причина, по которой им нравится то, что вы не нуждаетесь в них, не просто в том, что им нравится то, что им не принадлежит, но потому что именно это качество делает учредителей преуспевающими.

У Сэма Альтмана это есть. Вы можете сбросить его на парашюте на остров, кишащий каннибалами, и, вернувшись через 5 лет, вы обнаружите, что он король. Если вы Сэм Альтам, вам не надо быть преуспевающими, чтобы внушить инвесторам, что с ними или без них, вы все равно добьетесь успеха. (Он не был, но он добился). Не у каждого есть такая способность к совершению сделок, как у Сэма. У меня самого нет. Но если и у вас нет, позвольте вашим цифрам говорить за вас.

6. Не воспринимайте отказ как что-то личное

Получив отказ от инвесторов, вы можете начать сомневаться в себе. В конце концов, у них больше опыта, чем у вас. И если они полагают, что ваш стартап нежизнеспособный, уж не правы ли они?

Может да, а может и нет. Надо знать, как справляться с отказом. Вы не можете просто игнорировать отказ. Он вполне может что-то означать. Но вам не стоит также автоматически терять присутствие духа.

Чтобы понять, что означает отказ, сначала вы должны понять, насколько это распространенная вещь. По статистике, средний венчурный инвестор – это устройство для отказов. Девид Хорник (Davod Hornik), партнер August, сказал мне следующее:

1. «Для меня эти цифры таковы: получено и прочитано от 500 до 800 планов, проведено первоначальных одночасовых встреч от 50 до 100, около 20 компаний меня заинтересовало, и в год заключается от 1 до 2 сделок. Так что, у вас нет шансов. Вы можете быть прекрасным предпринимателем, работающим над интересными вещами, и т.д., и все равно маловероятно, что вы получите финансирование».

Это меньше распространяется на «инвесторов-ангелов», но венчурные инвесторы отказывают практически каждому. Структура их бизнеса такова, что партнер делает не более 2 инвестиций в год, не важно, сколько основателей хороших стартапов обращаются к нему.

В дополнение к отсутствию каких бы то ни было шансов, как я уже упоминал, средний инвестор мало что понимает в стартапах. Судить о стартапах труднее, чем о чем-то другом, потому что лучшие идеи стратапов имеют тенденцию не вызывать доверие. Хорошая идея стартапа должна быть не просто хорошей, она должна быть новой. И то, что она и хорошая, и новая, большинству людей, возможно, кажется плохим, или же кто-то уже занимается ею, и потому она уже не совсем новая.

Поэтому о стартапах судить труднее, чем о многом другом. Вы должны быть своего рода интеллектуальной «белой вороной», чтобы стать инвестором хорошего стартапа. В этом проблема для венчурных инвесторов, большинство из которых не блещут богатым воображением. [6] Ангелы в большей мере ценят оригинальные идеи, потому что большинство из них сами являются учредителями.

Итак, когда вы получаете отказ, используйте данные, которые заложены в нем, а не те, которых в нем нет. Если инвестор конкретизирует причины, по которым отказывается инвестировать ваш стартап, внимательно присмотритесь к своему стартапу и спросите себя, обоснованы ли они. Если они представляют реальную проблему, устраните их. Но не надо просто верить на слово. Предполагается, что вы эксперт в этой области; так что вам и решать.

Впрочем, необязательно, что отказ скажет вам что-то о вашем стартапе, он может означать, что есть что-то, что можно улучшить. Выясните, что не работает и измените это. Не надо думать, что «инвесторы глупы». Зачастую они не разбираются, но вы должны точно выяснить, что именно отталкивает их.

Не позволяйте отказам копиться в виде удручающей неопределенной кучи. И вместо того, чтобы думать «мы никому не нравимся», сортируйте и анализируйте их, и затем вы будете точно знать какая проблема у вас самая большая и что делать, чтобы устранить ее.

7. Будьте готовы трансформироваться в консалтинговую компанию (если сложилась соответствующая ситуация)

Консалтинг, как я уже говорил, опасный путь для финансирования стартапа. Но это лучше, чем умереть. Это немного напоминает анаэробное дыхание: не является оптимальным решением на долгий период, но может спасти вас от непосредственной угрозы. Если вы вообще не способны заниматься сбором средств, привлекая инвесторов, то способность трансформироваться в консалтинг может спасти вас.

Для одних стартапов это работает лучше, чем для других. Для Google, скажем, это было бы не совсем естественно, но если ваша компания делала программы для создания веб-сайтов, вы достаточно грациозно могли бы деградировать до консалтинга, создавая сайты для заказчиков с помощью своих программ.

Пока вы будете осторожны и не утонете навечно в консалтинге, такой выход будет даже выгодным для вас. Вы бы лучше понимали своих пользователей, если вы бы использовали свои программы для них. Плюс к этому, в качестве консалтинговой компании, вы могли бы заполучить широко известных пользователей, использующих ваши программы, которых вы не заполучили бы, будучи продуктовой компанией.

В Viaweb первоначально мы были вынуждены работать как консалтинговая компания, поскольку нам настолько отчаянно нужны были пользователи, что мы предложили бы создать сайты торговцев для них, если б они подписались на это. Но мы за это не брали с них денег, потому что мы не хотели, чтобы они начали обращаться с нами как с настоящими консультантами, и вызывали бы нас каждый раз, когда им хотелось что-то изменить на их сайте. Мы знали, что должны оставаться продуктовой компанией, потому что только это имеет значение.

8. Избегайте неопытных инвесторов

Хотя начинающие инвесторы, как кажется, не таят в себе никакой угрозы, они могут оказаться самыми опасными, потому что они сильно нервничают. Особенно в соотношении с суммой, инвестированной ими. Получить сумму $20,000 у начинающего ангела может оказаться намного более сложной задачей, чем получить $2 миллиона из фонда венчурного инвестора.

Их юристы в целом также неопытные. Но если инвесторы могут допустить, что они чего-то не знают, то их юристы – нет. Один из YC стартапов обговаривал условия с ангелом для небольшого раунда, чтобы только получить договор на 70 страницах от его юриста. И поскольку юрист никогда бы не признался перед своим клиентом, что он облажался, он вынужден был настаивать на сохранении драконовских условий в договоре; таким образом, сделка провалилась.

Конечно, кто-то должен брать деньги и у инвесторов-новичков, иначе опытные никогда не появятся. Но если вы это делаете, то или (а) сами продвигайте процесс, включая оформление документации или (б) используйте их только для пополнения более крупного раунда под чьим-то еще руководством.

9. Оценивайте свои позиции

Самая большая опасность, связанная с инвесторами – это их неуверенность. Самый худший сценарий ситуации – это медлительность, из-за которой вы получаете отказ после многочисленных встреч на протяжении нескольких месяцев. Отказы инвесторов подобны недостаткам в дизайне: они неизбежны, но обходятся вам дешевле, если вы быстро их обнаруживаете.

Таким образом, ведя переговоры с инвесторами, постоянно оценивайте свои позиции. Насколько реально, что они предложат вам предварительное соглашение? В чем, прежде всего, их необходимо убедить? Вам не надо задавать эти вопросы прямо – это может вызвать раздражение – но вы постоянно должны собирать о них информацию.

Инвесторы имеют тенденцию избегать связывать себя обязательствами, хотя бы до того момента, когда вы подтолкнете их к этому. В их интересах собрать максимум информации на стадии, когда принимается минимальное число решений. Самое лучшее из всего, что может заставить их действовать – это, конечно же, конкурирующие инвесторы. Но вы тоже можете приложить некоторое усилие, сфокусировав обсуждение: поинтересоваться, на какие конкретные вопросы они хотели бы получить ответы, чтобы принять решение, и затем ответить на эти вопросы. Если вы преодолеваете препятствие за препятствием, а они продолжают возводить новые, делайте вывод, что, в конце концов, они собираются уклониться.

Вы должны быть аккуратны в сборе информации о намерениях инвесторов. Иначе их желание ввести вас в заблуждение соединится с вашим собственным желанием впасть в заблуждение, и в итоге вы получите совершенно неверные представления.

Используйте информацию для оценки вашей стратегии. Вам, вероятно, следует провести переговоры с несколькими инвесторами. Сосредоточьтесь на тех, кто, скорее всего, согласится. Оценивать потенциального инвестора надо на основании двух факторов: насколько это хорошо, если они согласятся, и какова вероятность, что они согласятся. В основном сосредоточьтесь на втором факторе. Частично потому что самым важным качеством инвестора является инвестирование. А еще потому что, как я уже говорил, самую большую часть мнения инвесторов о вас составляют мнения других инвесторов. Если вы ведете переговоры с несколькими инвесторами, и вам удалось одного из них склонить к согласию, другие проявят намного больше заинтересованности в вас. Итак, сосредоточиваясь на тех, кто горит желанием, вы не жертвуете теми, кто индифферентен; убедить заинтересованных инвесторов – самый лучший способ убедить тех, кто не горит желанием.

Будущее

Я полон надежды, что ситуация не будет такой затруднительной всегда. Я надеюсь, что когда стартапы станут дешевле и число инвесторов увеличится, сбор средств станет пусть не легким, но, по крайней мере, прямолинейным.

А пока, неравномерность процесса инвестирования предлагает большие возможности. Большинство инвесторов не имеют представления, насколько они опасны. Они бы сильно удивились, если бы услышали, что попытка получить у них финансирование является чем-то, к чему надо относиться как к угрозе для жизни компании. Они просто думают, что им надо немного больше информации для принятия решения. Они не осознают, что есть еще 10 других инвесторов, которым также нужно еще немного информации, и что процесс переговоров с ними, затягивающийся на месяцы, тормозит работу стартапа.

Поскольку инвесторы не понимают, сколько стоит иметь с ними дело, они не осознают, какое пространство открывается для потенциального конкурента, чтобы подсечь их. Я из собственного опыта знаю, насколько быстрее инвесторы могли бы принимать решения, потому что мы снизили это время до 20 минут (5 минут на чтение заявки плюс 10 минут на интервью плюс 5 минут на обсуждение). Если бы вы инвестировали больше денег, вы бы хотели, чтобы времени было больше, конечно. Но если мы можем решить за 20 минут, неужели кому-то надо больше пары дней?

Такие возможности не остаются не использованными веками даже в такой реакционной сфере, как венчурный капитал. Итак, или существующие ныне инвесторы начнут быстрее принимать решения, или появятся новые инвесторы, которые станут это делать.

Ну, а пока учредители должны относиться к сбору средств как к опасному процессу. К счастью, я прямо здесь могу обозначить самую большую опасность. Это удивление. Стартаперы преуменьшают трудность поиска инвестора, они проходят все начальные стадии, и когда они начинают сбор средств, они с удивлением обнаруживают, что это трудно, теряют присутствие духа и сдаются. Поэтому я говорю вам сразу: искать инвесторов трудно.

Примечания

[1] Когда инвесторы не могут принять решение, они описывают это иногда как свойство самих стартапов. «Вы слишком рано появились», — говорят он иногда. Но если бы их на машине времени перенести в тот момент, когда был создан Google, кто из них не предложил бы инвестировать любую сумму, предложенную учредителями? Часом позже – это не слишком рано, если это стоящий стартап. «Слишком рано» означает всего лишь, что «мы не можем пока вычислить, будете ли вы иметь успех».

[2] Инвесторы влияют друг на друга, как прямо, так и опосредованно. Прямое влияние оказывается посредством «шума» вокруг только что возникшего стартапа. Но также они влияют друг на друга опосредованно, через учредителей. Когда многие инвесторы заинтересованы в вас, это увеличивает вашу уверенность в себе и делает вас намного привлекательнее для инвесторов.

Ни один венчурный капиталист не признает, что на его мнение может повлиять “шум”. И некоторые из них искренни в этом заявлении. Но тех, кто может сказать, что на него не влияет уверенность в себе, мало.

[3] Оптимальный путь для ответа на первый вопрос – это сказать, что было бы некорректно называть имена, одновременно подразумевая, что вы ведете переговоры с группой других венчурных инвесторов, которые на грани того, чтобы заключить с вами предварительное соглашение. Если вы принадлежите к тому типу людей, кто знает, как это делать, то делайте. Если же нет, то даже не пытайтесь. Ничто так не раздражает венчурных капиталистов, как неуклюжие попытки манипулировать ими.

[4] Недостаток увеличения инвестирования по ходу дела в том, что оценка фиксируется на старте, поэтому, если вы вдруг испытаете внезапный всплеск интереса, вам, возможно, придется решать между отказом некоторым инвесторам и продажей большей части компании, чем вы намеревались. Однако иметь такую проблему неплохо.

[5] Я бы не сказал, что умственные способности не имеют значения для стартапов. Мы просто сравниваем со стартаперами YC, у которых они уже выше некоторого порога.

[6] Но не все. Хотя многие венчурные инвесторы и похожи в глубине души, наиболее успешные имеют тенденцию отличаться. Немного странно то, что самые лучшие из венчурных капиталистов очень мало похожи на таковых.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Future of Startup Funding

Оригинал Перевод

Август 2010

Два года назад я писал о том, что назвал «огромной и неиспользуемой возможностью в финансировании стартапов» — растущей пропасти между венчурными фондами, чья бизнес-модель подразумевает инвестирование больших денежных сумм единовременно, и большим классом стартапов, которым нужно меньше денег, чем привыкли инвестировать фонды. Все чаще новые проекты нуждаются лишь в паре сотен тысяч долларов, а не в паре миллионов. [1]

Сейчас эта возможность используется намного активнее. Инвесторы ворвались в нишу и осваивают её с двух направлений. Венчурные фонды стали активнее инвестировать небольшие суммы, нежели год назад, и в то же время в прошлом году наблюдалось резкое увеличение числа инвесторов нового типа: «супер-ангелов», которые действуют как обычные бизнес-ангелы (прим. Переводчика: частные венчурные инвесторы, обеспечивающие финансовую поддержку компаний на ранних этапах развития), но оперируют деньгами других людей, что сближает их с венчурными фондами.

Хотя в нишу финансирования стартапов входят многие инвесторы, на рынке все еще найдется место для новых. Распределение инвесторов должно соответствовать распределению стартапов, которое изменяется по экспоненте. Исходя из этого, среди инвесторов должно быть намного больше тех, кто готов инвестировать десятки или сотни тысяч, нежели миллионы. [2]

На самом деле, «ангелам», возможно, и выгодно появление в нише большого количества конкурентов. В этом случае предприниматели станут больше доверять «ангельским инвестициям», и, вероятно, предпочтут их в будущем, даже если у них будет возможность попытаться привлечь серию «А раундов» от венчурного фонда (прим. Переводчика: подробнее про стадии венчурного инвестирования можно посмотреть тут). Сейчас одной из причин, по которым стартапы предпочитают «А раунды», является престиж. Однако, если «ангелы» станут более активными и известными инвесторами на рынке, то однажды смогут конкурировать по авторитету с венчурными фондами.

Естественно, престиж не является главной причиной, почему стартапы предпочитают «А раунды». Получив серию «А раундов», стартап наверняка привлечет больше внимания инвесторов, чем в случае инвестиции от ангела. Поэтому, когда стартап выбирает между «А раундом» от хорошего венчурного фонда и деньгами «ангела», я обычно советую выбрать первое. [3]

Но я считаю, что, пока серии «А раундов» остаются на рынке, именно венчурные фонды должны беспокоиться о «супер-ангелах», а не наоборот. Несмотря на название, «супер-ангелы» в действительности являются мини-венчурными фондами, и они явно нацеливаются на место уже существующих фондов.

Думаю, история будет на их стороне. Ситуация похожа на те, при которых стартапы и крупные компании выходят на новый рынок. Лишь только онлайн-видео стало технически возможным, Youtube ворвался в появившуюся нишу; в то же самое время крупные медиа-компании медленно и неохотно приступали к освоению новых перспектив, движимые скорее страхом, чем надеждой, и стремясь защитить свою сферу влияния, а не создать что-то нужное пользователю. Это же справедливо для PayPal. Паттерн повторяется вновь и вновь, обычно заканчиваясь победой агрессоров. Для рынка инвестиций агрессорами являются «супер-ангелы». Весь их бизнес строится на предоставлении ангельских инвестиций (точно так же онлайн-видео было основным бизнесом для YouTube). А венчурные фонды обычно вкладывают небольшие инвестиции лишь для создания стартовой точки, с которой можно будет запустить поток сделок для полноценных серий «А раундов». [4]

С другой стороны, финансирование стартапов — это очень необычный бизнес. Почти вся прибыль концентрируется в нескольких наиболее удачных проектах. И если «супер-ангел» не сумел найти и инвестировать в них свои средства, то он окажется не у дел даже в том случае, если вкладывал деньги во всех остальных участников.

Венчурные фонды

Почему венчурные фонды не начнут использовать меньшие серии «А раундов»? Камнем преткновения является участие фонда в управлении каждым финансируемым им стартапом. Обычно при «А раунде» инвестор, предоставивший финансирование, получает место в совете директоров. Предположим, что средний стартап живет около 6 лет и ответственный за сделку партнер может принимать участие в управлении не более чем 12 стартапами одновременно. В такой ситуации инвестиционный фонд может заключаться лишь две сделки в год для каждого партнера.

Мне всегда казалось, что решение проблемы заключается в отказе фонда от политики иметь место в совете директоров каждого стартапа. Не нужно быть в совете директоров, чтобы помогать стартапу. Возможно, венчурные фонды считают власть, получаемую с местом в совете директоров, некой гарантией того, что их деньги не будут потрачены зря. Но проверяли ли они эту теорию? Если только они не пытались снизить степень своего участия в управлении стартапами и после не обнаружили снижение прибыли, то можно сделать вывод, что они даже не пробовали изменить ситуацию.

Я не утверждаю, что венчурные фонды не помогают стартапам. Хорошие фонды помогают, и значительно. Я лишь пытаюсь сказать — чтобы оказать существенную помощь, не обязательно иметь место в совете директоров. [5]

Чем все это закончится? Некоторые венчурные фонды смогут адаптироваться, увеличив количество небольших инвестиций. Не удивлюсь, если, упорядочив процесс отбора кандидатов и уменьшив число мест в советах директоров, фонды смогут заключать в 2-3 раза больше серий «А раундов», не потеряв в качестве.

Другие венчурные фонды ограничатся лишь поверхностными изменениями. Угроза не фатальна, а эти организации очень консервативны. Такие фонды не будут жестоко изгнаны с рынка, но постепенно, сами того не понимая, перейдут в другой бизнес. Эти фонды будут продолжать инвестировать и даже называть это сериями «А раунда», но де факто это будут серии «Б раунда». [6]

В этих раундах они уже не смогут рассчитывать на 25-40% стартапа, как сейчас. За исключением совсем плохих ситуаций у учредителей нет необходимости продавать столь большую долю компании на поздних этапах финансирования. Так как неадаптировавшиеся фонды будут предоставлять финансирование на более позднем этапе, их прибыль с каждого успешного стартапа соответствующим образом уменьшится. Впрочем, так же уменьшится количество неудачных сделок. Из-за этого соотношение уровня риска к прибыли может остаться таким же, либо даже улучшиться. Эти фонды просто станут инвесторами другого, более консервативного типа.

Ангелы

Сейчас в больших «ангельских инвестициях», которые все чаще конкурируют с сериями «А раундов», инвесторы забирают не так много капитала стартапа, как венчурные фонды. Фонды, пытающиеся конкурировать с «ангелами» путем заключения большего количества меньших сделок, наверняка обнаружат, что им придется соглашаться на меньший объем капитала. И это является отличной новостью для учредителей стартапов: они сохранят под своим контролем большую часть капитала компании!

Условия предоставления «ангел-раундов» также станут менее жесткими. Не просто менее жесткими, чем для серий «А раундов», но менее жесткими, чем условия для «ангел-раундов», которые когда-либо были.

В будущем «Ангельские инвестиции» все реже будут ограничиваться определенной суммой или иметь ведущего инвестора. Прежде привычным порядком действий для любого стартапа был поиск одного ангела, который бы выступил в качестве ведущего инвестора. С ведущим инвестором, который предоставит некую (но не всю) часть денег, стартап впоследствии будет обсуждать рыночную стоимость компании и размер раунда. После этого стартап и ведущий инвестор кооперируются для поиска остальных инвесторов.

Скорее, будущее «ангельских инвестиций» выглядит так: вместо фиксированного размера раунда стартап будет искать деньги, договариваясь с каждым инвестором по отдельности (т.н. «rolling close»). Это будет продолжаться до тех пор, пока учредители не решат, что денег достаточно. [7]

И хотя будет один, самый первый инвестор, и его помощь при поиске и переговорах с инвесторами, конечно, будет приветствоваться, этот инвестор не будет «ведущим» в старом смысле управления раундом. Теперь стартап будет заниматься этим самостоятельно.

Останутся т.н. «ведущие инвесторы», которые возьмут на себя роль помогать стартапу деловыми советами. Эти инвесторы так же могут делать наибольшие инвестиции в стартап, но теперь они не всегда будут единственной стороной для переговоров или теми, кто первым выписал чек. Унифицированная документация покончит с необходимостью договариваться о чем-то кроме рыночной оценки проекта. Да и этот процесс она упростит.

Если несколько инвесторов будут отталкиваться от одной и той же рыночной стоимости проекта, то это будет та сумма, которая убедит первого из них выписать чек. Впрочем, нужно учитывать, отпугнет ли такая стоимость других инвесторов. Не обязательно останавливаться на однократной оценке стоимости стартапа. Стартапы все чаще привлекают деньги с помощью конвертируемых облигаций, которые не дают долю в компании, но определяют «предел оценки рыночной стоимости»: при конвертировании долга в капитал (при последующей переоценке, либо приватизации, смотря что случится раньше) такой инвестор получит долю капитала со скидкой, определенной конвертируемой облигацией. Это очень важное отличие, поскольку дает стартапу возможность сделать несколько займов с разными ограничениями. На данный момент этот способ только получает распространение, но я предполагаю, что он станет более популярным. (прим. Переводчика: Подробнее о конвертируемых займах можно прочесть тут)

Овцы

Причина нынешних событий — для стартапов старые пути были откровенно плохи. Ведущие инвесторы могли использовать и использовали фиксированный размер раунда в качестве оправдания позиции, которую ненавидят все учредители стартапов: «Я инвестирую, если инвестируют другие». Большинство инвесторов не способны самостоятельно оценивать стартапы — вместо этого они полагаются на мнение других инвесторов. Если другие инвесторы участвуют, то будут и они, а если нет, то нет. Основатели стартапов ненавидят такое отношение потому, что оно ведет к патовой ситуации и задержке, а это последнее, что может позволить себе стартап. Большинство инвесторов понимают, что такой образ действия неэффективен, и очень немногие открыто признаются, что работают по этой схеме. Наиболее изобретательные из инвесторов добиваются того же эффекта, предлагая фиксированные раунды и предоставляя лишь часть необходимой для финансирования суммы. Если стартап не сможет найти недостающее, то они выходят из сделки. Как вообще можно преуспеть с такой сделкой? Стартап будет недофинансирован!

В будущем инвесторы уже не смогут предлагать инвестиции со столь неопределенными условиями, как участие других людей. Точнее, подобный инвестор окажется последним в очереди. Стартап прибегнет к их деньгам только в том случае, если необходимо дополнить уже почти профинансированный раунд. А учитывая, что на «горячие» стартапы инвесторов обычно больше, чем необходимо денег, то быть последним в очереди означает, что они, скорее всего, упустят самые «горячие» сделки. «Горячие» сделки и успешные стартапы — не одно и то же, но они сильно коррелируют между собой. [8] Исходя из вышесказанного, не инвестирующие самостоятельно инвесторы окажутся в проигрыше.

Наверняка инвесторы обнаружат, что, избавившись от этого костыля, они станут справляться лучше. Погоня за привлекательными сделками не заставляет инвестора выбирать тщательнее, но заставляет их лучше относиться к своему выбору. Я видел рождение и угасание не одной инвестиционной горячки и, насколько я могу судить, обычно они случайны. [9] Если инвесторы не смогут больше рассчитывать на стадный инстинкт, то будут вынуждены тщательнее анализировать каждый стартап перед инвестированием. Вероятно, они будут удивлены, насколько хорошо это работает.

Патовые ситуации — это не единственное неприятное последствие передачи ведущему инвестору управления «ангельскими инвестициями». Нередко инвесторы вступают в сговор с целью подтолкнуть рыночную стоимость стартапа вниз. Или же раунд слишком долго собирает средства, поскольку инвестор в поисках денег не обладает и десятой долей мотивации учредителей стартапа.

Все чаще стартапы сами управляют своими «ангел-раундами». Пока лишь некоторые зашли так далеко, но я думаю, что это достаточное основание, чтобы объявить прежний способ мертвым, ведь эти некоторые — лучшие стартапы. Они — те, кто может навязать инвестором свое видение раунда. А если стартап, в который вы хотите инвестировать, работает по определенному принципу, то какая разница, как работают остальные?

Traction

Фактически, говорить, что «ангельские инвестиции» все больше вытесняют серии «А раундов», будет заблуждением. В действительности, раунды, находящиеся под контролем стартапов, начинают заменять раунды под контролем инвесторов.

Это является примером очень важной общей тенденции, на которой с самого начала был основан Y Combinator: учредители становятся все более влиятельными в сравнении с инвесторами. Поэтому, если вы захотите предсказать, как будет развиваться венчурное финансирование, то просто спросите: «Каким его хотят видеть учредители стартапов?» Всё, что не устраивало учредителей в процессе финансирования, будет устранено одно за другим. [10]

Прибегнув к эвристике, я предскажу несколько вещей. Во-первых, инвесторы не смогут более ждать, пока стартап «наберет обороты», прежде чем начнут вкладывать в него значительные суммы. Заранее сложно предсказать, какой из стартапов «выстрелит». Поэтому сейчас стратегия большинства инвесторов — ждать, пока стартап не преуспеет, а потом быстро прийти с предложением. Стартапы тоже ненавидят подобный подход, потому что он может создать патовую ситуацию, а также потому, что он кажется жульничеством. Если вы многообещающий, но еще недостаточно развившийся стартап, то большинство инвесторов будут вашими друзьями на словах, но дел вы от них не дождетесь. Они будут громко заявлять, что поддерживают вас, но деньги оставят при себе. Однако, когда стартап начнет расти, они будут утверждать, что поддерживали вас все это время и их просто ужасает мысль, что вы окажетесь настолько неблагодарными, что оставите их за бортом вашего «раунда». В случае, если учредители станут влиятельней, они смогут получить большую сумму денег авансом от инвесторов.

(Худшее проявление такого подхода — финансирование траншами. В этом случае инвестор осуществляет небольшую первоначальную инвестицию с намерением вложить больше в будущем, но лишь в том случае, если стартап будет успешен. На самом деле, этот подход дает инвестору возможность свободного выхода из следующего раунда финансирования. И инвестор воспользуется им, если найдет на рынке вариант получше. Сделка, включающая в себя финансирование траншами, однозначно является злоупотреблением. Такие сделки заключаются очень редко и в будущем их будет все меньше.) [11]

Хоть инвесторы и не любят предсказывать, какой из стартапов будет успешным, им придется делать это все чаще. Впрочем, не факт, что текущая ситуация заставит их измениться. Возможно, они просто будут заменены инвесторами с другим отношением к стартапам — инвесторами, которые достаточно хорошо понимают стартапы, чтобы справиться с проблемой предсказывания траектории проекта. Эти новые инвесторы постепенно вытеснят тех дельцов, чьи умения лежат преимущественно в плоскости получения денег от других инвесторов.

Скорость

Еще одна ненавидимая учредителями сторона процесса поиска финансирования — огромное количество времени, которое он занимает. Поэтому с ростом влияния основателей стартапов раунды будут набираться за меньшее время.

Поиск инвестиций все еще сильно отвлекает стартап. Если учредители находятся в середине процесса поиска финансирования, то он приоритетен в их сознании, что отрицательно сказывается на основном поле деятельности стартапа. Если процесс поиска занимает два месяца (что приемлемо по меркам сегодняшнего дня), это означает, что 2 месяца кампания фактически толчет воду в ступе. А это самое худшее, чем только может заниматься стартап.

Следовательно, если инвесторы хотят заключать лучшие сделки, то им придется предоставлять средства на порядок быстрее. Инвесторам не нужны недели на принятие решения. Мы выносим решение на основе 10 минут чтения заявки и 10 минут интервью с кандидатом и сожалеем только о 10% решений. Если мы способны принять решение за 20 минут, то будущие инвесторы смогут сделать то же самое за несколько дней. [12]

В финансировании стартапов существует множество устоявшихся задержек: многонедельный брачный танец с инвесторами; различия между начальными сроками и реальной длительностью сделки; необходимость сложной работы с документами для каждой серии «А раундов». Их принимают как данность и инвесторы и учредители — просто потому, что так было всегда. Однако исходная причина этих задержек в том, что они выгодны инвесторам. Большее количество времени дает инвесторам больше информации о развитии проекта, к тому же время обычно делает стратапы более податливыми в переговорах, поскольку они нуждаются в деньгах.

Изначально эти обычаи не были предназначены для затягивания процесса финансирования, но только из-за этого эффекта они используются до сих пор. Медлительность процесса играет на руку инвесторов, стороны более влиятельной в прошлом. Но как только учредители поймут необязательность этих задержек, раунды уже не будут занимать месяцы или даже недели. Это будет справедливо не только для «ангельских инвестиций», но и для серий «А раундов». Будущее за простыми сделками со стандартными условиями, которые будут заключаться в кратчайшее время.

Еще одним небольшим злоупотреблением, которое будет исправлено в процессе, является пул опционов. При традиционной серии «А раундов» прежде, чем инвестировать, венчурный фонд заставляет компанию отложить 10-30% от общего числа акций компании. Этот блок предназначен для будущих наемных работников компании. Смысл в том, чтобы сохранить разделение компании за уже вложившимися акционерами. Эта практика не является нечестной (учредители понимают, что происходит), но излишне усложняет сделку. В результате оценка рыночной стоимости идет двумя разными числами. Нет никакой причины продолжать использование этого способа. [13]

И последней возможностью, которой хотят добиться учредители, является право продавать часть их собственных акций в последующих «раундах». Это ничего особо не изменит, поскольку эта практика уже достаточно распространена. Многие инвесторы не в восторге от этой идеи, но мир от их недовольства вращаться не перестанет, поэтому подобное будет происходить все чаще и чаще.

Сюрприз

Выше я уже говорил о множестве изменений, которые будут вынуждены принять инвесторы из-за возросшего влияния основателей. А теперь к хорошим новостям: в результате инвесторы могут заработать еще больше денег.

Пару дней назад репортер спросил меня — будет ли рост влияния учредителей к лучшему или к худшему. Я был удивлен, поскольку никогда не задавал себе этот вопрос. Сейчас это происходит: к лучшему или к худшему. Впрочем, после секундного размышления над вопросом, ответ показался очевидным. Учредители лучше понимают свои компании, чем инвесторы, и обычно ситуация лучше, когда у людей с большими знаниями больше власти.

Одна из частых ошибок неопытных пилотов в том, что они слишком старательно управляют аппаратом. Они чересчур энергично вносят корректировки. Из-за этого самолет колеблется около нужного курса, вместо того, чтобы приближаться к нему асимптотически. Похоже, что до сих пор инвесторы слишком усердно контролировали компании в своем портфеле. Во многих стартапах больше всего стресса для учредителей создавали не конкуренты, а инвесторы. Это точно было так для нас в Viaweb. И это не новый феномен: даже для Джеймса Уатта инвесторы были самой большой из проблем. Если утеря влияния предотвратит излишний контроль стартапов со стороны инвесторов, это будет к лучшему не только для учредителей, но и для самих инвесторов.

Для инвесторов все, возможно, закончится уменьшением их доли в каждом отдельном стартапе, но для самих стартапов усиление контроля со стороны учредителей наверняка пойдет проектам на пользу и спровоцирует появление новых стартапов. Инвесторы конкурируют друг с другом, но они не являются прямыми конкурентами друг другу. Нашим главным противником выступают работодатели. И пока они сокрушительно побеждают — лишь незначительное количество людей, имеющих возможность создать стартап, реально создают его. В то время как почти все выбирают конкурирующий продукт — постоянную работу. В чем причина? Давайте взглянем на продукт, который мы предлагаем. Беспристрастный обзор получится примерно таким:

1. Создание стартапа даст вам больше свободы и шанс заработать сильно больше денег, чем на постоянной работе, но так же это очень тяжелый труд, часто вызывающий огромный стресс.

Немалая толика стресса идет от взаимодействия с инвесторами. Если реформирование процесса инвестирования избавит от этого стресса, то мы сможем сделать наш продукт еще более привлекательным. Тот тип людей, который создает отличные стартапы, не беспокоится о технических проблемах. Они даже получают удовольствие от процесса их решения. Однако они ненавидят проблемы, создаваемые инвесторами.

Инвесторы понятия не имеют, что, обходясь жестоко с одним стартапом, они тем самым предотвращают появление 10 других. Тем не менее, это так. Поэтому, когда инвесторы таки прекратят пытаться выжать «еще чуть больше» из существующих проектов, они обнаружат себя в выигрыше, ведь появится больше новых сделок.

Одна из наших аксиом в Y Combinator — не считать поток сделок игрой с нулевой суммой. Наша главная задача в том, чтобы поспособствовать появлению новых стартапов, а не урвать от них кусок побольше. По нашему мнению, этот принцип крайне полезен, и если он распространится вовне, то поможет и инвесторам, вкладывающим деньги на более поздних стадиях.

Принцип «делайте то, что нужно людям» применим и к нам.

Примечания

[1] В этом эссе я преимущественно рассуждаю о стартапах, связанных с разработкой ПО. Эта точка зрения неприменима к стартапам, которые нуждаются в большом стартовом капитале, как то стартапы в области энергетики или биотехнологий. Даже дешевые разновидности стартапов потребуют больших вложений, когда будут нанимать большое количество сотрудников. Разница в том, как много они успеют сделать до этого момента.

[2] По экспоненте определяется не только количество хороших стартапов, но и число потенциально хороших стартапов, иными словами, хороших сделок для инвесторов. Существует достаточно много потенциальных победителей, из которых лишь немногие дойдут до конца.

[3] В процессе написания этой статьи я задал вопрос нескольким предпринимателями, чьи стартапы привлекли «А раунды» от лучших венчурных фондов. Вопрос звучал так: «Стоило ли оно того?». Они единогласно согласились, что стоило. Впрочем, репутация инвестора однозначно важнее, чем тип раунда. Я бы предпочел «ангел-раунд» от хорошего ангела, «А раунду» от посредственного венчурного фонда.

[4] Учредители стартапов также беспокоятся, что получение первоначальных инвестиций от венчурного фонда будет означать, что их проект никуда не годится, если фонд откажется участвовать в последующем раунде. Тренд первоначальных инвестиций от венчурных фондов еще настолько нов, что сложно сказать, насколько оправданы эти опасения.

Другая опасность, подмеченная Митчем Капором (Mitch Kapor), состоит в том, что венчурные фонды предоставляют небольшие инвестиции лишь в качестве стартовой точки, чтобы инициировать поток сделок для дальнейшей серии «А раундов», то цели фондов и основателей стартапов не совпадают. Учредители хотят, чтобы рыночная стоимость стартапа в преддверии следующего раунда была высока, в то время как фонд хочет оставить ее низкой. Повторюсь, пока сложно сказать, насколько серьезной может стать эта проблема.

[5] Джош Коппельман (Josh Kopelman) подметил другой путь сокращения трудозатрат фондов в управлении стартапами — сократить время участия в совете директоров каждого из проектов.

[6] С этой точки зрения, Google, как и многие другие, был шаблоном для будущего. Для венчурных фондов было бы здорово, если бы сходство распространялось и на прибыли, но думаю это слишком оптимистичные ожидания. Впрочем их прибыль, скорее всего, и правда будет выше. Причину этого я объясню позже.

[7] Следование схеме «rolling close» не означает, что стартап все время находится в поисках финансирования. Это бы слишком сильно отвлекало. Смысл здесь в том, чтобы сделать так, чтобы поиск финансирования занимал как можно меньше времени, а не больше. Классический «раунд» финансирования означает, что вы не получите деньги, пока все инвесторы не придут к соглашению. Часто это приводит к ситуации, когда все инвесторы бездействуют и ждут активности от других игроков. Следование стратегии «rolling close» обычно предотвращает такой исход.

[8] Существуют две не исключающие друг друга причины появления «горячих сделок»: качество компании и эффект домино среди инвесторов. Первое является очевидно лучшим предвестником успеха.

[9] Частично факт случайности маскируется тем, что инвестирование по сути является самовыполняющимся пророчеством.

[10] На данный момент сдвиг власти в сторону учредителей несколько преувеличен, поскольку рынок находится в руках продавцов. При первом же понижении тренда будет казаться, что я переоценил степень сдвига, но уже на следующем после него повышении тренда учредители обнаружат себя более влиятельными, чем когда бы то ни было.

[11] В целом станет менее распространенной ситуация, когда один инвестор вкладывается в несколько последовательных «раундов». Исключение — попытка сохранить свою процентную долю в компании. Когда один и тот же инвестор инвестирует в последовательные «раунды», это обычно означает, что стартап не получает рыночную цену. Возможно, это не будет заботить учредителей. Возможно, они предпочтут работать с уже известным инвестором. Но с повышением эффективности рынка инвестиций будет все проще получить рыночную цену за стартап при условии, что учредители этого захотят. В свою очередь это означает все большую дифференциацию сообщества инвесторов.

[12] Обычно между двумя этими десятиминутками проходят 3 недели. Это позволяет учредителям рассчитывать на дешевые билеты на самолет. Впрочем, за исключением этого десятиминутки могут проходить и без перерыва.

[13] Я не берусь утверждать, что пулы опционов полностью исчезнут. Они являются удобным административным преимуществом. Что исчезнет, так это инвесторы, требующие их использования.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Mind the Gap

Оригинал Перевод

Май 2004

Когда человек хочет что-то сделать на совесть, то тот, кто делает это лучше всех, добивается куда более серьезных результатов, чем все остальные. Разрыв между Леонардо да Винчи и второсортными современниками, вроде Боргоньоне, огромен. Тот же разрыв будет между Рэймондом Чандлером и средним автором детективов. Шахматист высокого уровня может провести десять тысяч игр против обычных любителей, и ни разу не проиграть.

Точно так же как шахматы или изобразительное искусство, делать деньги это довольно специализированное занятие. Но мы почему-то относимся к нему по-другому. Никто не ворчит, если небольшое число людей лучше всех играют в шахматы или пишут романы - но если какое-то небольшое число людей зарабатывают больше денег, чем все остальные, то в газетах сразу трагично пишут, что это очень плохо.

Но почему? Статистическое распределение ничем не отличается от любого другого умения. Почему же у людей такая сильная реакция в том случае, если речь идет об умении делать деньги?

Я думаю, есть три причины, из-за которых мы по особому смотрим на умение делать деньги: ошибочная модель богатства, которую мы получаем в детстве; несправедливость, которая до недавнего времени лежала в основе большинства крупных состояний; и обеспокоенность тем, будто ситуация, при которой у небольшого числа одних людей больше денег, чем у большого числа других, является чем-то вредным для общества. Насколько я могу судить, первое просто ошибочно, второе устарело, а третье эмпирически ложно. А что, если, в современных демократиях, вариация в уровне доходов это на самом деле признак здоровья?

Папина Модель Богатства

Когда мне было пять лет, я думал, что электричество создается розетками. Я понятия не имел, что где-то стоят электростанции, которые эту энергию вырабатывают. Точно так же большинство детей понятия не имеют, что богатство это нечто, что можно создавать. Они думаю, что это такая штука, которая происходит от родителей.

Из-за тех обстоятельств, при которых дети знакомятся с богатством, они обычно неправильно его понимают; они путают богатство и деньги. Они думают, что в мире ограниченное количество богатства - и что это нечто, распределяемое властями (а значит, должно распределяться поровну), а не что-то, что можно создавать - а значит, может создаваться неравномерно.

На самом же деле богатство это не деньги. Деньги это лишь удобный способ обмениваться богатствами. Богатство это то, чем обмениваются - товары и услуги, которые мы покупаем. Когда ты приезжаешь в другую страну, богатую или бедную, тебе не надо заглядывать людям в банковские счета, чтобы понять, в какую именно ты попал. Ты видишь само богатство - в зданиях и дорогах, в одежде и здоровье людей.

Откуда берется богатство? Его создают люди. Это было куда проще понять, когда большинство людей жили на фермах, и большинство из вещей, которые им были нужны, они делали своими руками. Поэтому ты мог наблюдать - в доме, в стадах, в хранилищах - богатство, созданное каждой семьей. И было очевидно, что богатства мира это не какое-то конечное количество, которое надо как-то поделить, вроде пирога. Если ты хотел больше богатства, ты просто его создавал.

Все остается на своих местах и сегодня, хотя лишь немногие из нас создают окружающее нас богатство напрямую (кроме небольшого числа домашних дел). Как правило, мы создаем богатство для других людей, и обмениваем его на деньги, а их уже обмениваем на те формы богатства, которые хотим.[1]

Дети не могут самостоятельно создавать богатство, поэтому все, что у них есть, они получили от кого-то другого. А когда богатство это что-то, что дается, то разумеется, оно должно даваться поровну.[2] В большинстве семей так и делается. И дети за этим очень ревниво следят. "Нечестно!" - кричат они, если один получает больше, чем другой.

Во взрослом мире уже нельзя жить за счет родителей. Если ты чего-то хочешь, то либо сделай сам, либо сделай что-либо эквивалентной ценности для кого-то другого, чтобы тебе в обмен дали денег, достаточных для покупки желаемой вещи. Во взрослом мире, богатство - за исключением некоторых узких специалистов, вроде взломщиков или спекулянтов - это что-то, что ты создаешь сам, а не что-то, раздаваемое Папой. А так как желания и способности создавать сильно варьируются от одного человека к другому, то и богатство тоже не бывает равным.

Тебе платят за то, что ты создаешь нечто, нужное другим людям; и те, кто больше получают, обычно просто просто преуспели в том, что бы делать это нечто. Звезды кино обычно зарабатывают намного больше, чем второстепенные актеры. Да, второстепенные могут быть почти такими же харизматичными, но когда люди идут в кино, и смотрят на список картин, они хотят того самого, что есть у звезд.

Производить что-то, нужное людям - это, конечно, не единственный способ делать деньги. Еще можно грабить банки, или вымогать взятки, или создать монополию. Эти стратегии, действительно, объясняют какую-то часть вариации богатств, и даже некоторые из самых больших состояний, но они не являются корнем разницы в доходе. Корень этой разницы, согласно бритве Оккама, тот же самый, что и разница в любых других человеческих умениях.

В США, CEO большой публично торгуемой компании получает примерно в 100 раз больше, чем средний человек.[3] Баскетболисты - примерно в 128 раз больше. Бейсболисты - в 72. Газеты пишут об этой статистике с ужасом. Но у меня не вызывает никакого удивления, что один человек может в чем-то быть в 100 раз продуктивнее другого. В Древнем Риме цена двух рабов могла отличаться в 50 раз, в зависимости от их навыков.[4] И это даже не учитывая мотивации, или дополнительных бонусов к продуктивности, которые позволяют получить современные технологии.

Газетчики, пишущие про атлетов или CEO, напоминают мне ранне-христианских авторов, споривших, исходя из первых принципов, о том, является ли земля круглой - когда можно было бы просто выйти на улицу и проверить.[5] Кто сколько "стоит" - это не теоретический вопрос, и не вопрос политики. Это вопрос, на который рынок уже дал готовый ответ.

"Неужели он один стоит сотни таких, как мы?" - заламывает руки газетчик. Ну, это зависит от того, что понимать под словом "стоит". Если в том смысле, готов ли рынок платить за их умения такую цену, то ответ, очевидно, "да".

Доходы некоторых CEO действительно являются следствием каких-то нечестных манипуляций. Но разве нет большинства других, чьи доходы действительно отображают богатство, которое было ими создано? Стив Джобс спас компанию, находившуюся на грани гибели. И не просто так, как это делают кризисные менеджеры - скажем, урезая затраты; он решил, каким будет следующий продукт Apple. Мало кто мог это сделать. А если оставить CEO в стороне, то вряд ли кто будет спорить с тем, что зарплаты профессиональных баскетболистов действительно отражают картину спроса и предложения.

Может показаться неубедительным, будто один человек действительно может создать настолько больше богатства, чем другой. Чтобы найти ключ к этой загадке, надо вернуться к вопросу, "неужели он один стоит сотни таких, как мы?!". Ну, скажем, поменяла бы баскетбольная команда одного из своих игроков на 100 случайных людей? Или - как бы выглядел следующий продукт Apple, если бы Стива Джобса заменили на коммитет из 100 случайных людей?[6] Такие вещи не масштабируются линейно. Может, CEO или профессиональный атлет обладает всего лишь в десять раз большим (что бы это ни значило..) умением и напором, чем средний человек; но этого более чем достаточно, если оно сконцентрировано в одном человеке.

Когда мы говорим, что за один вид работы "переплачивают", а за другой "недоплачивают", что мы на самом деле говорим? В свободном рынке, цена определяется тем, чего желает покупатель. Люди любят бейсбол больше, чем поэзию, и поэтому бейсболисты зарабатывают больше поэтов. Поэтому, говорить, будто какая-то работа недостаточно оплачивается - это, в сущности, то же самое, что говорить, что люди хотят неправильно. Ну разумеется, они хотят неправильно! Было бы странно этому удивляться. Но еще более странно - говорить, что какая-то работа недостаточно оплачивается.[7] Потому что в таком случае ты говоришь, что несправедливо, когда люди неправильно хотят. Это, пожалуй, печально, что люди предпочитают реалити-шоу и сосиски Шекспиру и вареным овощам, но где же тут несправедливость? Это как говорить, что синее - тяжелое, а вверх - круглое.

Появление слова "несправедливо" в данном случае - безошибочный маркер Папиной Модели. Откуда бы еше оно могло взяться? Но если говорящий все еще находится внутри детской модели богатства, текущего из некоего общего источника, и нуждающегося в честной дележке - в отличие от модели, где богатство создается, производится путем создания того, что нужно другим людям - то он будет воспринимать мир именно в таком свете, когда увидит, что одни люди имеют намного больше, чем другие.

Когда мы говорим о "неравном распределении доходов", мы всегда должны задать вопрос - откуда приходят доходы?[8] Кто создал богатство, которое они представляют? Потому что если доходы варьируются в зависимости от того, сколько богатства люди создают, распределение может быть неравным - но вряд ли нечестным.

Присвоить!

Вторая причина, по которой мы настороженно относимся к разнице в уровне богатства, заключается в том, что на протяжении большей части человеческой истории обычным способом накопления богатств был грабеж. В кочевых культурах - угон скота; в аграрных - захват земли во время войны, и налогообложение в мирное время.

Во время конфликтов, победители получали владения побежденных. В Англии в 1060-х, когда Вильгельм Завоеватель раздавал своим соратникам земли побежденных англо-саксов, конфликт был военным; в 1530-х, когда Генрих Восьмой раздавал монастырские земли своим сторонникам, конфликт был политическим.[9] Но принцип и там, и там был один и тот же. Сегодня то же самое можно наблюдать в Зимбабве.

В более организованных обществах, таких как Китай, правитель и его чиновники чаще использовали налоги, а не конфискацию. Но и здесь тот же самый принцип - чтобы стать богатым, не надо было создавать богатство, а надо было служить сильному правителю, и получать богатство от него.

Этот принцип начал слабеть в Европе с усилением среднего класса. Это сейчас мы воспринимаем средний класс как людей, которые ни богаты, ни бедны, но изначально это была отдельная группа людей. В феодальном обществе было только два класса - воины-аристократы, и крестьяне, которые работали на их землях. Средний класс был новой, третьей группой людей, которая жила в городах и кормила себя мануфактурой и торговлей.

Начиная с 10 и 11 века, мелкие аристократы и бывшие крепостные собирались в городах, которые постепенно делались достаточно сильными, чтобы позволить себе игнорировать местных феодальных лордов.[10] Как и крепостные, средний класс в основном жил тем, что создавал богатство (а в портовых городах, вроде Генуи и Пизы, занимались еще и пиратством) - но, в отличие от крепостных, у них был стимул создавать больше богатства. Любое богатство, созданное крепостным, принадлежало его хозяину. Не было смысла делать больше, чем ты мог съесть или спрятать. А вот независимость горожан позволяла им сохранять созданное ими богатство.

А когда появилась возможность стать богатым, создавая богатство, общество в целом стало очень быстро богатеть. Почти все, что мы имеем, создано средним классом. Остальные классы практически исчезли в индустриальных обществах, а их названия перешли на крайние слои среднего класса (в классическом смысле этого слова, Билл Гейтс - представитель среднего класса).

И только тогда, когда закончилась Индустриальная Революция, создание богатства заменило коррупцию в качестве лучшего способа разбогатеть. Во всяком случае, в Англии коррупция только тогда вышла из моды (собственно, только тогда получила название "коррупции"), когда появились другие, более быстрые способы разбогатеть.

Англия 17 века была тем, что сегодня мы называем страной третьего мира, в том смысле, что правительственная должность была стандартным и понятным способом разбогатеть. Большие состояния той эпохи все еще получались из того, что сегодня мы зовем коррупцией, а не из коммерции.[11] К 19 веку это поменялось. Все еще существовали взятки - они, наверное, никогда не исчезнут - но политика стала скорее уделом людей, которых больше интересовали соображения тщеславия, чем жадности. Развитие технологии сделало возможность создавать богатство быстрее, чем его можно было разворовывать. Придворный перестал быть архетипом богача - на его место пришел промышленник.

С возвышением среднего класса, богатство перестало быть игрой с нулевой суммой. Джобсу и Возняку уже не надо было делать нас бедными, чтобы самим сделаться богатыми. Ровно наоборот - они создали вещи, которые сделали наши жизни относительно богаче. Они были вынуждены это сделать, ведь иначе бы мы их не покупали.

Но так как на протяжении большей части мировой истории магистралью на пути к богатству был разбой, мы по инерции продолжаем относиться к богатым с подозрением. Идеалистические студенты, читая знаменитых авторов прошлого, находят "подтверждение" своим инфантильным экономическим моделям. Ошибочное встречается с устаревшим.

"За каждым большим состоянием стоит большое преступление", писал Бальзак. С той лишь разницей, что он этого не писал. Что он действительно писал, так это то, что за большим состоянием, у которого нет очевидной причины, скорее всего стоит преступление, которое так мастерски исполнено, что о нем уже забыли. Если мы говорим о Европе 1000-х, или о странах третьего мира сегодня, то это неправильное цитирование будет справедливым. Но Бальзак жил во Франции 19 века, где Индустриальная Революция уже шла полным ходом. Он знал, что можно сколотить состояние и без грабежа - он и сам в этом преуспел, будучи популярным писателем.[12]

Только немногие страны - и, конечно, это совсем не совпадение, что страны самые богатые - дошли до этой стадии. В большинстве же стран коррупция все еще была столбовой дорогой к богатству. Поэтому когда мы наблюдаем за увеличивающимся неравенством в доходах в богатой стране, наша тенденция - волноваться, что мы движемся назад, в сторону новой Венесуэлы. А по-моему, происходит ровно противоположное. Мы видим страну, которая на шаг впереди Венесуэлы.

Рычаг Технологии

Увеличит ли технология разрыв между богатыми и бедными? Совершенно точно, что она увеличит разрыв между продуктивными и непродуктивными. В этом, собственно, весь смысл технологий. С трактором энергичный фермер может вспахать за день в 6 раз больше земли, чем с целой командой лошадей. Но - только в том случае, если он научится новому способу пахать.

Только за время своей жизни я успел уже увидеть, как растет рычаг технологии. В средней школе я зарабатывал деньги тем, что стриг газоны и черпал мороженное в Баскин-Робинс. Это были немногие виды работы, доступные в то время. Сейчас же школьники могут писать софт, или разрабатывать веб-сайты. Но заниматься этим будут только некоторые - остальные продолжат черпать мороженное.

Я отчетливо помню, как в 1985 г. развитие технологии позволило мне купить собственный компьютер. Через несколько месяцев я уже пользовался им, чтобы зарабатывать в качестве программиста-фрилансера. За пару лет до того я не мог бы этого сделать. За пару лет до этого просто не было такого явления - "программист-фрилансер". Но Apple создали новое богатство, на этот раз в форме мощных и недорогих компьютеров - и программисты немедленно занялись созданием новых форм богатства.

Как видно из этого примера, с развитием технологии наша продуктивность растет полиномиально, а не линейно. Поэтому в будущем стоит ожидать еще больших вариаций в продуктивности. Увеличит ли это разрыв между богатыми и бедными? А вот это зависит от того, что понимать под "разрывом".

Технология должна увеличить отрыв в доходах - но прочие виды отрывов она, скорее, уменьшает. Сто лет назад, богатые вели совсем другую жизнь, нежели их современники из числа прочих людей. Они жили в домах, полных слуг, носили сложные и неудобные костюмы, и путешествовали в каретах, движимых упряжками лошадей; их лошади сами нуждались в отдельных домах и слугах. Сегодня же, благодаря технологии, богатые живут почти так же, как и средний человек.

Автомобили - хороший пример того, почему. Да, можно купить дорогой автомобиль ручной сборки, за несколько сотен тысяч долларов. Но особого смысла в этом не будет. И компании делают деньги на создании большого числа обычных машин, а не маленького числа дорогих. Из-за этого компания, производящая массовые автомобили, может позволить себе потратить куда больше на их разработку и дизайн. Если же ты купишь автомобиль ручной работы, он будет постоянно ломаться. Так что единственная причина его купить - продемонстрировать, что тебе это по карману.

Или возьмем часы. Пятьдесят лет назад, потратив много денег на часы, ты получал часы, которые лучше работали. Во времена часов с механическим ходом, дорогие часы показывали более точное время. Но это больше не так. С изобретением кварцевого резонатора, обычный Таймекс будет более точным, чем Patek Philippe стоимостью в сто тысяч долларов.[13] Как и с дорогими машинами - если хочешь потратить много денег на часы, придется привыкнуть к неудобствам - не только менее точное время, их еще и требуется постоянно заводить.

Единственное, что технология не может заменить - это брэнд. Что, кстати, и объясняет причину того, почему мы так много о них слышим. Брэнд - это то, что осталось после исчезновения дистанции между богатыми и бедными. Но лэйбл на твоей вещи это значительно менее важное соображение по сравнению с тем, есть она у тебя вообще, или нет. В 1900, если у тебя была карета, никто не спрашивал, какой она "марки". Если у тебя была карета, ты был богатый. А если ты не был богатым, то ты садился в омнибус, или шел пешком. А теперь даже самые бедные американцы водят машины - и только глаз, натренированный рекламой, может отличить особенно дорогие.[14]

И это происходит в каждой индустрии. Если какой-то товар пользуется достаточным спросом, технология сделает его достаточно дешевым, чтобы можно было продавать его в больших объемах - и произведенный массово, он будет если не лучше, то уж точно более удобным.[15] А богатые ничто не ценят больше, чем удобство. Все мои знакомые богатые люди ездят на тех же машинах, одеваются в ту же одежду, пользуются той же мебелью, и едят ту же пищу, что и остальные мои друзья. Их дома могут быть в других районах, или в тех же районах, но большего размера, но жизнь внутри этих домов та же. Дома эти сделаны по одним и тем же технологиям; внутри находятся более-менее одинаковые предметы. Иметь что-то дорогое и штучной работы просто неудобно.

Богатые и время свое проводят примерно так же, как и все остальные. Берти Вустер канул в Лету. Сегодня почти все люди, которые могли бы позволить себе вообще не работать, все равно работают. Не из-за социального давления; просто безделие одиноко и депрессивно.

Да и социальной разницы, какая была сто лет назад, тоже нет. Романы и руководства по этикету того периода сегодня читаются как заметки о традициях диковинных племен. "Что касается продолжения старых дружеских отношений," - намекает миссис Битон в Книге Ведения Домашнего Хозяйства (1880), "для дамы иногда бывает необходимо, по принятии положения хозяйки дома, прекратить некоторые из тех, что начались в предыдущий период ее жизни." От женщины, вышедшей за богатого мужчину, ожидалось прекращение дружбы с теми подругами, кто не вышел. Сегодня такое поведение показалось бы нам варварством; да и жизнь такая была бы весьма скучной. Люди все еще организуются в группы, но куда чаще по уровню образования, чем по уровню достатка.[16]

Таким образом, технология не увеличивает материальный и социальный разрывы - напротив, она их уменьшает. Если бы Ленин пришел сегодня в офис компании Yahoо, Intel или Cisco, он бы решил, что коммунизм победил. Все одинаково одеваются, сидят в одинаковых офисах или кубиклах, пользуются одинаковой мебелью, и зовут друг друга по имени, без почтительных обращений. Все, как он и предсказывал! - пока он не заглянет в их банковские счета. Упс...

Так есть ли какая-то проблема в том, что технология увеличивает разрыв в доходах? Пока что не похоже. Разрыв в доходах увеличивается - но большинство других разрывов уменьшаются.

Альтернатива аксиоме

Мы часто слышим, как политические решения критикуются на том основании, что они приведут к увеличению разрыва в доходах между богатыми и бедными - как будто бы мы точно знаем, что это что-то плохое. Конечно, возможно, что это может быть плохо - но это совершенно неочевидно, и нуждается в доказательствах.

А может быть, это и вовсе ложное утверждение - скажем, в индустриальных демократиях. В обществах, где люди делились на феодалов и крепостных, разница в доходах действительно была симптомом болезни. Но насилие - не единственная возможная причина вариации в уровне доходов. Пилот 747 Боинга получает где-то в 40 раз больше, чем кассирша в супермаркете, не потому, что он феодал, который держит ее в рабстве. Просто его навыки значительно выше ценятся.

Поэтому я предлагаю такую альтернативную идею - в современном обществе, рост разницы в уровне доходов это признак здоровья. Технология нелинейно увеличивает разницу в продуктивности. Если мы не видим такой же разницы в росте доходов, то тут могут быть только 3 возможных объяснения: 1) - технические инновации остановились?, 2) - люди, которые могли бы создать большую часть богатства, этого не делают, 3) - ... или им за это не платят.

Я думаю, можно сразу сделать вывод, что и 1), и 2) было бы довольно плохо. Если Вы не согласны, то попробуйте прожить годик только на тех ресурсах, которые были доступны франкскому аристократу в 800 году, и потом расскажите нам, как оно (это я добрый, и не посылаю Вас в каменный век).

Поэтому в ситуации с обществом, в котором растет общий уровень благосостояния, а разрыв в уровне доходов не увеличивается, остается только третий вариант объяснения - что люди создают большие богатства, но ничего за это не получают. То есть, что Джобс и Возняк, к примеру, радостно будут работать по 20 часов в сутки, создавая персональный компьютер Apple для общества, которое, после налогов, милостиво позволит им оставить себе столько же, сколько бы у них осталось после расслабленной работы с 9 до 5 в большой компании.

Будут ли люди создавать богатство, если им за это ничего не платить? Да - но только до тех пор, пока это весело и интересно. Люди буду писать операционные системы забесплатно. Но они не будут их инсталлировать, или заниматься поддержкой, или учить людей ими пользоваться. А ведь как минимум 90% работы даже в самых крутых технологических компаниях - именно из этого, не самого прикольного, разряда.

И любые неприкольные формы создания богатства драматически замедляются в обществе, в котором частные накопления отбираются. Это можно проверить эмпирически. Скажем, ты слышишь странный шум, который, вроде бы, исходит от работающего рядом вентилятора. Ты выключаешь вентилятор, и шум прекращается. Ты включаешь его обратно - и шум возобновляется. Выкл. - тишина. Вкл. - шум. Не имеюя дополнительной информации, будет резонно предположить, что шум действительно исходит от вентилятора.

В разных местах, в разные исторические периоды, "вентилятор" возможности владеть результатами своего труда то выключался, то включался. Северная Италия, 800-е - выкл. (феодалы все забирали). Северная Италия, 1100 - вкл. Центральная Франция, в 1100 - все еще феодализм - выкл. Англия в 1800-х - вкл. Там же, в 1974 - выкл. (98% налога на доход с инвестиций). США в 1974 - вкл. У нас даже было двойное исследование: Западная Германия - вкл; Восточная - выкл. Во всех случаях, создание богатства прекращалось и возобновлялось, как шум вентилятора, как только выключалась или включалась возможность им владеть.

Здесь присутствует и некоторая инерция. Нужно целое поколение для того, чтобы превратить людей в жителей ГДР (Англии повезло). И если бы мы просто изучали наш вентилятор, а не такую политизированную тему, как богатство, никто вообще бы не сомневался, что вентилятор является источником звука.

Если вы задавливаете вариацию в доходах - грабежом ли, как феодальные бароны, или налогами, как современные правительства, результат всегда один и тот же. Общество в целом беднеет.

Если бы у меня бы выбор, жить в обществе, где я был бы лучше обеспечен, чем сегодня, но при этом был бы среди беднейших его членов - или быть одним из самых богатых, но при уровне жизни хуже, чем сейчас, то я бы не раздумывая выбрал первый вариант. Если бы у меня были дети, то делать иной выбор было бы еще и аморально. Надо бороться с бедностью по абсолютной шкале, а не относительной. И если факты свидетельствуют о том, что выбирать приходится между одной или другой, значит, надо выбирать относительную.

Наше общество нуждается в богатых людях не потому, что они создают рабочие места, когда тратят свои деньги. Мы нуждаемя в том, что они создают, чтобы стать богатыми. Это не "эффект просачивания". Я не говорю, что пусть Генри Форд будет богатый, и тогда он наймет тебя официантом на следующую свою вечеринку. Я говорю - пусть он придумает и сделает тебе трактор, чтобы заменить твою лошадь.

Примечания

[1] Отчасти причина того, что эта тема такая спорная - в том, что самые громкие мнения относительно богатства обычно у студентов, наследников, профессоров, политиков и журналистов - то есть, у людей с наименьшим опытом в создании богатств (этот феноменом будет знаком любому, кто слышал беседы на тему спорта в пивных).

Студенты, в большинстве своем, все еще сидят на шее у родителей, и поэтому еще не задумывались всерьез о том, откуда берутся деньги. Наследники, как правило, сидят на шее у родителей всю свою жизнь. Профессора и политики живут внутри социалистических завихрений в экономике; во-первых, они на шаг удалены от создания богатства, а во-вторых, им платят зарплату, которая не привязана к тому, сколько сил они тратят на работу. Ну а журналисты, в силу специфики своей профессии, отделены от той части бизнеса, которая приносит доход (т.е. от рекламы). Многие из этих людей никогда не сталкивались лицом к лицу с тем фактом, что деньги, ими получаемые, представляют собой богатство - богатство, которое (за исключением случая журналистов) кто-то _уже_ создал. Они живут в мире, в котором доходы распределяются некоей центральной властью, в соответствии с некоторым справедливым механизмом (или вообще случайно - как в случае с наследниками), а вовсе не приходят от людей, которые дают их в обмен на желаемый товар. Поэтому им, натурально, кажется "нечестным", что рыночная экономика работает по-другому.

(Некоторые профессора создают очень значительное богатство для общества - но деньги, которые они получают, от этого не зависят; это скорее вроде долгосрочных инвестиций).

[2] Если почитать о происхождении Фабианского Общества, то будет такое ощущение, что оно выросло в сознании мечтательного мальчика из рода героев Эдит Несбит в "Wouldbegoods" (собственно, одна из основательниц Фабианского Общества - прим. пер.)

[3] Согласно исследованию Corporate Librarу, средний доход CEO из числа компаний S&P 500, с учетом зарплаты, бонусов и акций, составляла $3.65 миллионов в 2002 г. Согласно Sports Illustrated; средняя плата игрока НБА за сезон 2002-2003 г. составляла $4.54 миллиона, а средняя плата бейсболиста из главной лиги в начале сезона 2003 г. составила 2.56 миллиона. Согласно данным Бюро Трудовой Статистики, средняя годовая зарплата по США в 2002 году составила $35.560.

[4] В ранней Империи, цена обычного взрослого раба составляла примерно 2000 сестерциев (Horace, Sat. ii.7.43). Служанка стоила 600 (Martial vi.66); Колумелла (iii.3.8) пишет, что опытный винодел стоил 8000. Врач П. Децимус Эрос Мерула, заплатил 50,000 сестерциев за свою свободу (Dessau, Inscriptiones 7812). Сенека (Ep. xxvii.7) сообщает, что некий Кальвисиус Сабинус платил по 100,000 за каждого раба, сведущего в греческой классической литературе. Плиний (Hist. Nat. vii.39) рассказывает, что самая большая цена, когда-либо заплаченная за раба, составила 700,000 сестерциев - за лингвиста (и, видимо, учителя) Дафниса - но потом и этот рекорд был побит актерами, выкупавшими собственную свободу.

В классических Афина цена варьировалась похожим образом. Обычный рабочий шел за 125-150 драхм. Ксенофонт (Mem. ii.5) упоминает о ценах в диапазоне от 50 до 6,000 драхм (за управляющего серебряной шахтой). Для дальнейших подробностей относительно экономики Древнего Рима, рекомендую Jones, A. H. M., "Slavery in the Ancient World," Economic History Review, 2:9 (1956), 185-199, reprinted in Finley, M. I. (ed.), Slavery in Classical Antiquity, Heffer, 1964.

[5] Эратосфен (276-195 до н.э.) использовал длину теней в разных городах, чтобы подсчитать длину окружности планеты. Он ошибся всего на 2%.

[6] Ответы: "нет" и "Windows".

[7] Главное расхождение между Папиной Моделью и реальностью - стоимость тяжелой и упорной работы. В Папиной Модели, честная и упорная работа сама по себе достойна вознаграждения. В реальности, богатство измеряется тем, что ты произвел, а не тем, как это было тяжело. Если я покрасил дом, хозяин не обязан доплачивать мне за то, что я пользовался исключительно зубной щеткой.

Многим из тех, у кого до сих пор Папина Модель в голове, покажется, что тут все равно нечестно, если кто-то много и тяжело трудится, а получает мало. Давайте упростим - у нас рабочий на необитаемом острове, охотится и собирает фрукты. Если он плохо делает эту работу, хоть и выкладывается по полной, то еды он все равно много не добудет. Это нечестно? И кто же нечестен по отношению к нему?

[8] Отчасти, трудности с тем, чтобы избавиться от Папиной Модели могут проистекать из значения слова "распределение". Когда экономисты говорят о "распределении доходов", они-то имеют в виду статистическое распределение. Но если часто использовать эту фразу, трудно не начать ассоциировать ее с другим смыслом слова "распределение" (скажем, "распределение милостыни"), и подсознательно начать думать о богатстве как о чем-то, что течет из крана. Слово "регрессивный", когда его применяют к подоходному налогу, так же работает - как что-то регрессивное может быть хорошим?!

[9] "From the beginning of the reign Thomas Lord Roos was an assiduous courtier of the young Henry VIII and was soon to reap the rewards. In 1525 he was made a Knight of the Garter and given the Earldom of Rutland. In the thirties his support of the breach with Rome, his zeal in crushing the Pilgrimage of Grace, and his readiness to vote the death-penalty in the succession of spectacular treason trials that punctuated Henry's erratic matrimonial progress made him an obvious candidate for grants of monastic property."

Stone, Lawrence, Family and Fortune: Studies in Aristocratic Finance in the Sixteenth and Seventeenth Centuries, Oxford University Press, 1973, p. 166.

[10] There is archaeological evidence for large settlements earlier, but it's hard to say what was happening in them.

Hodges, Richard and David Whitehouse, Mohammed, Charlemagne and the Origins of Europe, Cornell University Press, 1983.

[11] Уильям Сесил и его сын Роберт каждый по очереди были самыми могущественными министрами Короны, и оба использовали свою позицию для собирания одного из самых больших состояний своего времени. Особенно Роберт, который довел свое взяточничество до государственной измены. "Как Государственный Секретарь, и главный советник короля Джеймса по внешней политике, он был особым получателем подарков, получая большие взятки от датчан, чтобы не заключать мира с Испанией, и в то же время большие взятки от Испании, чтобы мир заключить. (Stone, op. cit., p. 17.)

[12] Хотя Бальзак и получал большие деньги за свое писательство, он был ужасно непредусмотрителен, и всю жизнь был в долгах.

[13] Таймекс ошибается примерно на пол-секунды в день. Самые точные механические часы, Patek Philippe 10 Day Tourbillon, ошибаются в от -1.5 до +2 секунд. Стоят они около $220,000.

[14] Если спросить среднего жителя Англии начала 20 века, какая машина дороже - хорошо сохранившийся лимузин 1989 г. Lincoln Town Car ($5,000), или 2004 г. Mercedes S600 седан ($122,000), он, скорее всего, ошибется.

[15] Чтобы сказать что-то осмысленное про тренды доходов, надо говорить о реальном доходе, т.е. о доходе, который измеряется по тому, что за него можно купить. Но обычный способ подсчета реального дохода игнорирует многое из того, что касается роста богатства со временем, потому что опирается на индекс потребительских цен, создаваемый стыковкой друг с другом ряда цифр, каждая из которых точна только локально, и не включает цену новых изобретений, пока они не займут прочное место на рынке, и их цена не стабилизируется.

Поэтому, хотя мы можем думать, что намного лучше жить в мире с антибиотиками, пассажирскими авиа-перелетами и электрическими сетями, чем в мире без всего этого, статистический подсчет реального дохода классическим способом покажет нам, что из-за всех этих вещей мы стали лишь чуточку богаче...

Или другой подход - скажем, если бы ты отправился назад во времени в год Х, сколько бы ты потратил на торговлю, чтобы сколотить состояние? Например, если бы ты отправился назад в 1970, это было бы меньше чем 500, потому что процессор, который можно купить за 500, в 1970 стоил бы как минимум 150 миллионов. Функция приближается к ассимптоте довольно быстро, потому что за промежуток времени больше чем 100 лет, ты мог бы получить любые богатства в обмен на совершенную ерунду. В 1800, пустая пластиковая бутылка с закручивающейся крышечкой была бы чудом техники.

[16] Некоторые скажут, что это это то же самое, потому что у богатых большие возможности для образования. В этом есть резон. В наше время можно, до какой-то степени, купить своим детям дорогу в лучшие колледжи, посылая их в частные школы, у которых есть свои пути организовать поступление в колледжи. Согласно докладу Национального Центра по Статистике Образования, примерно 1.7% американских детей ходят в частные нерелигиозные школы. В Принстоне, 36% выпускников в 2007 были из таких школ (интересно, что в Гарварде процент значительно ниже, около 28%). Очевидно, что это довольно большая лазейка. Но хотя бы она уменьшается, а не увеличивается. Может быть, разработчикам процесса поступления в ВУЗы стоило бы поучиться у специалистов компьютерной безопасности, и вместо того, чтобы считать, будто их системы не ломаются, измерять то, насколько они ломаются.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Word "Hacker"

Оригинал Перевод

Апрель 2004

В СМИ слово «хакер» используют для описания того, кто взламывает компьютеры. В среде разработчиков программного обеспечения это слово означает искусного программиста. Но между этими двумя понятиями существует связь. Для программистов «хакер» ассоциируется с мастерством в самом буквальном смысле слова: некто, кто может заставить компьютер делать то, что ему заблагорассудится, хочет того сам компьютер или нет.

В дополнение к этой путанице укажем, что существительное «hack» (англ.) также имеет два значения. Это слово может быть как комплиментом, так и оскорблением. Слово «hack» используется для описания ужасного результата вашей деятельности. Но когда вы совершаете что-то так талантливо, что каким-то образом побеждаете систему, то это также называют «hack». Данное слово употребляется чаще всего в первом значении, а не во втором, вероятно, потому, что плохие решения преобладают над блестящими.

Хотите — верьте, хотите — нет, но эти два значения слова «hack» также связаны. У плохих и оригинальных решений есть нечто общее: они оба идут вразрез с правилами. И существует постепенный переход от нарушения правил, граничащего с безобразностью (использование клейкой ленты для присоединения чего-либо к вашему велосипеду), к такому нарушению правил, что сродни блестяще оригинальному (отказ от Евклидового пространства).

Хакинг зародился еще до появления компьютеров. Работая над «Манхэттенским проектом», Ричард Фейнман развлекался, бывало, тем, что взламывал сейфы с секретными документами. Эта тенденция продолжается и по сей день. Когда мы учились в магистратуре, у одного моего друга хакера, который слишком много времени провел около MIT, был свой собственный набор «отмычек» (сейчас он управляет хеджевым фондом, т.е. занимается деятельностью, которая не так уж и далека от его предыдущих увлечений).

Иногда, сложно объяснить властям, почему кому-то может захотеться совершать такие вещи. У еще одного моего друга были проблемы с правительством из-за взлома компьютеров. И только совсем недавно это объявили преступлением, а ФБР обнаружила, что их обычные методы ведения расследований не работают. Очевидно, что расследование полиции начинается с мотива. Типичных причин преступлений немного: наркотики, деньги, секс, месть. Любознательность не входила у ФБР в список мотивов. На самом деле, сама идея казалась им чуждой.

Приближенных к власти людей раздражает общий принцип неповиновения хакеров. Но это неповиновение является побочным продуктом синтеза тех качеств, которые делают их искусными программистами. Они могут посмеиваться над исполнительным директором, когда тот выражается универсальной корпоративной речью, и они также смеются над кем-то другим, кто утверждает, что у данной конкретной задачи нет решения. Станете подавлять одно, и вы будете сдерживать другое.

Иногда это относится и к самому принципу. Порой юные программисты замечают чудаковатости выдающихся хакеров и решают перенять некоторые из них, чтобы казаться умнее. Фальшивка вызывает не только раздражение; на самом деле обидчивость и вспыльчивость этих позеров может замедлить инновационный процесс.

Но даже учитывая их раздражающие эксцентричные качества, принцип неповиновения хакеров — это чистая победа. И хотелось бы, чтобы преимущества такого принципа находили бОльшую поддержку.

Я, например, полагаю, что в Голливуде люди просто напросто озадачены отношением хакеров к авторским правам. Это вечная тема горячих дискуссий на Slashdot. Но почему людям, которые программируют компьютеры, следует так переживать по поводу авторских прав, в конце-то концов?!

Частично потому, что некоторые компании используют механизмы для предотвращения копирования. Покажите любому хакеру замок, как первой его мыслью будет, а как его взломать. Но есть причина посерьезнее, почему хакеры встревожены такими инструментами как авторские права и патенты. Все более и более агрессивные меры для защиты «интеллектуальной собственности» они воспринимают как угрозу интеллектуальной свободе, которая нужна им для выполнения своей работы. И тут они правы.

Именно заглядывая в нутро действующих технологий, хакеры вырабатывают идеи для последующих поколений. «Нет уж, спасибо, — возможно, скажут интеллектуальные домовладельцы, — нам не нужна никакая посторонняя помощь». Но они ошибаются. Последующие поколения компьютерных технологий часто — возможно, даже чаще, чем наоборот — разрабатываются не профессионалами, а людьми со стороны.

В 1977 году никто не сомневался в том, что некая группа в IBM разрабатывает то, что, как они ожидали, будет следующим поколением компьютеров для бизнеса. Они ошиблись. Следующее поколение компьютеров для бизнеса разрабатывалось по совершенно другому пути двумя длинноволосыми парнями с одинаковым именем Стив в гараже в Лос Альтосе. В примерно это же время власть имущие объединились для разработки официальной версии операционной системы следующего поколения, Multics. Но двое парней, которые считали Multics чрезмерно сложной, затаились и написали свою. Они дали ей имя с шутливой отсылкой к Multics — Unix.

Недавние новые законы об интеллектуальной собственности налагают беспрецедентные ограничения на тот вид любопытства, который приводит к новым идеям. Раньше конкуренты могли воспользоваться патентом, чтобы предотвратить продажу вами копии того, что они создали, но им бы не удалось остановить вас от изучения какой-то одной части продукта с целью узнать, как там все работает. Новейшие законы объявили это преступлением. Как же мы должны разрабатывать новые технологии, если мы не можем изучать действующие, чтобы понять, как их улучшить?

По иронии судьбы, на себя это взяли хакеры. Всему виной компьютеры. Системы управления внутри машин обычно строятся на основе физических принципов работы: приводы, рычаги, кулачковые механизмы. Все в большей и большей степени принцип работы (а, следовательно, и ценность) продуктов заключается в их программах. И под этим я подразумеваю программы в общем смысле, т.е. данные. Песня на пластинке физически является углублениями в пластике. Песня на диске iPod всего лишь хранится на нем.

Данные по определению легко копировать. А Интернет позволяет их легко распространять. Поэтому не удивительно, что компании боятся. Но, как это часто случается, страх затуманил им разум. Правительство отреагировало суровыми законами защиты интеллектуальной собственности. Возможно, их задумали во благо. Но им и в голову может не прийти, что такие законы принесут больше вреда, чем пользы.

Почему программисты так неистово выступают против этих законов? Будь я на месте законодателя, я бы заинтересовался этим загадочным явлением — по той же самой причине, как если бы я был фермером и внезапно услышал бы однажды ночью громкое кудахтанье из курятника, я бы вышел посмотреть, что там такое. Хакеры не глупы, а единодушие — большая редкость в этом мире. Поэтому, если они все кудахчут, возможно, что-то идет не так.

Может ли быть так, что такие законы, даже направленные на защиту Америки, в действительности нанесут ей вред? Подумайте об этом. Есть что-то слишком американское во взломах сейфов Фейнманом во время его работы над проектом «Манхэттен». Сложно представить, чтобы власти отнеслись к такого рода вещам с юмором в те времена в Германии. И возможно, это не совпадение.

Хакеры непослушны. В этом вся суть хакинга. И это также является сутью «американности». Не случайно Кремниевая долина находится в Америке, а не во Франции, Германии, Англии или Японии. В тех странах люди не выходят за очерченные рамки.

Я прожил некоторое время во Флоренции. Но после нескольких месяцев пребывания там я понял, что то, что я неосознанно надеялся там найти, находилось в месте, которое я только что покинул. Причина, по которой знаменита Флоренция, заключается в том, что в 1450 году она была Нью-Йорком. В 1450 году ее наполняли непокорные и амбициозные люди, такие, каких сейчас вы встретите в Америке. (Поэтому я и вернулся в Америку).

Довольно существенным преимуществом Америки является то, что она обладает благоприятной средой для нужного вида непокорности, т.е. это родной дом не только для умных, но и для дерзких. А хакеры — это наглые всезнайки, без исключений. Если бы у нас был государственный праздник, это был бы день первого апреля. О нашей работе многое говорит тот факт, что мы используем одно и то же слово как для блестящих, так и для жутко убогих решений. Когда мы размышляем, мы не всегда уверены на 100% какого рода будет это решение. Но как только в нем появляется некоторая неправильность нужного характера, то это многообещающий знак. Странно, что люди воспринимают программирование как точную и систематическую деятельность. Это компьютеры точные и систематические, а хакинг — это то, чем вы занимаетесь непринужденно и с улыбкой.

В нашем мире некоторые из наиболее типичных решений не далеко ушли от предмета острых шуток. Несомненно, IBM довольно сильно удивилась последствиям дела о DOS лицензировании, прямо как и предполагаемый «конкурент», когда Михаэль Рабин разобрался с проблемой путем ее переопределения в такую, которая уже проще подавалась решению.

Циничные умники вынуждены развивать в себе четкое ощущение того, сколько они могут унести. И не так давно хакеры почувствовали изменение в окружающей среде, о чем на hackerlines отзывались довольно неодобрительно.

Для хакеров недавнее ограничение гражданских свобод показалось особенно угрожащим, что также введет в заблуждение людей несведущих. Почему нам следует так сильно переживать за гражданские свободы? Почему в большей степени это свойственно именно программистам, а не стоматологам, морякам или ландшафтным дизайнерам?

Позвольте описать ситуацияю в терминах, которые одобрил бы любой правительственный чиновник. Гражданские свободы — это не только повод для гордости и необычная американская традиция. Гражданские права обогощают страны. Если вы нарисуете график, отражающий зависимость ВВП на душу населения от гражданских свобод, то заметили бы четкую закономерность. Неужели гражданские свободы и есть причина, а не только следствие? Полагаю, что так оно и есть. Что общество, в котором люди могут делать и говорить, что хотят, также будет становиться и таким, где побеждают наиболее действенные решения, а не те, что спонсируются самыми влиятельными людьми. Авторитарные государства становятся коррумпированными; корумпированные страны превращаются в бедные, а те, в свою очередь, — в слабые. Такое ощущение, что наряду с налоговыми поступлениями кривая Лаффера существует и относительно правительственной власти. По крайней мере, это кажется вполне возможным, так что глупо было бы проводить эксперимент и проверять. В отличие от высоких налоговых ставок, вы не можете аннулировать тоталитаризм, если он окажется ошибкой.

Вот что беспокоит хакеров. Правительственный шпионаж за людьми не является прямой причиной того, что программисты пишут код хуже. В конечном итоге это просто приведет к такому миру, в котором будут преобладать плохие идеи. И потому, что для хакеров это так важно, они особенно чувствительны к таким вещам. Они ощущают приближение тоталитаризма издалека, словно животные, которые чувствуют приближение грозы.

Было бы нелепо если бы, как того боятся хакеры, недавние меры, направленные на защиту национальной безопасности и интеллектуальной собственности, оказались бы боевой ракетой, нацеленной прямо на причину успеха Америки. И это было бы не в первый раз, когда меры, принятые в панической обстановке, имели бы эффект, отличный от предполагаемого.

Существует такая вещь как «американность». Если вы захотите это усвоить, то ничто не заменит вам опыт проживания заграницей. А если вы захотите узнать, взрастит ли нечто это качество или подавит его, будет сложно найти фокус-группу лучше хакеров, потому что из тех, кого я знаю, они ближе всех приблизились к воплощению данного качества. Возможно, даже ближе, чем люди, управляющие нашей страной, которые за своими речами о патриотизме напоминают мне больше кардинала Ришелье или его последователя Мазарини, а не Томаса Джефферсона или Джорджа Вашингтона.

Когда вы читаете, что отцам-основателям приходится говорить в свое оправдание, то их речи больше похожи на то, как говорят хакеры. «Дух сопротивления правительству, — как писал Джефферсон, — так ценен в определенных случаях, что мне бы хотелось, чтобы ему никогда не давали погаснуть».

Представляете, если бы американский президент сказал бы такое сегодня. Как и замечания откровенной старой бабушки, афоризмы отцов-основателей приводили в замешательство поколения их менее уверенных наследников. Они напоминают нам о том, откуда мы родом. Они напоминают нам о том, что именно люди нарушают правила, которые являются источником богатства и власти Америки.

Люди, обладающие достаточными полномочиями для установки правил, обладают естественным желанием, чтобы этим правилам подчинялись. Но будьте поосторожнее со своими просьбами. Они могут быть удовлетворены.

(На снимке: Стивы Джобс и Возняк с "синей коробкой". Фотография Маргрет Возняк. Воспроизведено с разрешения Стива Возняка).

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Bus Ticket Theory of Genius

Оригинал Перевод

Ноябрь 2019

Всем известно: чтобы совершить что-то выдающееся, нужны как природные способности, так и решительность. Но есть и третий компонент, который не так хорошо понят: страстный интерес к определенной теме.

Чтобы объяснить этот момент, мне придется пожертвовать своей репутацией среди какой-то группы людей, и я выбрал коллекционеров автобусных билетов. Есть люди, которые собирают старые автобусные билеты. Как и многие коллекционеры, они одержимы интересом к мельчайшим деталям того, что собирают. Они умеют находить различия между разными типами билетов, которые нам всем трудно запомнить. Потому что нам все равно. Какой смысл тратить столько времени на размышления о старых автобусных билетах?

Что приводит нас ко второй особенности этого вида одержимости: в ней нет никакого смысла. Любовь коллекционера автобусных билетов бескорыстна. Они делают это не для того, чтобы произвести на нас впечатление или разбогатеть, а ради самих себя.

Если посмотреть на жизнь людей, которые совершили что-то выдающееся, можно увидеть последовательную картину. Они часто начинают с одержимости в духе коллекционера автобусных билетов к чему-то, что кажется бессмысленным большинству их современников. Одна из самых ярких черт книги Дарвина о путешествии на «Бигле» — это его глубокий интерес к естествознанию. Его любопытство кажется бесконечным. То же самое можно сказать про Рамануджана, часами размышляющего над тем, что происходит с рядами чисел.

Ошибочно думать, что они «закладывают основу» для последующих открытий. В этой метафоре слишком много стремления. Как и коллекционеры автобусных билетов, они делали это, потому что им это нравилось.

Но есть разница между Рамануджаном и коллекционерами билетов. Числа имеют значение, а билеты на автобус — нет.

Если бы мне пришлось уложить рецепт гениальности в одно предложение, то я написал бы так: бескорыстная одержимость чем-то важным.

Не забыл ли я о двух других компонентах? Меньше, чем вы думаете. Страстный интерес к теме — это одновременно и показатель способностей, и замена решимости. Если у вас нет достаточных математических способностей, ряды не будут вам интересны. А когда вы одержимы чем-то интересным, не требуется много решимости: вам не нужно слишком сильно давить на себя, когда вас влечет любопытство.

Страстный интерес даже принесет вам удачу, насколько это возможно. Удача, как сказал Пастер, благосклонна к подготовленным умам, и если чем и характеризуется одержимый разум, так это подготовленностью.

Бескорыстие — это наиболее важная особенность этого вида одержимости. Не только потому, что это фильтр для серьезности, но потому что оно помогает вам открывать новые идеи.

Пути, ведущие к новым идеям, выглядят бесперспективными. Если бы они выглядели многообещающими, другие люди уже изучили бы их. Как люди, которые совершают что-то выдающееся, находят пути, которые пропускают другие? Популярное объяснение гласит, что у них просто лучшее видение: они настолько талантливы, что видят пути, которые другие не замечают. Но если вы посмотрите на то, как были сделаны великие открытия, то заметите, что это произошло иначе. Дарвин обращал больше внимания на отдельные виды, чем другие люди, не потому что видел, что это приведет к великим открытиям, а они не видели. Он просто очень, очень интересовался такими вещами.

Дарвин просто не мог перестать заниматься этим. Рамануджан тоже не мог. Они открыли новые пути не потому, что эти пути казались многообещающими, а потому что ничего не могли с собой поделать. Вот почему они пошли по пути, который амбициозный человек просто проигнорировал бы.

Какой разумный человек решит, что для написания великих романов нужно потратить несколько лет на создание воображаемого эльфийского языка, как Толкиен, или побывать в каждом доме на юго-западе Британии, как Троллоп? Никто, включая Толкиена и Троллопа.

Теория автобусных билетов похожа на знаменитое определение гениальности как бесконечной способности к титаническому труду (Карлайл). Но есть два отличия. Теория автобусных билетов дает понять, что источник этой бесконечной способности к титаническому труду — не бесконечное усердие, как, по-видимому, предполагал Карлайл, а своего рода бесконечный интерес, который есть у коллекционеров. Также к этому добавляется бесконечная способность трудиться над тем, что имеет значение.

А что имеет значение? Никогда нельзя быть уверенным. Именно потому, что никто не может заранее сказать, какая дорожка приведет к новым идеям в том, что вас интересует.

Но есть кое-какие эвристические правила, которые можно использовать, чтобы угадать, может ли навязчивая идея стать тем, что имеет значение. Например, более многообещающая ситуация — если вы создаете что-то, а не просто потребляете то, что создает кто-то другой. Или если вас интересует что-то сложное, особенно если другие люди разбираются в этом хуже, чем вы. Более многообещающие идеи встречаются у талантливых людей. Когда талантливые люди начинают интересоваться случайными вещами, это не случайно.

Но вы никогда не можете быть уверены. Вот интересная идея, которая также вызывает тревогу, если она верна: возможно, чтобы совершить что-то выдающееся, вам придется потратить много времени впустую. Во многих различных областях вознаграждение пропорционально риску. Если речь идет об открытиях, придется потратить много усилий на вещи, которые окажутся именно такими бесперспективными, как и казались.

Я не уверен, правда ли это. С одной стороны, кажется удивительно трудным тратить впустую так много времени, пока вы усердно работаете над чем-то интересным. Многое из того, что вы делаете, оказывается полезным. Но с другой стороны, правило о соотношении риска и вознаграждения настолько сильно, что кажется, оно действует везде, где возникает риск. История Ньютона, по крайней мере, показывает, что правило работает. Он известен своей особой навязчивой идеей, которая оказалась беспрецедентно плодотворной: использование математики для описания мира. Но у него были две другие навязчивые идеи — алхимия и теология, — которые, похоже, оказались пустой тратой времени. В итоге он остался в выигрыше. Его ставка на то, что мы сейчас называем физикой, окупилась настолько хорошо, что с лихвой компенсировала две другие. Но были ли эти две другие необходимы? Должен ли он был пойти на большой риск, чтобы сделать такие важные открытия? Я не знаю.

Вот еще более тревожная идея: бывает ли, что все ставки оказываются неправильными? Вероятно, бывает довольно часто. Но мы не знаем, как часто, потому что люди, сделавшие неудачные ставки, не становятся знаменитыми.

Дело не только в том, что результаты трудно предсказать. Они резко меняются со временем. 1830 год был действительно хорошим временем для увлечения естествознанием. Если бы Дарвин родился в 1709 году, а не в 1809, мы никогда бы о нем не услышали.

Что можно сделать, столкнувшись с такой неопределенностью? Одно из решений — подстраховаться, что в данном случае означает идти по многообещающим путям вместо личных навязчивых идей. Но как и при любом смягчении рисков, вознаграждение уменьшается. Если вы отказываетесь от работы над тем, что вам нравится, чтобы идти по какому-то более амбициозному пути, вы можете упустить что-то замечательное, что иначе обнаружили бы.

Другое решение — позволить себе интересоваться множеством разных вещей. Вы не уменьшите свой потенциал, если будете переключаться между одинаково искренними интересами. Но и здесь есть опасность: если у вас слишком много разнообразных проектов, вы не можете углубиться ни в один из них.

Одна интересная вещь в теории автобусных билетов заключается в том, что она может объяснить, почему разные люди преуспевают в разных видах работы. Интерес распределен гораздо более неравномерно, чем способность. Если естественные способности — это все, что вам нужно для достижения важных результатов, и естественные способности распределены равномерно, нужно придумать сложные теории, чтобы объяснить искаженное распределение, которое мы видим среди тех, кто действительно совершает что-то выдающееся в различных областях. Но может быть, большая часть перекосов объясняется гораздо проще: разные люди интересуются разными вещами.

Теория автобусных билетов также объясняет, почему менее вероятно, что люди совершат что-то выдающееся после рождения детей. Здесь интерес конкурирует не только с внешними препятствиями, но и с другим интересом — который у большинства людей чрезвычайно силен. Когда у вас появляются дети, становится труднее найти время для работы, но это не самое страшное. Главное, что вы этого не хотите.

Но самое захватывающее следствие теории автобусных билетов состоит в том, что она предлагает способы поощрения качественной работы. Если рецепт гениальности — просто природные способности плюс усердная работа, то все, что мы можем сделать, — надеяться, что у нас много способностей, и работать изо всех сил. Но если важнейший компонент гениальности — это интерес, то взращивая его, мы можем культивировать гениальность.

Например, теория автобусных билетов утверждает, что способ совершить важную работу — немного расслабиться. Вместо того, чтобы стискивать зубы и усердно заниматься тем, что большинство ваших коллег считают многообещающим направлением, возможно, вам следует заняться чем-то просто ради удовольствия. И если вы зашли в тупик, это может быть вектором, за которым наступит перелом.

Мне всегда нравился знаменитый двусмысленный вопрос Хэмминга: каковы самые важные проблемы в вашей области и почему вы не работаете над одной из них? Это отличный способ встряхнуться. Полезно спросить себя: если бы можно было взять годовой отпуск, чтобы заняться чем-то не обязательно важным, но действительно интересным, что это было бы?

Теория автобусных билетов также предлагает способ избежать снижения темпов, когда вы становитесь старше. Возможно, с возрастом у людей появляется все меньше новых идей не просто потому, что они теряют свои преимущества. Причина также может быть в том, что вы зарабатываете авторитет и больше не можете возиться с ненадежными проектами, как в молодости, когда никому не было до этого дела.

Решение очевидно: оставайтесь безответственными. Будет трудно, потому что очевидно случайные проекты, за которые вы возьметесь, чтобы предотвратить спад, будут восприниматься окружающими как доказательство этого. И вы сами не будете уверены, что они ошибаются. Но по крайней мере, будет приятнее работать над тем, над чем вы хотите.

Мы даже можем выработать у детей привычку собирать интеллектуальные автобусные билеты. Стандартный план в образовании состоит в том, чтобы начинать с широкого фокуса, а затем постепенно углубляться в конкретные предметы. Но со своими детьми я сделал прямо противоположное. Я знаю, что могу рассчитывать на школу в широких поверхностных знаниях, поэтому занимаюсь с ними глубокими.

Когда что-то внезапно вызывает у них интерес, я призываю их быть нелепыми, собирать автобусные билеты, идти вглубь. Я делаю это не из-за теории автобусных билетов. Я делаю это потому, что хочу, чтобы они почувствовали радость обучения, а они никогда не испытают этого, если заставить их учиться. Это должно быть чем-то, что их интересует. Я просто иду по пути наименьшего сопротивления, а глубина — лишь побочный результат. Но пытаясь показать им радость обучения, я в конечном итоге учу их смотреть вглубь.

Окажет ли это какое-либо влияние? Понятия не имею. Но эта неопределенность может быть самым интересным моментом из всех. Можно так многому еще научиться, как достичь чего-то значимого. Какой бы старой ни чувствовала себя человеческая цивилизация, на самом деле она еще очень молода, если мы до сих пор не научились такой основополагающей вещи. Дух захватывает, сколько открытий об открытиях еще можно сделать. Если, конечно, вам это интересно.

Примечания

[1] Есть и другие виды коллекционирования, которые иллюстрируют этот тезис лучше, чем автобусные билеты, но они также более популярны. Мне показалось, что лучше использовать менее удачный пример, чем обижать больше людей, говоря им, что их хобби не имеет значения.

[2] Я немного беспокоился об использовании слова "незаинтересованный", поскольку некоторые люди ошибочно полагают, что оно означает "не заинтересованный". Но любой, кто рассчитывает стать гением, должен знать значение такого базового слова, поэтому я решил, что лучше начать прямо сейчас.

[3] Подумайте, как часто гениальность пресекалась в зародыше тем, что людям говорили или они сами говорили себе, что нужно перестать валять дурака и быть ответственными. Мать Рамануджана была огромным пособником. Представьте, если бы ее не было. Представьте себе, если бы родители заставили его пойти и найти работу, а не сидеть дома и заниматься математикой.

С другой стороны, тот, кто цитирует предыдущий абзац для оправдания отказа от работы, вероятно, ошибается.

[4] 1709 г. Дарвин для времени - то же, что миланский Леонардо для космоса.

[5] "Безграничная способность терпеть боль" - это перефразировка того, что написал Карлайл. В своей "Истории Фридриха Великого" он писал: "...это плод "гения" (что означает трансцендентную способность к беспокойству, прежде всего)....". Поскольку перефразировка на данный момент кажется названием идеи, я сохранил ее.

История Карлайла была опубликована в 1858 году. В 1785 году Эро де Сешель процитировал Бюффона: "Le génie n'est qu'une plus grande aptitude à la patience." (Гений - это только большая способность к терпению).

[6] Троллоп создавал систему почтовых маршрутов. Он сам чувствовал, с какой одержимостью он преследовал эту цель.

1. Забавно наблюдать, как страсть овладевает человеком. В течение этих двух лет я стремился к тому, чтобы покрыть всю страну сельскими разносчиками писем.

Даже Ньютон иногда чувствовал степень своей одержимости. Вычислив число "пи" до 15 цифр, он написал в письме другу:

1. Мне стыдно сказать тебе, до скольких цифр я довел эти вычисления, не имея в то время других дел.

Кстати, Рамануджан также был навязчивым вычислителем. Как пишет Канигель в своей превосходной биографии:

1. Один из исследователей Рамануджана, Б. М. Уилсон, позже рассказывал, что исследованиям Рамануджана в области теории чисел часто "предшествовала таблица численных результатов, доведенная обычно до такой длины, от которой большинство из нас сократилось бы.

[7] Работа над пониманием мира природы считается созданием, а не потреблением.

Ньютон споткнулся об это различие, когда предпочел работать над теологией. Его убеждения не позволили ему увидеть это, но поиск парадоксов в природе плодотворен в той мере, в какой не плодотворен поиск парадоксов в священных текстах.

[8] Насколько врожденной является склонность людей интересоваться какой-либо темой? Мой опыт пока подсказывает ответ: большая часть. Разные дети интересуются разными вещами, и трудно заставить ребенка заинтересоваться чем-то, чем он не заинтересовался бы в противном случае. Не так, чтобы это закрепилось. Самое большее, что вы можете сделать от имени темы, это обеспечить ее честную демонстрацию - например, дать им понять, что в математике есть нечто большее, чем скучные упражнения, которые они проходят в школе. После этого все зависит от ребенка.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Great Hackers

Оригинал Перевод

Июль 2004

(Это эссе основано на выступлении на выставке Oscon 2004.)

Несколько месяцев назад я выпустил книгу, в отзывах на которую часто встречались слова "провокационная" и "противоречивая", чтобы не сказать "идиотская".

Я не собирался писать противоречивую книгу. Скорее наоборот, я хотел сделать книгу сжатой и конкретной. Я не хотел бы тратить время читателей на изложение уже известных им вещей, а написать лишь о том, что, как мне кажется, могло бы оказаться новым и интересным для моих читателей. Но, по- видимому, такой подход к делу грозит обернуться чуть ли не скандалом.

Эдисоны

Среди рецензентов нет противоречий по поводу того, какая из идей в книге наиболее противоречива. Очевидно, это предположение о том, что расслоение общества по уровню доходов, должно быть, вовсе не такая великая проблема, как представляется на первый взгляд.

Я не утверждаю, что значительный разрыв в благосостоянии сам по себе хорош. Однако он может быть признаком правильной организации общества. Как, например, нет ничего хорошего в мигрени, но если речь идет о сотрясении мозга, то головная боль есть первый признак выздоровления.

Различия в уровне доходов могут отражать различия в производительности, и это хорошо, поскольку, если в обществе все работают одинаково, то это, скорее всего, не потому что каждый там талантлив как Томас Эдисон, а скорее, потому что в таком обществе нет ни одного Эдисона.

В традиционных, невысокотехнологичных сообществах не обнаруживается заметных различий в производительности его членов. Возьмем к примеру какое-нибудь первобытное племя охотников- собирателей. Насколько продуктивнее окажется самый лучший собиратель? Ну, скажем, раза в два. А вот с появлением совершенных инструментов, вроде компьютеров, оказывается, что возможности отдельных людей возрастают неимоверно!

Все это известно давно, в 1974 году Фред Брукс опубликовал результаты исследования на данную тему, проведенного еще в 1968 году. Сейчас мне кажется, что он недооценил различия, существующие среди программистов. Он оценивал продуктивность программистов в количестве строк кода, которые те были способны произвести, или во времени, потраченном на решение задачи - лучшие программисты могли решить задачу в десять раз быстрее коллег. Но что, если задача не поставлена вовсе? В программировании, как и во многих других областях человеческой деятельности, проблема заключается не столько в решении задач, а в их формулировке. Трудно точно оценить развитость воображения, но на практике именно эта оценка производительности программиста оказывается более точной.

В любой области деятельности продуктивность людей различается, однако в наше время существуют несколько родов занятий, в которых несовпадения могут быть разительны. В программировании такие количественные различия переходят в качественные, хотя, по-видимому, не только в нем. Где бы то ни было, технология наращивает разброс в уровне производительности, а в программировании - в первую очередь. Таким образом, мне кажется, что постепенно продуктивность людей, занятых в других областях, будет разниться все больше. И в конце концов, успех компаний и даже стран будет все больше зависеть от того, как те справляются с этими разбросами в продуктивности.

По мере того как продуктивность различается все больше благодаря современным технологиям, вклад наиболее успешных сотрудников окажется не только непропорционально велик, но и продолжит со временем расти. Достигнув состояния, когда 90% продукции обеспечивается 1% населения, сообщество становится уязвимо, если какие-либо неожиданности (вроде набега викингов) снижают продуктивность наиболее полезных членов сообщества.

Если мы желаем выжать максимум пользы из самых продуктивных людей, нам следует повнимательнее к ним присмотреться. Что движет ими в их деятельности? В чем они нуждаются для выполнения работы? Как распознать самых продуктивных людей? Как привлечь их к работе? И, наконец, как самому стать одним из продуктивнейших людей сообщества?

Не только деньги

Когда я пытаюсь понять, что же общего у того небольшого числа первоклассных хакеров, с которыми я знаком, то первейшей схожей их характеристикой оказывается любовь к занятию программированием. Рядовые программисты работают, в основном, ради денег. Выдающиеся хакеры считают свою работу одним из величайших удовольствий, а то, что кто-то еще и платит им за работу, почитают за удачу.

Иногда говорят, что первоклассные хакеры безразличны к деньгам, но это не вполне верно. Правильно тут то, что приоритетом у выдающихся программистов является привлекательность задачи. С другой стороны, имея достаточно денег, можно было бы работать над любой, по собственному выбору, интересной задачей, а такая перспектива привлекает первоклассных хакеров. Однако пока приходится работать за деньги, хакеров более занимает интересность задачи, нежели размер зарплаты.

И это самый важный, с экономической точки зрения, факт, поскольку в таком случае нет необходимости платить первоклассному хакеру столько, сколько на самом деле стоит его работа. Выдающийся программист может быть в десять или сто раз продуктивнее, чем его рядовой коллега, но он будет счастлив зарабатывать хотя бы раза в три больше. Далее я поясню, что отчасти этот феномен связан с тем, что первоклассные хакеры просто не знают, насколько хорошо они выполняют свою работу. Но это все же еще и потому, что деньги - не главная их цель.

Так что же нужно хакерам? Как и любой мастер своего дела, они любят качественные инструменты. А в программировании это особенно важно. Хорошие программисты просто не выносят некачественных инструментов. Они, скорее, вовсе откажутся участвовать в работе над неправильно организованным проектом.

Когда я работал в одном стартапе, в офисе на доске объявлений среди всего прочего висела рекламная листовка фирмы IBM, на которой был изображен компьютер серии AS400, а надпись поверх гласила что-то вроде: "Презираем хакерами". [1]

Дело в том, что выбирая инструменты для работы над тем или иным проектом, вы принимаете не только и не столько техническое решение. Вы также выбираете еще и сообщество, которое сформируется для работы над проектом, а это, как представляется, еще важнее.

Представьте, что ваша компания решила разработать какую-то новую программу. Казалось бы, в наше время для новых разработок следует использовать язык Java. Но выбрав язык, мы автоматически выбираем и сообщество разработчиков. Программисты на Java, которых ваша компания сможет нанять для работы над проектом, окажутся, в среднем, хуже подготовлены, чем разработчики на языке Python. А качество инженеров, работающих над проектом, вероятно, важнее используемого языка программирования. Между прочим, если говорить честно, тот факт, что первоклассные хакеры предпочитают язык Python языку Java, кроме всего прочего, еще и характеризует относительные качества этих инструментов программирования.

Люди бизнеса предпочитают наиболее популярные языки, потому что рассматривают их как стандарты. Руководители компании едва ли пойдут по пути фирмы Sony, чей формат видеозаписи Betamax в свое время проиграл в конкурентной борьбе формату VHS, который, в отличие от Betamax, лицензировался многим независимым производителям. Но дело в том, что языки программирования - это не просто стандарты. Когда вам потребуется переслать биты данных из точки А в точку Б, то вы, вероятно, используете самый распространенный в наши дни способ, протокол TCP/IP. А вот с языком программирования ситуация сложнее, поскольку он не только инструмент, но еще и среда для творчества.

Я где-то читал, что язык Java не так давно стал самым популярным инструментом программирования, опередив по популярности "Кобол". Для языка, как стандарта, это, безусловно, большой успех. Но в качестве среды для творчества языку Java еще есть, к чему стремиться. Из всех знакомых мне выдающихся программистов я знаю только одного человека, который добровольно выбрал бы язык Java для работы. Да и то, в связи с тем, что этот человек работает в фирме Sun Microsystems.

Выдающиеся хакеры, как правило, стремятся использовать ПО с открытым кодом. Не потому, что качество таких программ выше, а потому что исходные тексты дают разработчикам практически полный контроль над процессом разработки, отладки и эксплуатации программ. А хорошие программисты желают иметь максимально полное управление в разрабатываемой системе. Ведь именно полный контроль делает простых разработчиков выдающимися хакерами, давая им возможность самостоятельно одолеть ту или иную проблему в системе.

Несколько лет назад один мой приятель, инвестор, рассказал мне о планах фирмы, с которой был связан. Их перспективы выглядели вполне радужно. Спустя некоторое время, когда я снова встретил этого человека, оказалось, что руководство компании решило разрабатывать свой продукт для Windows NT, и что они наняли опытного NT разработчика в качестве ведущего инженера проекта. Тогда я подумал, что эта компания обречена. Во-первых, даже опытнейший разработчик для Windows NT не может быть первоклассным хакером, так как для того, чтобы набраться опыта программирования для Windows NT, необходимо добровольно и неоднократно использовать эту платформу, а я не могу себе представить выдающегося хакера за этим занятием. И во-вторых, даже если окажется, что программист для Windows NT действительно хорош, то ему окажется непросто подобрать команду первоклассных хакеров для участия в программировании для Windows NT. [2]

Последний оплот

Говоря об инструментах первоклассного хакера, следующим по важности после программ, по- видимому, оказывается его офис. В больших компаниях место сотрудника в офисе подчеркивает его положение в служебной иерархии. Но для хакеров офис - это еще и место, где они работают над решением задач. Заставлять первоклассных хакеров работать в шумной и отвлекающей обстановке - все равно, что красить автомобили в запыленном помещении.

Герою комиксов Дилберту было что сказать о кубиклах. Все мои знакомые хакеры не любят их. Одна только перспектива в любой момент оказаться оторванным от решения сложной проблемы каким- нибудь проходящим мимо сотрудником не дает хакерам начать сложную работу в кубикле. В результате, им остается работать дома или приходить в офис до или после рабочего дня или в выходные, когда в офисе никого нет. Удивительно, что крупные компании не замечают этой проблемы. Ведь офис предназначался для комфортной работы, а вовсе не для создания дополнительных помех сотрудникам.

Большие компании, такие как Cisco Systems, гордятся тем, что каждый их сотрудник, включая генерального директора, имеет собственный кубикл. Увы, они не так прогрессивны, как им представляется: по-видимому, они до сих пор рассматривают кубиклы как аттрибут социального положения. Заметим, между прочим, что Cisco известна небольшими объемами собственных разработок. Вместо этого, Cisco приобретает небольшие молодые компании, которые разработали ту или иную технологию. По-видимому, эти компании как раз и есть тот тихий омут, в котором водятся первоклассные хакеры.

Существует, однако, одна большая компания, в которой понимают, что нужно хакерам - это Microsoft. Однажды я встретил объявление о приеме на работу в Microsoft. На листовке была изображена дверь, а надпись гласила: работайте у нас, и мы дадим вам возможность работать там, где вы сможете выполнить свою работу. А знаете, что Microsoft отличается от других больших компаний тем, что им удается создавать значительную часть ПО собственными силами? И хотя результат мог бы быть и лучше, но все-таки, он достаточно хорош.

Если компании хотят от хакеров максимально производительной работы, то им следует посмотреть, как хакеры работают у себя дома. Ведь дома человек организует свое рабочее место наилучшим для себя, максимально эффективным образом. Дома хакеры избегают открытых, шумных мест; они работают в комнатах за закрытыми дверьми, в уютных, расположенных по соседству помещениях. Когда им бывает нужно обсудить что-либо друг с другом, они отправляются куда-нибудь погулять, вместо того чтобы встречаться в стеклянных "аквариумах", нарезанных на манер мест для парковки автомобиля. Дома хакеры устраивают себе место для отдыха, где они могут вздремнуть, а не сидеть на рабочем месте в состоянии комы, делая вид, что работают. И над ними не вьется команда уборщиц с пылесосами каждый вечер, отвлекая от работы в самое продуктивное время. Дома у них нет совещаний, корпоративных мероприятий и упражнений по укреплению навыков работы в команде. А если вы посмотрите, что хакеры делают на своем домашнем компьютере, то обнаружите лишь подтверждение того, о чем я говорил ранее в главе об инструментах. Хакеры могут использовать Java и Windows на работе, но дома, в ситуации свободного выбора, вы, вероятнее всего, встретите на их компьютерах Perl и Linux.

Тогда, возможно, та статистика о популярности языка Java покажется вам не вполне корректной. Если мы хотим выяснить, какие же из инструментов и в самом деле самые качественные, нам стоит посмотреть, что же выбирают хакеры, когда у них есть выбор, то есть в их собственных проектах. Тогда может оказаться, что операционные системы с открытым кодом уже захватили большую часть рынка, а самый распространенный язык программирования - это, вероятно, Perl.

Правильная работа

Помимо качественных инструментов, хакеры хотят работать над интересными задачами. Так что же делает проект интересным для хакеров? Разумеется, высокотехнологичные разработки, вроде самолетов-невидимок или моделирования спецэффектов, были бы им интересны. И хотя, в принципе, любая задача может оказаться привлекательной, если она требует решения новых технических проблем, не так просто определить, какими проблемами заинтересуются хакеры. Ведь задача может стать для них интересной, лишь если в какой-то момент будет найдено некое новое решение. До того как компания ITA (которая разрабатывала ПО под эгидой фирмы Orpitz) занялась разработкой ПО для резервирования билетов на авиарейсы, программисты считали, что нет на свете более скучной задачи. Однако ITA переформулировала проблему, и в менее однозначной редакции та стала интереснее.

Мне кажется, что-то подобное произошло в компании Google. В те времена, когда была основана Google, разработчикам так называемых "порталов" задача поиска казалась несущественной и скучной. Но хакеры из Google не считали проблему поиска скучной, и потому у них все получилось так хорошо.

Это одна из областей, где управленцы могут на что-то повлиять. Подобно родителю, который держит с ребенком пари на то, что тот не сможет убрать свою комнату за десять минут, менеджеры иногда могут переформулировать проблему в более интересном ключе. Кажется, Стив Джобс в этом особенно преуспел - в части поддержания высокой планки. В те времена, когда фирма Apple начинала свой бизнес, рынок уже был насыщен недорогими персоналками. Так вот, задача, в формулировке Джобса, была - сделать симпатичную персоналку. И это, вероятно, подействовало на инженеров Apple не хуже, чем морковка или палка на осла.

И у них получилось! Когда только появился первый "Maк", не нужно было даже включать его, чтобы понять, что это отличная разработка. Это было видно по корпусу. Несколько недель назад я прогуливался по Кембриджу, и в чьем-то мусорном ведре я увидел то, что оказалось сумкой для "Maка". Я открыл ее и увидел Mac SE. Я отнес его домой, включил, и он загрузился. Улыбка "Макинтоша", а затем и его файловый менеджер Finder. Ох, это было так просто. Просто, как... Google.

Высококлассным хакерам нравится работать с людьми, которые устанавливают высокую планку. Однако одной педантичности недостаточно. Необходимо также следовать правильным техническим решениям, что означает, что менеджер сам тоже должен быть высококлассным хакером. Мне встречались статьи о том, как управлять коллективом программистов. На самом деле должно быть две статьи по этому поводу - для программистов и непрограммистов. Так вот, последняя статья может содержать только три слова: ничего не выйдет.

Работа менеджера команды хороших программистов заключается не столько в каждодневном управлении: хорошие программисты, как правило, вовсе не требуют руководства, так как сами успешно управляют своими проектами. А вот непрограммисту трудно понять, насколько хорошо работает тот или иной его подчиненный. Похожая ситуация возникла с американскими автомобилями - я называю ее парадоксом дизайна. Допустим, вы задались целью создать какой-нибудь замечательно красивый продукт и хотели бы для начала пригласить талантливого дизайнера. Так вот, если допустить, что у вас нет художественного вкуса, то как определить, какой дизайнер действительно талантлив? Судить по его прежним работам вам не дано по определению. Ориентироваться на награды или прежние места работы бессмысленно, поскольку в дизайне, как и во многих других областях, эти вещи, в первую очередь, зависят от моды и частных договоренностей и лишь потом - от художественных качеств. Из этого парадокса нет выхода: вам не удастся создать прекрасную вещь, не понимая, что такое красота и гармония. Так вот, американские автомобили не красивы, потому что американскими автомобильными компаниями управляют люди с плохим вкусом.

Многие люди в Америке считают вкус чем-то иллюзорным или даже пошлым, но это не так. Менеджер, от которого зависит дизайн продукта, должен стать самым капризным и требовательным пользователем. А если повезет, и у нашего руководителя окажется хороший вкус, как он обнаружился у Стива Джобса, тогда наша задача может привлечь первоклассных хакеров.

Дурацкая работа

Совершенно очевидно, какие задачи будут неинтересны нашим хакерам: это те, в которых, вместо решения нескольких значительных и ясно определенных проблем, инженер сталкивается с кучей небольших и неестественных. Один тяжелый случай такого рода - создание интерфейса к программе полной ошибок. Или, например, адаптация какого-нибудь ПО к сложной и неправильно определенной модели отдельно взятого пользователя. Для хакера, такие задачи - медленная и мучительная смерть.

Отличительная черта такого рода задач в том, что они ничему не учат человека, занимающегося их решением. Например, создание компилятора языка интересно хотя бы потому, что такая работа позволяет разобраться в том, как устроены компиляторы. А вот написание интерфейса к неправильно работающей программе не научит ничему, поскольку ошибки несистематичны. [3] Так что хакеры избегают дурацкой работы не только из чистоплотности и снобизма. В большей степени это вопрос самосохранения, поскольку борьба с подобными искуственными проблемами ведет к деградации инженера. Первоклассные хакеры избегают их из тех же соображений, что и манекенщицы избегают чизбургеров.

Разумеется, некоторые задачи, по определению, относятся к категории дурацких. При благоприятной конъюнктуре, работа над некоторыми такими задачами может быть весьма прибыльна. Компания, которой удастся привлечь к работе над дурацкими задачами первоклассных хакеров, может оказаться очень успешной. Но как это сделать?

Одно из мест, где такое возможно - это стартапы. В нашей фирме системным администратором работал Роберт Моррис. Это было все равно, что пригласить Rolling Stones на празднование Бар-Мицвы. Нанять специалиста такого высокого класса на такую неинтересную работу совершенно невозможно. Но ради развития своей собственной компании люди готовы на любую рутину. [4]

Большие компании решают эту проблему, разделяясь на части. Они привлекают толковых людей, приглашая их в отдельный исследовательский отдел, куда не добираются конечные пользователи со своими неинтересными проблемами. [5] При такой организации исследовательский отдел выполняет роль генератора идей, которые, возможно, смогут использовать остальные отделы компании.

Однако это не единственно возможный подход. Методика программирования "снизу вверх" предлагает иной способ специализации внутри компании: можно привлечь толковых инженеров к производству инструментария для создания продукта компании. В таком случае 99% кода конечного продукта окажется написано профессионалами, но вместе с тем, они, как и в случае с выделенным исследовательским отделом, будут почти полностью изолированы от конечных пользователей. Производители инструментария будут иметь конечных пользователей, но ими окажутся собственные разработчики компании. [6]

Возможно, если бы в Microsoft использовали подобный метод разработки, то их программы не содержали бы такого количества ошибок, поскольку наиболее критичные части кода (вроде управления памятью) были бы написаны наиболее толковыми инженерами. Вместо того чтобы писать программу Word полностью на языке С, можно было бы создать инструмент - специальную высокоуровневую среду разработки, и собрать Word из кусочков, подобно конструктору Lego.

Кучкование

Помимо интересной работы, первоклассные хакеры любят работать вместе. Хорошие инженеры сами собой собираются в группы, порой весьма значительные, как это случилось в компании Xerox. По этой причине у Вас не получилось бы привлечь тем больше первоклассных хакеров, чем лучше условия Вы бы создали для них. Эта тенденция собираться в колонии, меняет линейную зависимость количества хакеров от качества условий на квадратичную. В конечном счете, возникает ситуация "все или ничего".

В любой момент времени на рынке существуют десятки мест, где первоклассные хакеры хотели бы работать. Если ваша компания не в их числе, то у Вас не просто будет меньше хакеров, их Вам не достанется вовсе.

Однако одно наличие в команде первоклассных хакеров не гарантирует успех компании. Например, у Google и ITA дела идут отлично, в этих компаниях в данный момент собрались первоклассные хакеры, но вот у компаний Thinking Machines и Xerox все не так здорово. Некоторое время хорошо работала компания Sun, но если выбрана неправильная бизнес-модель, то даже лучшие хакеры не смогут спасти компанию.

Тем не менее, я считаю, что при прочих равных условиях компания, которой удалось привлечь первоклассных хакеров, получает громадное конкурентное преимущество. С этим согласятся не все. Когда мы обсуждали перспективы молодых компаний в девяностых годах прошлого века, некоторые говорили, что программистские фирмы никогда не добьются успеха на рынке, даже если будут разрабатывать отличное ПО. Выиграют, как считали эти люди, те, кто раскрутит торговые марки, организует мощные каналы сбыта и заключит выгодные контракты.

Они действительно верят в такую модель и, мне кажется, я знаю почему. Возможно, множество инвесторов надеются найти, по крайней мере, подспудно, новую фирму Microsoft. Разумеется, если ваш кумир - Microsoft, вам не стоит инвестировать в компании, которые создают качественное ПО. Но эти инвесторы заблуждаются: молодой компании едва ли удастся пойти по пути Microsoft, если только какая-нибудь другая компания не готова в нужный момент лопухнуться и стать, таким образом, очередной IBM.

Было бы ошибкой ориентироваться на Microsoft, потому что их успех базируется на счастливом стечении обстоятельств. В этом смысле история Microsoft не характерна. Если не учитывать присутствие Microsoft на рынке, то окажется, что по-настоящему хорошие продукты превалируют на рынке. Потому инвесторам следует искать новые Apple или Google.

Думаю, что Билл Гейтс все это знает. И беспокоит его не то, что Google не принадлежит Microsoft, а то, что в Google работают первоклассные хакеры. [7]

Как распознать первоклассного хакера

Так кто же из множества людей работающих в ИТ-области, относится к настоящим хакерам? Как распознать первоклассного хакера при встрече? Оказывается, не так просто. Даже сами хакеры не всегда могут сказать. Сейчас я совершенно уверен, что мой друг Тревор Блэквел - первоклассный хакер. Вы могли прочитать на Slashdot заметку о том, как Тревор разработал и сделал свой собственный Segway. Замечательная деталь этого проекта кроется в том, что все ПО для самоката Тревор написал за один день (на языке Python, кстати). Для Тревора это нормально. А когда я первый раз встретил его, мне показалось, что он полный идиот. Я увидел его в офисе Роберта Морриса бормочущим то о том, то о другом, и я помню, как стоял позади Тревора и жестами пытался намекнуть Роберту, что пора бы выгнать его. Потом Роберт рассказал мне, что и он поначалу ошибся насчет Тревора. Ко времени их первой встречи Тревор как раз начинал проектировать новую схему, причем ход работы он записывал в блокноте, который всегда носил с собой. К тому же, он только что вернулся из Канады, прихватив с собой сильный канадский акцент и модную прическу в стиле "кефаль".

Задача распознавания хакера усложняется еще и тем, что, несмотря на репутацию ребят замкнутых и нелюдимых, хакеры иногда стараются выглядеть умно. Когда я учился в университете, я время от времени проходил мимо лаборатории искусственного интеллекта в MIT. Там было неуютно. Все говорили очень быстро и непонятно. Через некоторое время, я понял в чем тут дело. Нет необходимости соображать также быстро, достаточно просто произносить слов больше, чем необходимо для изложения сути дела.

При таком низком отношении сигнал/шум трудно понять, кто есть кто на самом деле. Да я и сейчас этого не знаю. Трудно судить и по резюме. Похоже, что единственный способ оценить возможности инженера - поработать вместе с ним над какой-нибудь задачей.

Вот почему высокотехнологические оазисы возникают вокруг университетов. Активная составляющая там не столько профессура, сколько студенты. Небольшие новые компании образуются в кампусах благодаря тому, что университеты привлекают молодых и талантливых людей и дают им возможность работать сообща. Наиболее талантливые находят друг друга и объединяются для работы над своими собственными проектами.

Поскольку нам не удастся узнать первоклассного хакера иным способом, кроме как поработав вместе с ним, сами хакеры не могут оценить, насколько хорошо они работают. До некоторой степени дело обстоит так и в прочих областях человеческой деятельности. Я заметил, что выдающиеся люди не особенно высоко оценивают свои собственные возможности, но не перестают поражаться некомпетентности окружающих. Люди, которых я встречал, и которые безупречно выполняли свою работу, как правило, не считали, что работают хорошо. Они, как правило, считали себя ленивыми и несообразительными, жаловались на то, что их голова работает как следует только один день из десяти, и что их увольнение - лишь вопрос времени.

Хакерам особенно трудно определить свой уровень из-за сложностей сравнения их работы. В большинстве областей с этим все просто. В соревнованиях по бегу на 100 метров через 10 секунд Вы узнаете, кто лучший. Даже в математике, как кажется, существуют согласованные оценки сложности тех или иных проблем и качества тех или иных решений. Но программирование больше похоже на литературу. Кто может сказать, какой из двух романов лучший? Уж наверняка не авторы.

В случае с хакерами, по крайней мере, другие хакеры могут оценить уровень работы, поскольку, в отличие от писателей, хакеры сотрудничают друг с другом в работе над задачей. Но хакер не может оценить уровень своей работы, так что если мы спросим первоклассного хакера, насколько хороши результаты его деятельности, то он, скорее всего, ответит, что не знает. И не потому что скромничает, он действительно не знает.

И никто из нас не знает, за исключением людей, когда-либо работавших с нами. Все это ставит нас в странную ситуацию - мы не знаем своих героев. Хакеры, получившие известность, оказались знаменитыми случайно, вследствие неожиданного пиара. Иногда мне требуется привести пример первоклассного хакера, и я совершенно теряюсь. Первое, что приходит в голову - это мои друзья, но использовать их имена как-то неудобно. Может, мне стоит назвать имена Ричарда Столлмена или Линуса Торвальдса или Алана Кея или что-то в этом духе. Но, строго говоря, я не знаю этих людей, и мне трудно сказать что-либо об их профессионализме.

Если и существует свой Майкл Джордан в программировании, то никто, включая его самого, об этом не знает.

Как стать первоклассным хакером

И наконец, вопрос, которым, должно быть, задаются все программисты: как стать первоклассным хакером? Не знаю, возможно ли воспитать самого себя в таком ключе. Очевидно, что раз человек может сам загубить свою карьеру, то наверно, он может и построить ее, став первоклассным хакером.

По-видимому, самое главное для хакера - это интересная работа. Вспоминая моих знакомых хакеров, я осознаю, что еще одно из их общих качеств - чрезвычайная неохота выполнять работу, которая им не нравится. Не знаю, что это - причина или следствие. Возможно и то и другое.

Чтобы сделать что-либо хорошо, обязательно любить эту работу. До тех пор пока Вам удается сохранять любовь к программированию, результаты будут высокими. Старайтесь сохранить свой интерес к программированию в том же состоянии, каким он был в 14 лет. Если Вам кажется, что Ваша нынешняя работа не развивает Вас профессионально, то это, вероятнее всего, именно так и есть.

Лучшие хакеры, как правило, умные люди, но ведь это справедливо и для других профессий. А существует ли какое-либо уникальное качество, характерное только для хакеров? Я спрашивал об этом друзей, и первое, что они называли, было любопытство. Я всегда предполагал, что умные люди любопытны; это любопытство - прямое следствие их знаний. Но судя по всему, хакеры особенно любопытны, в первую очередь, насчет того, как все устроено. И это объяснимо, поскольку программы, по сути, гигантские описания того, как работают те или иные устройства.

Несколько из моих респондентов отметили свойство хакеров концентрироваться на решении задачи. Как сказал один из моих друзей, они умеют изолироваться от внешнего мира. Мне кажется, это так. Я слышал о нескольких хакерах, которые не могли работать уже после пол-кружки пива. Так что, возможно, программирование требует особой способности фокусироваться на одной проблеме. Вероятно, первоклассные хакеры могут поддерживать в собственной голове несколько контекстов так, что, обдумывая строчку кода, они представляют себе работу всей программы. Джон Макфи писал, что успехом в баскетбольной карьере Билл Брэдли обязан, прежде всего, экстраординарному периферийному зрению. Глаз нормального человека имеет угол обзора в 47 градусов по вертикали. У Билла Брэдли было 70: он мог видеть корзину когда смотрел в пол. Может быть, первоклассные хакеры имеют аналогичные врожденные способности. (Тут я слегка лукавлю, используя упрощенный язык, который трудно оспорить в суде.)

Все это объясняет проблему с кубиклами. Может быть, тем людям, которые организуют работу офиса, не требуется особая концентрация для выполнения своих функций, и потому они не понимают, что для хакера работа в кубикле едва ли производительна.

Еще одно отличие хакеров от просто умных людей, которое я подметил, кроется в том, что хакеры менее политкорректны. Только находясь в своей среде, конечно, когда они чувствуют, что могут свободно излагать свою точку зрения, не рискуя быть побитыми камнями окружающими. И мне кажется, я понимаю, почему политическая некорректность может оказаться полезным качеством программиста. Дело в том, что программы могут иметь очень сложную структуру, а в руках хорошего хакера они очень динамичны. В такой ситуации полезно иметь привычку проверять то, чему все привыкли верить.

Можно ли воспитать в себе все эти качества? Не знаю. Во всяком случае, можете попытаться не подавлять их в себе. Итак, мой единственный совет: если это вообще возможно, сознательно стать первоклассным хакером, заключите сами с собой соглашение: Вы более не обязаны браться за дурацкую работу (при условии, конечно, что ваши родные от этого не пострадают), а взамен обещайте себе всегда выполнять свою работу качественно. Все первоклассные хакеры, которых я знаю, похоже, заключили с собой подобное соглашение. Хотя, возможно, у них просто не было выбора.

Примечания

[1] Честно говоря, я должен отметить, что IBM производит вполне приличные компьютеры. Я написал эту статью на ноутбуке IBM.

[2] Они действительно оказались обречены. Они закрылись через несколько месяцев.

[3] Кстати, мне кажется, что когда люди говорят о "смысле жизни", они имеют в виду именно это. Само это выражение звучит странно; жизнь - это ведь не высказывание, которое может иметь смысл. Но жизнь может определятся качеством, которое очень похоже на "смысл". В работе над компилятором инженер решает много отдельных задач, но все они попадают в ту или иную категорию типовых, что похоже на выделение полезного сигнала. Соответственно, решение несистематических, нетиповых задач больше напоминает шум.

[4] Эйнштейн занимался проектированием нового типа холодильника (и даже получил патент).

[5] Не так просто сказать, чем именно занимаются исследователи в компьютерной области. Для начала, я бы сказал, что они пишут программы, в которых нет очевидной потребности.

Не думаю, что эта статья направит первоклассных хакеров на поиски работы в исследовательских отделах компаний. Едва ли им захочется потратить три часа на встречу с менеджером по продуктам по вопросу об интеграции корейской версии программы Word билда 13.27 с говорящей скрепкой.

[6] Что-то похожее долгое время происходило в области строительства. Если Ваш дом был построен несколько сот лет назад, то тогдашние строители делали все сами. Но постепенно строители переходили на сборку дома из готовых компонентов, изготовленных третьими фирмами. Как и в случае с макетированием книг на персоналке, это дало людям свободу для эксперимента, иногда разрушительного, но, в целом, подобная специализация, очевидно, эффективнее.

[7] Google гораздо опаснее для Microsoft, чем Netscape. Возможно, это даже самая опасная компания из всех существовавших до сих пор. Не в последнюю очередь, потому что Google полна решимости бороться. На их страничке отдела кадров написано, что одна из их главных ценностей - не быть монстром. Для компании, занимающейся продажей соевого масла или горнопроходческого оборудования подобное заявление выглядело бы эксцентрично. Но мне кажется, что всем нам, людям из ИТ-отрасли, совершенно очевидно, что означает это заявление.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Be Good

Оригинал Перевод

Апрель 2008

(Эссе по мотивам выступления на 2008 Startup School).

Примерно через месяц после запуска Y Combinator мы пришли к фразе, которая впоследствии стала нашим девизом: "Делай то, что хотят люди." С тех пор мы многому научились, но если бы я выбирал сейчас, я бы не изменил своего решения.

Ещё одна вещь, которую мы говорим основателям -- не слишком беспокойтесь о бизнес-модели, по крайней мере поначалу. Не потому, что зарабатывать деньги не важно, а потому, что это гораздо легче, чем создать что-то стоящее.

Пару недель назад я понял, что если совместить эти две идеи, то выходит кое-что удивительное. Делайте то, чего хотят люди. Не беспокойтесь особо о зарабатывании денег. Да это же определение благотворительности.

Когда приходишь к такому неожиданному результату, это может быть как глупостью, так и новым открытием. Либо бизнес не должен быть похож на благотворительность, и исходные принципы были ошибкой, либо у нас новая идея.

Подозреваю, верно второе, ведь как только у меня появилась эта мысль, целая цепочка других была расставлена по местам.

Примеры

К примеру, Craigslist. Это не благотворительная организация, но действуют они так, как будто являются ею. И они поразительно успешны. Когда просматриваешь список наиболее популярных интернет-сайтов, число работников Craigslist больше похоже на опечатку. Их доходы не так высоки, как могли бы быть, но большинство стартап-компаний были бы счастливы поменяться с ними местами.

Капитаны в романах Патрика О'Брайена (Patrick O'Brian) всегда пытались заходить с наветренной стороны своих противников. Если вы с наветренной стороны, вы принимаете решение, когда именно атаковать другой корабль. Craigslist идет по ветру огромных доходов. Они встретят некоторые трудности, если захотят зарабатывать еще больше, но это будут не те трудности, которые вы испытаете, пытаясь продвинуть паршивый продукт безразличным пользователям, потратив в десять раз больше на продажи, чем на разработку. [1]

Я не говорю, что все стартапы должны стремиться к тому, чтобы закончить как Craigslist. Он -- результат необычных обстоятельств. Но он также хорошая модель для ранних стадий.

Google выглядел скорее благотворителем в начале. Они не показывали рекламу более года. В первый год Google были неотличимы от некоммерческой организации. Если некоммерческая или государственная организация начала бы проект по индексации интернета, Google в первый год был пределом того, что они могли бы сделать.

Возвращаясь назад -- когда я работал над спам-фильтрами, я думал это будет хорошая идея -- почтовый сервис с веб-интерфейсом с хорошей фильтрацией спама. Я не думал об этом как о компании. Я просто хотел оградить людей от потока спама. Но чем больше я думал об этом проекте, тем больше я убеждался в том, что, вероятно, это должно быть компанией. Работа этого проекта будет чего-то стоить, а финансирование посредством грантов и пожертвований будет головной болью.

Это было удивительное открытие. Компании часто утверждают, что они приносят пользу обществу, но я внезапно понял, что есть такие общественно полезные проекты, которые могут существовать, только став коммерческими компаниями.

Я не хотел создавать еще одну компанию, поэтому я этого не сделал. Но если бы кто-то сделал, то сейчас он наверное был бы довольно богат. Было окно длительностью около двух лет, когда поток спама быстро рос, а фильтры на всех крупных почтовых сервисах никуда не годились. Если бы кто-то запустил новый сервис без спама, люди побежали бы туда толпой.

Какие из этого можно сделать выводы? Из разных направлений можно прийти в одну точку. Если вы взглянете на успешные стартапы, вы можете обнаружить, что они часто вели себя как некоммерческие компании. А если вы посмотрите на идеи для некоммерческих сервисов, вы поймёте, что из них часто могли бы получиться хорошие стартапы.

Сила

Насколько велика эта территория? Могут ли все хорошие некоммерческие организации стать хорошими коммерческими компаниями? Вероятно нет. Что сделало Google таким ценным, так это то, что у его пользователей есть деньги. Если вы добились того, что люди с деньгами вас любят, вы можете надеяться получить некоторую часть их денег. Но можете ли вы создать успешный стартап, который будет вести себя как некоммерческая организация с потребителями, у которых нет денег? Можете ли вы, например, вырастить успешный стартап из лечения немодной, но смертельно опасной болезни, например малярии?

Я не уверен, но думаю что если вы вложите свои силы в идею, вы будете удивлены как далеко она пойдет. Например люди пришедшие в Y Combinator обычно не богаты, и тем не менее мы получаем прибыль помогая им, потому что с нашей помощью они могут делать деньги. Может, и с малярией можно так сделать. Возможно, организация которая помогла избавить от нее страну, сможет получить пользу от последующего роста.

Я не утверждаю что это серьезная идея, потому что я не знаю ничего о малярии. Но я работаю с идеями достаточно долго, чтобы понять, когда я натыкаюсь на стоящую.

Один из способов понять как далеко пойдет идея, это спросить себя, в какой момент вы бы сделали ставку против нее. Мысль о том, чтобы сделать ставку против доброжелательности, вызывает тревогу, примерно так же, как если вы заявите, что нечто технически невозможно. Вы просто напрашиваетесь на то, чтобы оказаться в дураках, потому что в обоих случаях вы делаете ставку против очень мощных сил. [2]

В начале я думал что этот принцип применяется только к интернет стартапам. Очевидно что это работает для Google, но что можно сказать о Microsoft? Microsoft ведь не доброжелателен? Но если посмотреть в прошлое, то я думаю они были именно такими. По сравнению с IBM они казались Робином Гудом. Когда IBM представила PC, они предполагали зарабатывать деньги продажей аппаратных частей по высоким ценам. Но получив контроль над стандартом на PC, Microsoft открыла рынок для всех производителей. Цены на аппаратную составляющую быстро упали и множество людей получили возможность приобрести компьютер, хотя раньше не могли себе этого позволить. Подобных свершений вы бы могли ожидать от Google.

Microsoft не столь великодушна сейчас. Сейчас, если подумать о том, что Microsoft делает с пользователями, все приходящие на ум слова -- непечатные. [3] И тем не менее не похоже, что это окупается. Цена акций Microsoft остается постоянной уже многие годы. А в те времена, когда она была Робином Гудом, ее акции росли как сейчас у Google. Может быть здесь есть взаимосвязь?

Теперь вы видите как все обстоит. Когда ваша компания мала, вы не можете диктовать свои условия заказчикам, вы должны очаровывать их. Когда же вы становитель большой компанией, вы можете запугивать их, если захотите, и вы будете склоняться именно к этому, потому что это легче, чем удовлетворить их требования. Чтобы вырасти, нужно быть хорошим, но чтобы оставаться большим, быть хорошим уже не обязательно.

Это сходит вам с рук, пока не изменятся основные условия, после чего все ваши жертвы сбегают. Так что, возможно, лозунг "Не будь злым" (Don't be evil) — это самое ценное, что Пол Бухайт (Paul Buchheit) сделал для Google, потому что это лозунг может оказаться эликсиром корпоративной молодости. Я думаю, сейчас они считают его большим неудобством, но подумайте как это будет ценно, если он спасет их от падения в фатальную лень, которая поразила Microsoft и IBM.

Любопытно то, что этот эликсир свободно доступен любой другой компании. Кто угодно может принять девиз "Не будь злым". Проблема в том, что ему потом придется следовать, иначе вас не поймут. Так что я не думаю, что рекорд-лейблы или табачные компании смогут использовать эту находку.

Боевой дух

Есть много внешних признаков, что доброжелательность работает. Но как работает? Одно из преимуществ инвестирования в большое количество стартапов в том, что ты получаешь большой объем данных о том как они работают. Из того, что мы видим, стремление быть хорошими помогает стартапам в трех направлениях: это повышает их мораль, это побуждает других людей помогать им, и прежде всего, это помогает им быть решительными.

Мораль чрезвычайно важна для стартапа -- настолько важна, что ее одной почти всегда достаточно для достижения успеха. Стартапы часто описываются как русские горки. В одно мгновение ты владеешь миром, в следующее -- ты обречен. Проблема с чувством обреченности не только в том, что это делает тебя несчастным, но и в том, что останавливает твою работу. Так что спуск по русским горкам чаще исполняемое пророчество, чем подъем. Если чувство того, что ты двигаешься к успеху дает тебе силы работатать усерднее, что наверняка увеличивает шансы на конечный успех, то ощущение надвигающегося провала делает невозможным продолжение работы, что практически гарантирует его.

Это и есть то место, где доброта приходит на помощь. Если ты чувствуешь, что реально помогаешь людям, ты продолжаешь работать несмотря на то, что все указывает на то, что стартап проваливается. Большинство из нас имеют некоторое количество доброты от природы. Сам факт того, что кто-то нуждается в вас, заставляет вас захотеть помочь им. Так что если вы начинает такой стартап, куда пользователи возвращаются каждый день, вы фактически строите гигантский тамагочи. Вы делаете нечто, о чем вам нужно заботиться.

Blogger -- известный пример стартапа, который прошел через действительно самую нижнюю точку и выжил. В один момент у них кончились деньги и все покинули стартап. Эван Вильямс (Evan Williams) пришел на работу на следующий день, на рабочем месте не было никого кроме него. Что остановило его от ухода? Частично то, что пользователи нуждались в нем. Он обслуживал хостинг тысяч пользовательских блогов. Он не мог позволить сайту умереть.

Есть много преимуществ быстрого запуска, но важнейшим может быть то, что как только у вас появляются пользователи -- эффект тамагочи запускается. Как только появляются пользователи, о которых надо заботиться, вы усиленно стараетесь понять то, что сделает их счастливыми, и это действительно очень важная информация.

Дополнительная уверенность, которая приходит вместе с попытками помочь людям, также может помочь вам и с инвесторами. Один из основателей Chatterous сказал мне недавно, что он и его партнер были уверены, что их сервис то, в чем мир нуждался, так что они продолжали работать над ним не смотря на то, что им пришлось вернуться в Канаду и жить у своих родителей.

Как только они поняли это, они перестали так сильно беспокоиться от том, что думают о них инвесторы. Они продолжали с ними встречаться, но они не собирались закрываться, если не получат денег. И знаете что? Инвесторы стали намного более заинтересованными. Они поняли, что Chatterous собираются сделать этот стартап, с ними или без них.

Если вы действительно преданы своему делу и расходы на работу вашего стартапа невелики, ваше предприятие будет очень живучим. Практически все стартапы, даже самые успешные, в какой-то момент близки к провалу. Таким образом ощущение того, что вы помогаете людям, делает вас сильнее, что само по себе с лихвой компенсирует любые потери от того, что вы не выбрали более эгоистичный проект.

Помощь

Другое преимущество "быть хорошим" -- это то, что другие люди хотят помочь вам. Это также выглядит врожденной чертой в людях.

Один из стартапов, который мы финансировали, Octopart, сейчас находится в состоянии классического противоборства между добром и злом. Они предоставляют собой поисковый сайт для промышленных компонентов. Многим людям нужен такой поиск, и до появления Octopart хорошего поиска не существовало. Как выяснилось, это было не случайно.

Octopart организовали правильный способ для поиска компонентов. Пользователям понравилось это, и их количество стало стремительно расти. И большую часть жизни Octopart, крупнейший дистрибьютор, Digi-Key, старался заставить их убрать цены с сайта. Octopart направлял пользователей к ним бесплатно, но все же Digi-Key старался остановить этот поток. Почему? Потому что основа их бизнес-модели -- переплата, которую делают люди, не владеющие полной информацией по ценам. Они не хотят, чтобы поиск работал.

Ребята из Octopart лучшие в мире. Они бросили докторскую программу по физике в Беркли, чтобы сделать это. Они всего лишь хотели решить проблему, с которой они столкнулись в своем исследовании. Представьте сколько времени вы поможете сэкономить инженерам во всем мире, если дать им возможность искать в онлайн. Так что, когда я услышал, что большая злая компания пытается остановить их, хочет, чтобы их поиск не работал, мне действительно захотелось помочь им. Это заставило меня тратить больше времени на Octopart, чем на другие стартапы, которые мы финансируем. Это только что заставило меня потратить несколько минут на то, чтобы рассказать вам какие они замечательные. Почему? А потому что они хорошие ребята, и пытаются сделать что-то хорошее.

Если вы доброжелательны, люди собираются вокруг вас: инвесторы, клиенты, другие компании и потенциальные работники. В долгосрочной перспективе наиболее важными могут оказаться потенциальные сотрудники. Я думаю что теперь все знают, что хорошие специалисты намного лучше посредственностей. Если вы сможете привлечь лучших специалистов, как смогла Google, у вас есть большое преимущество. А самые лучшие специалисты часто бывают идеалистами. Им не надо искать работу, поэтому они могут работать там, где хотят. Так что большинство из них хотят работать над вещами, которые делают мир лучше.

Компас

Но самое большое преимущество "быть хорошим" -- оно действует как компас. Одна из самых сложных особенностей при работе в стартапе -- очень много ситуаций, где надо делать выбор. Вас всего двое или трое, и есть тысячи вещей, которые можно сделать. Как вы будете выбирать?

Ответ таков -- делайте то, что лучше всего для ваших пользователей. Вы можете держаться за это как за трос во время урагана, и это спасет вас, если вас вообще возможно спасти. Следуйте этому принципу и он проведет вас через все, что необходимо сделать.

Это даже служит ответом на вопросы, выглядящие не относящимися к делу, например, как убедить инвестора дать вам денег. Если вы хороший продавец, то вы можете просто попробовать уговорить их. Но более надежный путь -- убедить их с помощью ваших пользователей: если вы делаете что-то, что нравится пользователям настолько, что они хотят рассказать об этом своим друзьям -- вы растете экспоненциально, а это убедит любого инвестора.

"Быть хорошим" очень полезная стратегия для принятия решения в сложных ситуациях, потому что она не зависит от предыдущих действий. Это как говорить правду. Проблема с враньем в том, что нужно помнить все, что сказал в прошлом, и быть уверенным в том, что не противоречишь себе. Если же вы сказали правду, вам не нужно ничего помнить, и это действительно полезное свойство в области, где события происходят быстро.

К примеру, Y Combinator к настоящему моменту инвестировал в 80 стартапов, 57 из них до сих живы. (Остальные либо закрылись, либо слились или были поглощены другими компаниями.) Когда вы пытаетесь консультировать 57 стартапов, получается, что вы должны иметь алгоритм без состояний. Вы не можете иметь скрытых мотивов, когда у вас есть 57 событий, происходящих одновременно, потому что вы не можете запомнить их. Так что наше правило состоит всего лишь в том, чтобы делать то, что лучше всего для основателей стартапа. Не потому, что мы какие-то особенно хорошие, а потому, что это единственный алгоритм, который работает в подобном масштабе.

Когда вы пишете о том, что людям нужно быть хорошими, выглядит так, как будто вы заявляете, что и сами хороший. Я хочу сказать определенно, что я не достаточно хороший. Когда я был ребенком, я крепко засел в лагере плохих. В ситуациях, когда взрослые использовали слово хороший, выглядело так, как будто это синоним слова "кроткий", так что я вырос недоверчивым к нему.

Вы знаете, что бывают такие люди -- когда их имя всплывает в разговоре, каждый говорит: "он такой замечательный". Люди никогда не говорили так обо мне. Лучшее, что говорили про меня -- "у него хорошие намерения". Я не заявляю, что я хороший. В лучшем случае, я могу заставить себя быть хорошим.

Я не предлагаю быть хорошим в обычном ханжеском смысле. Я предлагаю это, потому что оно работает. Это будет работать не только как заявление о "ценностях," но и как руководство к выбору стратегии, и даже как спецификация на дизайн приложения. Не просто "не будь злым." Будь хорошим.

Примечания

[1] 50 лет назад выглядело бы шокирующим, если бы публичная компания не платила дивиденды. Сейчас многие технические компании их не платят. Кажется, рынки научились оценивать потенциальные дивиденды. Вполне может быть, что и это не последний шаг в этой эволюции. Может быть в конечном счёте рынки будут удовлетворены потенциальными заработками. (Венчурные капиталисты уже так работают, и по крайней мере некоторые из них последовательно зарабатывают деньги.)

Я понимаю, что это звучит так же, как все эти разговоры про "новую экономику" во времена пузыря доткомов. Поверьте мне, тогда я не был одним из слепо верующих. Но я убежден, что в пузыре были и хорошие идеи. Например, что нормально сфокусироваться на росте, а не на прибыли -- но только если это настоящий рост. Пользователей нельзя покупать, иначе это будет пирамидой. Но компания с быстрым и настоящим ростом имеет ценность, а любая настоящая ценность будет в какой-то момент распознана рынком.

[2] Идея основать компанию с добрыми целями сейчас недооценена, потому что тот тип людей, которые в наше время объявляют это своей целью, обычно не слишком хорошо работают.

Для трастоманов (trustafarians) начать некий вродебыполезный бизнес -- один из стандартных путей развития. Проблема большинства этих проектов в том, что они либо имеют сомнительную политическую программу, либо слабо исполнены. Предки трастоманов стали богатыми не потому, что сохраняли свою традиционную культуру; возможно, люди из Боливии тоже не хотят сохранять свою. Кроме того, создание, например, органической фермы, несмотря на то, что это прямое благо, не помогает людям в том масштабе, в котором это делает Google.

Из общественно полезных проектов, заявленных как таковые, большинство ведет себя недостаточно ответственно. Они действуют так, как будто хороших намерений достаточно, чтобы гарантировать хорошие результаты.

[3] Пользователям настолько не нравится их новая ОС, что они пишут петиции, чтобы сохранить предыдущую версию. Хотя и предыдущая версия не представляет из себя ничего особенного. Хакеры из Microsoft наверняка в глубине души понимают, что если бы компания действительно заботилась о своих пользователях, она бы просто предложила им переключиться на OSX.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

How Art Can Be Good

Оригинал Перевод

Декабрь 2006

Меня воспитывали в представлении, что вкус — дело личных предпочтений. Каждому что-то нравится, и ничьи предпочтения не лучше, чем предпочтения других людей. Хороший вкус? Нет, такого не бывает.

Как и многие другие вещи, которые я усвоил в юности, это неправда — и я объясню, почему.

Одна проблема с представлением, что хорошего вкуса не бывает — выходит, что не бывает и хорошего искусства. Если существуют хорошие произведения искусства, то значит, у людей, которым они нравятся, более качественный вкус. Именно эти рассуждения заставили меня разобраться в этом и отказаться от своей детской веры в релятивизм. Когда ты пытаешься что-то реально сделать, вкус превращается в вопрос практический. Нужно решить, что делать дальше. Станет ли картина лучше, если я поменяю вот это? Если «лучше» — понятие относительно, то что вы делаете, не имеет никакого значения. Неважно даже, пишете ли вы картины или нет. Можно ведь пойти и купить белый холст. Если не бывает хорошего и плохого искусства, то этот холст будет не менее великим достижением, чем потолок Сикстинской капеллы. Ну да, трудозатрат меньше, но если можно добиться того же уровня мастерства меньшими усилиями, это ведь тоже впечатляет.

Но что-то здесь не так, правда?

Аудитория

Думаю, ключ к разгадке — то, что у искусства есть аудитория. У искусства есть цель: заинтересовать аудиторию. Хорошее искусство (и вообще все хорошее) — это искусство, которое особенно хорошо достигает своей цели. Понятие «интереса» может быть разным. Одни произведения искусства создаются, чтобы шокировать, другие — чтобы приносить удовольствие; одни наскакивают на вас, а другие тихо сливаются с фоном. Но любое искусство должно как-то подействовать на аудиторию, и — ключевой момент — у представителей аудитории есть общие черты.

К примеру, почти все люди интересуются человеческими лицами. Это, похоже, запрограммировано в нас. Младенцы в состоянии распознавать лица практически с рождения. И похоже, что лица эволюционируют вслед за нашим интересом к ним; лицо — это как рекламный плакат для тела. Так что при прочих равных картина с лицами заинтересует людей больше, чем картина, на которой лиц нет. [1]

Многие считают, что вкус — дело сугубо личных предпочтений, потому что иначе непонятно, как найти людей с хорошим вкусом. Людей миллиарды, у каждого свое мнение, так на каком же основании предпочитать одного другим? [2]

Но если у представителей аудитории есть много общего, то нам не приходится выбирать из случайного набора личных предубеждений, потому что этот набор не случаен. Все люди считают лица интересными, практически по определению. И идея хорошего, достойного искусства — искусства, которое хорошо выполняет свою задачу, — тоже не предполагает, что мы выбираем несколько каких-то случайных людей и признаем только их мнения правильными. Ведь кого бы вы ни выбрали, все скажут, что лица интересны.

Пришельцы из космоса, возможно, не посчитают человеческие лица интересными. Но у нас с ними могут найтись другие общие интересы. Вполне вероятно, это будет математика. Как мне представляется, пришельцы в большинстве случаев согласятся с нами по поводу того, какое из двух доказательств лучше. [3]

Как только речь заходит об аудитории, уже не приходится доказывать, есть стандарты вкуса или нет. Скорее вкус — это серия концентрических колец, как круги на воде. Некоторые вещи приятны вам и вашим друзьям, другие — большинству людей вашего возраста, третьи — большинству людей, а некоторые, наверное — большинству разумных существ (что бы это ни значило).

На деле, конечно, все несколько сложнее, потому что в середине пруда разные круги пересекаются. Какие-то вещи особенно интересуют, например, мужчин или людей из определенной культуры.

Если хорошее искусство — это то искусство, которое заинтересовывает аудиторию, то когда вы говорите о «качестве» искусства, нужно сразу сказать — для какой аудитории. Так что же, если кто-то говорит, что такое-то произведение искусства просто хорошее или просто плохое, то это не имеет смысла? Нет, потому что есть и такая аудитория — все люди, каких только можно вообразить. Я думаю, именно об этой аудитории люди говорят, когда замечают, что вот эта работа хорошая: они имеют в виду, что она заинтересует любое человеческое существо. [4]

И это осмысленный тест, потому что хотя «человек» — понятие немного размытое, есть много вещей, которые характерны практически для любого человека. Кроме интереса к лицам, это, например, распознавание первичных цветов — такова особенность устройства наших глаз. Также у большинства людей вызывают интерес изображения трехмерных объектов — это тоже, видимо, встроено в нашу систему визуального восприятия. [5] А еще это распознавание границ, благодаря которому изображения с конкретными формами вызывают больше реакции, чем совсем размытые картины.

Разумеется, у людей много и других общих характеристик. Я не собираюсь составлять полный список, просто хочу показать, что здесь есть реальная основа. Человеческие предпочтения не случайны. Поэтому художник, работающий над картиной и пытающийся понять, нужно ли в ней что-то поменять, не думает: «Да зачем что-то решать? Можно просто подбросить монетку». Нет, он спрашивает себя: «Что сделает эту картину более интересной для людей?» Сикстинская капелла интереснее для людей, чем пустой холст, поэтому затмить Микеланджело не так-то просто.

Многим философам трудно было поверить, что в искусстве возможны объективные стандарты. Казалось очевидным, что, например, красота — это исключительно представление наблюдателя, а не свойство предмета. Поэтому она считалась субъективной, а не объективной. Но на самом деле, если сузить определение красоты и сказать, что это нечто, что оказывает определенное впечатление на людей, то все-таки это и свойство объектов тоже. Не нужно выбирать между тем, субъективно что-то или объективно, если все субъекты реагируют похожим образом. Хорошее искусство — это такое же свойство объектов, как, например, токсичность чего-либо для людей: искусство хорошее, если оно систематически влияет на людей определенным образом.

Ошибка

Так что, лучшие произведения искусства можно найти путем простого голосования? Если главный критерий — привлекательность для людей, можно просто их опросить?

Не совсем. Для того, что создано природой, это может подойти. Мне захочется съесть яблоко, которое все население мира посчитало вкусным, или отдохнуть на пляже, который они назвали самым красивым, но идти смотреть на картину, которая победила в голосовании публики — дело рискованное.

Прежде всего, художники, в отличие от яблонь, часто специально стараются ввести нас в заблуждение. И порой довольно тонким образом. К примеру, любое произведение искусства задает определенные ожидания уровнем вложенного в него труда. Мы не ждем фотографической точности от того, что выглядит наброском на скорую руку. Поэтому иллюстраторы часто применяют такой трюк: они добиваются, чтобы картина или рисунок выглядели так, будто они сделаны быстрее, чем на самом деле. Средний человек смотрит и думает: какое же это мастерство! Это как сказать во время беседы что-то, что как будто случайно пришло в голову по ходу разговора — но на самом деле вы придумали это прошлым вечером.

Еще один аспект, более очевидный — бренд. Если вы пришли в музей увидеть «Мону Лизу», то вы, наверное, будете разочарованы, поскольку она укрыта за толстым стеклом, и вокруг сходящая с ума толпа людей, делающих селфи. В лучшем случае вам удастся разглядеть ее так же, как друга в другом конце комнаты во время оживленной вечеринки. Лувр может заменить ее копией, и никто не заметит. И при этом «Мона Лиза» — маленькая темная картина. Если вы найдете человека, который никогда ее не видел, и отправите его в музей, где она висит в ряду других картин с пометкой, что это портрет работы неизвестного художника XV века, этот человек, скорее всего, пройдет мимо, даже не разглядев ее как следует.

Для среднего человека бренд доминирует в оценке искусства. Когда они видят картину, которую узнают по массе репродукций, это настолько сильное впечатление, что они уже не в состоянии оценить ее как картину.

И к тому же есть масса трюков, которые люди проделывают сами с собой. Большинство взрослых, видя некое произведение искусства, беспокоятся, что если им оно не понравится, их посчитают некультурными. Они не просто утверждают, что им что-то нравится: они действительно заставляют себя полюбить то, что они «должны» полюбить.

Вот почему голосование не решает проблему. Привлекательность для людей — важный критерий, но на практике оценить ее невозможно — как нельзя найти север, держа в руке одновременно компас и магнит. Бывают настолько сильные источники искажений, что когда вы что-то измеряете, то измеряете одни искажения.

Но мы можем подойти к вопросу с другой стороны — самим выступить в роли морских свинок. Вы человек. Если вы хотите понять, какой будет базовая человеческая реакция на произведение искусства, вы можете попробовать сделать это, избавившись от того, что вносит искажения в ваши собственные суждения.

К примеру, реакция любого человека на знаменитую картину будет прежде всего определяться ее славой, но есть способы ослабить эти эффекты. Например — возвращаться к картине снова и снова. Через несколько дней налет славы поблекнет, и вы начнете видеть в ней картину. Другой способ — подойти ближе. Картина, знакомая по репродукциям, выглядит более знакомой с трех метров. Но приблизившись, вы увидите детали, которые на репродукциях не разглядеть, и которые вы видите впервые.

Есть два главных типа ошибок, которые мешают нам увидеть произведение искусства: ваши собственные предубеждения и приемы, которые применяет к вам художник. Последнее не так уж трудно поправить: если вы в курсе того, что эти приемы есть и они действуют, они обычно перестают действовать. Когда мне было десять лет, на меня производили огромное впечатление буквы, нанесенные с помощью аэрографии и блестящие, как металл. Но когда разберешься, как это сделано, понимаешь, что это довольно дешевый трюк: это как очень резко дергать за несколько ниточек нашего визуального восприятия, чтобы шокировать зрителя. Это как пытаться убедить кого-то с помощью крика.

Как выработать иммунитет к этим приемам? Специально искать их и отслеживать. Когда вы чувствуете некий аромат нечестности, исходящий от какого-то вида искусства, остановитесь и разберитесь, что происходит. Когда кто-то очевидным образом потакает аудитории, которую легко ввести в заблуждение — будь то блестящие штуки, которые впечатляют десятилетних, или демонстративно авангардные картины, чтобы произвести впечатление на желающих сойти за интеллектуалов, — выясните, как это делается.

Что считать трюком? Грубо говоря, это что-то, сделанное с прицелом на аудиторию. К примеру, ребята, которые разрабатывали дизайн Ferrari в 1950-х, думаю, придумывали машины, которые их самих восхищали. Но подозреваю, что в General Motors маркетологи говорят дизайнерам: «Большинство людей покупают джипы, чтобы показаться мужественнее, а не чтобы ездить по бездорожью. Поэтому не тратьте время на подвеску; просто сделайте машину побольше да посуровее видом». [6]

Думаю, приложив некоторые усилия, вы можете приобрести иммунитет к таким приемам. Избавиться от влияния собственного жизненного опыта труднее, но можно хотя бы сделать некоторые шаги в этом направлении. Нужно путешествовать и во времени, и в пространстве. Если вы узнаете, какие вещи нравятся людям в разных культурах и какие вещи нравились людям в прошлом, вероятно, это изменит и ваши собственные вкусы. Сомневаюсь, что возможно стать абсолютно универсальным человеком — по времени можно путешествовать только в одном направлении. Но если вы найдете произведение искусства, которое одинаково трогает ваших друзей, жителей Непала и древних греков, что-то в этом явно есть.

Моя главная мысль здесь не о том, как приобрести хороший вкус, а о том, что это в принципе возможно. И что хорошее искусство существует. Это искусство, которое интересует аудиторию, и не случайным образом. А раз есть такое искусство, то есть и хороший вкус — способность его различать.

Когда речь о яблоках, я соглашусь, что вкус — дело сугубо личное. Одним людям нравятся такие яблоки, а другим — такие. Но искусство — не яблоки. [7] Это вещи, сделанные человеком. Это огромный культурный багаж, и зачастую это еще применение специальных трюков. Представления большинства людей об искусстве исходят именно из этих внешних факторов, это как пробовать блюдо, в котором перемешаны яблоки и острый перец. Все, что чувствуешь — это перец. Но есть люди, которые могут различить в этом блюде яблоки. Это люди, которых нелегко обмануть и которые не просто любят все, с чем они столкнулись в пору взросления. Если вы найдете людей, которым удалось устранить такое влияние на свои представления, то вы увидите, что им нравятся разные вещи. Но и что они во многом соглашаются. И что они предпочтут купол Сикстинской капеллы чистому холсту.

Делайте

Я написал этот текст, потому что устал слышать, что вкус — дело субъективное. Каждый, кто создает что-то реальное, чувствует, что это не так. Но даже в мире искусства люди нервничают, когда им приходится рассуждать о том, плохое какое-то произведение или хорошее. Те, чья работа предполагает выдачу таких оценок (например, кураторы), используют эвфемизмы вроде «значительный» или «важный». [8]

Но я написал этот текст не для тех, кто говорит об искусстве — а для тех, кто его создает. Дети с амбициями идут в школы искусств — и натыкаются на стену. Они приходят туда, надеясь, что когда-нибудь станут столь же достойны, как знаменитые художники, чьи работы они видели в книгах, но первым делом их учат, что понятие «хорошо» уже устарело. Каждый должен лишь воплощать в жизнь свое личное видение. [9]

Когда я учился на факультете искусств, мы как-то раз рассматривали на слайде прекрасную картину XV века, и один из учеников спросил: «Почему сегодня художники не пишут таких картин?» И в комнате сразу стало тихо. Этот вопрос редко задают вслух, но он сидит в голове у каждого, кто изучает искусство. Это как поднять тему рака легких на совещании в Philip Morris.

«Ну, — ответил профессор, — нас сейчас интересуют другие вопросы». Он был приятный парень, но в тот момент мне хотелось отправить его во Флоренцию XV века, чтобы он объяснил Леонардо и компании, как нам удалось преодолеть их ограниченные, примитивные представления об искусстве. Просто представьте это себе.

Флорентийские художники XV века создавали гениальные произведения в том числе и потому, что верили: создавать великие произведения возможно. [10] Они остро конкурировали между собой и все время пытались друг друга обойти, как математики или физики сегодня — да впрочем, как все, кто делает что-то действительно хорошо.

Представление, что можно создавать великие вещи — это не просто полезная иллюзия. Они были правы. И самое важное следствие осознания, что искусство бывает хорошее и плохое — это освобождает художников. И всем людям с амбициями, которые приходят учиться с надеждой создать когда-нибудь что-то великое, я скажу: не верьте, когда вам говорят, что это наивные и устаревшие мысли. Хорошее искусство существует, и если вы пытаетесь создать нечто подобное, вас заметят.

Примечания

[1] Это, конечно, не означает, что на хороших картинах обязательно должны быть лица, просто на визуальном пианино каждого человека есть эта клавиша. Есть ситуации, в которых лучше избегать лиц, именно потому, что они привлекают так много внимания. Но о том, насколько универсально работают лица, можно судить по их распространенности в рекламе.

[2] Другая причина, по которой в это легко поверить, заключается в том, что это заставляет людей чувствовать себя хорошо. Для ребенка эта идея - трещина. Во всех других отношениях им постоянно говорят, что им еще многому предстоит научиться. Но в этом они совершенны. Их мнение имеет такой же вес, как и мнение любого взрослого. Вам, вероятно, следует подвергнуть сомнению все, во что вы верили в детстве, если вы хотите верить настолько сильно.

[3] Можно предположить, что элегантность доказательств поддается количественной оценке, в том смысле, что может существовать некая формальная мера, которая, как выясняется, совпадает с суждениями математиков. Возможно, стоит попытаться создать формальный язык для доказательств, в котором те, которые считаются более элегантными, последовательно получались бы короче (возможно, после макрорасширения или компиляции).

[4] Возможно, было бы возможно создавать искусство, которое понравится космическим пришельцам, но я не собираюсь вдаваться в этот вопрос, потому что (а) на него слишком трудно ответить, и (б) я удовлетворен, если смогу установить, что хорошее искусство является значимой идеей для человеческой аудитории.

[5] Если ранние абстрактные картины кажутся более интересными, чем поздние, это может быть связано с тем, что первые абстрактные художники учились рисовать с натуры, и поэтому их руки были склонны делать такие жесты, которые вы используете при изображении физических вещей. По сути, они говорили "scaramara" вместо "uebfgbsb".

[6] Это немного сложнее, потому что иногда художники бессознательно используют трюки, подражая искусству, которое так делает.

[7] Я сформулировал это в терминах вкуса яблок, потому что если люди видят яблоки, их можно обмануть. Когда я был ребенком, большинство яблок были сорта "Ред Делишес", которые были выведены, чтобы выглядеть привлекательно в магазинах, но на вкус они были не очень хороши.

[8] Если честно, кураторы находятся в сложном положении. Если они имеют дело с недавним искусством, им приходится включать в выставки то, что они считают плохим. Это происходит потому, что критерием того, что попадает на выставки, является рыночная цена, а для современного искусства она в основном определяется успешными бизнесменами и их женами. Так что не всегда интеллектуальная нечестность заставляет кураторов и дилеров использовать нейтрально звучащие формулировки.

[9] На практике происходит то, что все очень хорошо умеют говорить об искусстве. Поскольку само искусство становится более случайным, усилия, которые должны были бы быть направлены на работу, вместо этого идут на интеллектуальную теорию, стоящую за ней. "Моя работа представляет собой исследование гендера и сексуальности в городском контексте" и т.д. В этой игре выигрывают разные люди.

[10] Было еще несколько причин, включая то, что Флоренция в то время была самым богатым и изысканным городом в мире, и то, что они жили в то время, когда фотография (а) убила портрет как источник дохода и (б) сделала бренд доминирующим фактором в продаже искусства.

Кстати, я не говорю, что хорошее искусство = европейское искусство пятнадцатого века. Я не говорю, что мы должны делать то, что делали они, но мы должны работать так, как работали они. Сейчас есть области, в которых многие люди работают с той же энергией и честностью, что и художники пятнадцатого века, но искусство - не одна из них.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Is There Such a Thing as Good Taste?

Оригинал Перевод

Ноябрь 2021

Когда я был ребенком, я бы ответил, что нет. Мой отец так говорил. Некоторым людям нравится одно, а другим нравится другое, и кто может сказать, кто прав?

Это казалось настолько очевидным, что хорошего вкуса не существует, что только благодаря косвенным свидетельствам я понял, что мой отец был неправ. И вот что я вам здесь покажу: доказательство методом reductio ad absurdum. Если мы начнем с предпосылки о том, что хорошего вкуса не существует, мы придем к очевидным ложным выводам, и, следовательно, посылка должна быть неверной.

Начнем с определения, что такое “хороший вкус”. В узком смысле это относится к эстетическим суждениям, а в более широком — к предпочтениям любого рода. Самым сильным доказательством этого было бы показать, что вкус существует в самом узком смысле, поэтому я собираюсь поговорить о вкусе в искусстве. У тебя вкус лучше, чем у меня, если искусство, которое тебе нравится, лучше, чем искусство, которое нравится мне.

Если нет хорошего вкуса, то нет и хорошего искусства. Потому что, если есть такое понятие, как хорошее искусство, можно легко сказать, у кого из двух людей вкус лучше. Покажите им много работ художников, которых они никогда раньше не видели, и попросите их выбрать лучшее, а у того, кто выберет лучшее искусство, будет лучший вкус.

Так что, если вы хотите отказаться от концепции хорошего вкуса, вы также должны отказаться от концепции настоящего искусства. А это означает, что вы должны отказаться от тех высот, которые могут достичь люди. Это означает, что художники не смогут быть выдающимся в своей работе. Это касается не только визуальных художников, но и всех, кто в каком-то смысле является художником. Не может быть и хороших актеров, писателей, композиторов или танцоров. У вас могут быть популярные писатели, но не выдающиеся.

Мы не знаем, как далеко нам пришлось бы зайти, если бы мы отказались от концепции хорошего вкуса, потому что мы даже не обсуждаем наиболее очевидные случаи. Но это не значит, что мы не можем сказать, кто из двух известных художников лучше. Это означает, что мы не можем сказать, что какой-либо художник лучше, чем случайно выбранный восьмилетний мальчик.

Так я понял, что мой отец был неправ. Я начал учиться рисованию. И это было точно так же, как и другая работа, которую я выполнял: вы можете делать это хорошо или плохо, и если вы очень стараетесь, вы можете стать лучше в этом. И было очевидно, что у Леонардо и Беллини это получалось намного лучше, чем у меня. Этот разрыв между нами не был воображаемым. Они были очень хороши. И если они могли быть хороши, тогда и искусство могло быть хорошим, и в конце концов существует такая вещь, как хороший вкус.

Теперь, когда я объяснил, как показать, что существует такая вещь, как хороший вкус, я также должен объяснить, почему люди думают, что его нет. Есть две причины. Первая заключается в том, что о вкусе всегда так много спорят. Реакция большинства людей на искусство — это клубок необъяснимых импульсов. Известен ли художник? Привлекателен ли объект? Это то искусство, которое должно им нравиться? Висит ли оно в известном музее или воспроизведено в большой, дорогой книге? На практике в реакции большинства людей на искусство преобладают такие посторонние факторы.

А люди, которые утверждают, что у них хороший вкус, так часто ошибаются. Картины, которыми восхищались так называемые эксперты в одном поколении, часто настолько отличаются от тех, которыми восхищались несколько поколений спустя. Легко прийти к выводу, что там вообще нет ничего реального. Только когда вы попробуете рисовать и сравните свои работы с работами Беллини, вы можете увидеть, что она действительно существует.

Другая причина, по которой люди сомневаются в том, что искусство может быть хорошим, заключается в том, что в искусстве, кажется, нет единой оценки прекрасного. Аргумент такой. Представьте, что несколько человек смотрят на предмет искусства и оценивают его. Если хорошее искусство действительно является свойством объектов, оно должно каким-то образом присутствовать в объекте. Но похоже, что это не так; кажется, что оценка происходит в головах каждого из наблюдателей. А если они не согласны, как выбрать между ними?

Решение этой головоломки состоит в том, чтобы понять, что цель искусства — работать со своей аудиторией, а у людей много общего. И если наблюдатели, на которых действует предмет искусства, реагируют одинаково, возможно, это означает, что это произведение искусства имеет соответствующее свойство. Если все, с чем взаимодействует частица, ведет себя так, как если бы частица имела массу m, то она имеет массу m. Таким образом, различие между «объективным» и «субъективным» не бинарное, а вопрос степени, в зависимости от того, сколько общего у наблюдателей. Частицы могут хаотично взаимодействовать друг с другом, но наблюдатели, взаимодействующие с искусством, не относятся к таким частицам; их реакции не случайны — далеко не случайны.

Поскольку реакция людей на искусство не случайна, искусство может быть разработано так, чтобы воздействовать на людей, и быть хорошим или плохим в зависимости от того, насколько эффективно оно это делает. Точно так же, как это может быть вакцина. Если бы кто-то говорил о способности вакцины давать иммунитет, было бы очень легкомысленно возражать, что иммунитет на самом деле не является свойством вакцин, потому что приобретение иммунитета — это то, что происходит в иммунной системе каждого отдельного человека. Конечно, иммунные системы людей различаются, и вакцина, сработавшая на одном, может не сработать на другом, но это не делает бессмысленным разговор об эффективности вакцины.

С искусством, конечно же, не всё так гладко. Вы не можете измерить эффективность простым опросом, как вы делали это с вакцинами. Вам надо заранее вообразить ответы людей, глубоко разбирающихся в искусстве, при этом обладающих достаточной гибкостью ума, чтобы фильтровать внешнее влияние вроде сиюминутной славы художника. И даже тогда у вас будут расхождения в оценках. Люди отличаются, и давать суждения об искусстве сложно, особенно о современном. Определенно не существует четких градаций уровня работ или способности людей судить о них, но в равной степени определенно существует частичная упорядоченность того и другого. Таким образом, хотя невозможно иметь идеальный вкус, можно иметь хороший вкус.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Why There Aren't More Googles

Оригинал Перевод

Апрель 2008

Умар Хак (Umair Haque) недавно написал, что причина, по которой не появляются новые Google, состоит в том, что большинство стартапов покупаются до того, как они могли бы изменить мир.

1. Google, несмотря на серьезный интерес со стороны Microsoft и Yahoo -- что, должно быть, казалось выгодным в то время -- не продался. Google мог бы стать всего лишь поисковым движком для Yahoo или MSN.

1. Почему же этого не случилось? Потому что у Google была чёткая и ясная цель: твердая убежденность изменить мир к лучшему.

1. Звучит красиво, но это -- неправда. Основатели Google были готовы продать свое детище на ранних этапах. Просто они хотели больше, чем предлагали покупатели.

Так же было и с Facebook. Они бы продались, но Yahoo погасил их мечты, предложив слишком мало.

Небольшой совет потенциальным покупателям: если стартап не соглашается на ваше предложение, подумайте о том, что бы предложить больше, потому что есть неплохие шансы, что чрезмерная цена, которую они просят сейчас, в будущем покажется выгодной сделкой.

Мой опыт показывает, что стартапы, которые отвергают предложения о покупке, часто преуспевают впоследствии. Как правило, хотя и не всегда, потом появляются более выгодные предложения, а иногда компания даже размещает свои акции на бирже.

Конечно, причина того, что стартапы успешно развиваются после того, как они отвергают предложение о покупке, не обязательно состоит в том, что предлагалась слишком низкая цена. Скорее причина в том, что основатели, которым хватает духу отвергнуть выгодное предложение, обычно сами по себе бывают успешными. В них именно такой дух, который нужен стартапу.

Хотя я и уверен в том, что Ларри и Сергей действительно хотят изменить мир, по крайней мере сейчас, причина, по которой Google выжил и стал большой независимой компанией та же самая, по которой Facebook остаётся независимым: покупатели недооценили их.

Корпорации, занимающиеся покупками компаний, ведут довольно странный бизнес с этой точки зрения. Они постоянно пропускают выгодные сделки, не понимая того, что отказ от сделки это самый надёжный индикатор того, что стартап преуспеет, из всех индикаторов, которые вы могли бы придумать.

Венчурные капиталисты

Итак, какова же причина того, что нет других Google? Забавно, причина та же самая, по которой Google и Facebook остаются независимыми: парни с деньгами недооценивают большинство новаторских стартапов.

Причина, по которой мы не видим новых Google не в том, что инвесторы побуждают новые стартапы продаваться, а в том, что они даже не инвестируют в них. Я многое узнал о венчурных капиталистах за последние 3 года, работая над Y Combinator'ом, так как мы с ними взаимодействовали довольно плотно. Больше всего меня удивило то, насколько они консервативны. Об инвестиционных компаниях часто думают, что они поддерживают самые дерзкие идеи. В действительности, только немногие компании так поступают и даже они более консервативны в реальности, чем вы могли бы предположить читая тексты на их сайтах.

Раньше венчурные капиталисты представлялись мне кем-то вроде пиратов: отважные и беспринципные. При более близком знакомстве они оказались более похожими на бюрократов. Они более честны, чем я думал (по крайней мере, их лучшие представители), но менее отважны. Возможно инвестиционная индустрия изменилась с тех пор. Возможно раньше инвесторы были более отважными. Но мне кажется, что изменились не они, а мир стартапов. Низкая стоимость запуска стартапа означает, что средняя "хорошая ставка" -- это рискованная ставка, однако большинство венчурных фирм продолжают работать так же, как если бы они инвестировали в стартапы, производящие оборудование в 1985 году.

Говард Айкен (Howard Aiken) сказал: "Не беспокойтесь о людях, которые воруют ваши идеи. Если ваши идеи хоть сколько нибудь хороши, вам придётся вдалбливать их в других людей". У меня возникает подобное чувство, когда я пытаюсь убедить венчурного капиталиста инвестировать в стартапы, основанные Y Combinator'ом. Действительно новые идеи вызывают у них ужас, только если основатели не компенсируют это своими хорошими навыками продавцов.

Но наибольшую отдачу приносят именно смелые идеи. Любая действительно хорошая новая идея большинству людей покажется плохой; иначе кто-то бы уже сделал это. И тем не менее большинство венчурных капиталистов подвержены "консенсусу", не только внутри своих фирм, но и во всём своём сообществе. Самым большим фактором, который определит, что почувствует венчурный капиталист по отношению к вашему стартапу, является то, что чувствуют по отношению к нему другие венчурные капиталисты. Сомневаюсь, что они осознают это, но такой алгоритм гарантирует, что они упустят все лучшие идеи. Чем большему числу людей понравится новая идея, тем меньше несогласных вы услышите.

Кто бы ни был будущим Google, скорее всего прямо сейчас какой-нибудь инвестор говорит им, чтобы они пришли ещё раз, когда у них будет больше шансов на успех.

Почему венчуры столь консервативны? Возможно тут играет роль сочетание факторов. Консервативными их делает большой размер их инвестиций. К тому же они инвестируют деньги других людей, что заставляет инвесторов беспокоиться о том, что у них могут быть проблемы, если они рискнут и начинание провалится. Кроме того, большинство из них финансисты, а не технические специалисты, т.е. они не понимают, во что они инвестируют в действительности.

Что дальше

Замечательная особенность рыночной экономики состоит в том, что недальновидность означает возможности. В данном случае это именно так. Существуют огромные, неоткрытые возможности в инвестировании стартапов. Y Combinator финансирует стартапы в самом начале их деятельности. Венчурные капиталисты стали бы финансировать их только после того, как те начали приносить ощутимые результаты. Но между этими двумя событиями существует довольно большой отрезок времени.

Существуют компании, которые могут дать 20 тысяч долларов стартапу, который пока ещё ничего не сделал, и существуют компании, которые могут дать 2 миллиона долларов стартапу, который уже добился успеха, но существует дефицит инвесторов, которые могут дать 200 тысяч долларов стартапу, выглядящему многообещающе, но с которым пока ещё не всё ясно. На этой территории встречаются в основном "ангелы", частные инвесторы -- такие люди как Энди Бехтолшейм (Andy Bechtolsheim), который дал Google 100 тысяч долларов в то время, когда он уже выглядел перспективным, но до прибыльной компании ему было ещё далеко. Мне нравятся "ангелы", но их не так много, и инвестирование для них, как правило, всего лишь часть их деятельности.

Поскольку запуск стартапов становится всё дешевле, эта неосвоенная территория становится всё более и более ценной. В наши дни большое количество стартапов не хотят заключения многомиллионых инвестиционных сделок на первом этапе, в раунде А. Им не нужно столько денег и они не хотят ввязываться в решение проблем, связанных с такими сделками. Средний стартап, выходящий из Y Combinator, хочет получить 250-500 тысяч долларов. Но когда они идут к венчурным капиталистам, им приходится запрашивать больше, потому что венчурам не интересно иметь дело с такими небольшими суммами.

Венчурные капиталисты управляют деньгами. Они высматривают способы заставить работать большие суммы. Но мир стартапов развивается вне их текущей модели.

Стартапы стали дешевле. Это означает, что для них требуется меньше денег, но это также значит, что их число растёт. Потому вы всё ещё можете получить большую отдачу от крупных денежных вложений, просто придётся распределять по большему количеству инвестируемых компаний.

Я пытался объяснить это инвестиционным компаниям. Вместо одной сделки на 2 миллиона заключите пять сделок по 400 тысяч. Не означает ли это, что нужно присутствовать слишком во многих советах директоров? Не присутствуйте в их советах директоров. Не слишком ли много экспертизы (due diligence) потребуется проводить? Проводите меньше. Если вы инвестируете десятую часть стоимости, вам нужно быть уверенным в успехе всего лишь на десятую часть.

Это выглядит очевидным. Но когда я предложил нескольким венчурным компаниям выделить немного денег и определить одного партнёра, который сделает много инвестиций меньшего размера, они отреагировали так, как будто я предложил им вставить в нос кольца. Удивительно, как они привязаны к своим стандартам инвестирования.

Эта область очень перспективна, и так или иначе она будет заполнена. Или существующие венчурные компании изменятся и заполнят её или, что более вероятно, появятся новые инвесторы. Будет отлично, когда это произойдёт, потому что эти новые инвесторы, самой структурой своих инвестиций будут вынуждены быть более смелыми, чем существующие венчурные капиталисты. И в результате будут появляться много новых Google. По крайней мере до тех пор, пока покупатели будут оставаться такими недалекими, как сейчас.

1. Примечания

[1] Ещё один совет: Если вы действительно хотите получить отдачу, не уничтожайте стартап после приобретения. Предоставьте учредителям достаточно независимости, чтобы они могли вырастить приобретение в то, чем оно должно стать.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Startup = Growth

Оригинал

Сентябрь 2012

Стартап - это компания, созданная для быстрого роста. Новое основание само по себе не делает компанию стартапом. Не обязательно, чтобы стартап работал над технологией, брал венчурное финансирование или имел какой-то "выход". Единственное, что необходимо - это рост. Все остальное, что мы связываем со стартапами, вытекает из роста.

Если вы хотите начать свой бизнес, важно это понимать. Стартапы - это настолько сложная задача, что вы не можете быть направлены в сторону и надеяться на успех. Вы должны знать, что рост - это то, что вам нужно. Хорошая новость заключается в том, что если вы добьетесь роста, все остальное встанет на свои места. Это означает, что вы можете использовать рост как компас для принятия практически любого решения.

Redwoods

Начнем с различия, которое должно быть очевидным, но часто упускается из виду: не каждая вновь основанная компания является стартапом. Ежегодно в США создаются миллионы компаний. Лишь небольшая часть из них является стартапами. Большинство из них - это предприятия сферы услуг: рестораны, парикмахерские, сантехники и так далее. Это не стартапы, за исключением нескольких необычных случаев. Парикмахерская не предназначена для быстрого роста. В то время как, например, поисковая система - да.

Когда я говорю, что стартапы предназначены для быстрого роста, я имею в виду это в двух смыслах. Отчасти я имею в виду "рассчитаны" в смысле "предназначены", потому что большинство стартапов терпят неудачу. Но я также имею в виду, что стартапы отличаются по своей природе, точно так же, как саженец красного дерева имеет иную судьбу, чем росток фасоли.

Именно поэтому для компаний, созданных для быстрого роста, существует отдельное слово "стартап". Если бы все компании были по сути одинаковыми, но некоторые из них благодаря удаче или усилиям основателей развивались бы очень быстро, нам бы не понадобилось отдельное слово. Мы могли бы просто говорить о суперуспешных компаниях и менее успешных. Но на самом деле у стартапов есть своя ДНК, отличная от ДНК других компаний. Google - это не просто парикмахерская, основатели которой были необычайно удачливы и трудолюбивы. Google с самого начала был другим.

Чтобы быстро расти, нужно производить что-то, что можно продать на большом рынке. В этом и заключается разница между Google и парикмахерской. Парикмахерская не масштабируется.

Чтобы компания действительно выросла, она должна (а) производить то, что нужно многим людям, и (б) охватить и обслужить всех этих людей. Парикмахерские прекрасно справляются с задачей (а). Почти каждый человек нуждается в стрижке. Проблема для парикмахерской, как и для любого розничного предприятия, заключается в (б). Парикмахерская обслуживает клиентов лично, и мало кто поедет далеко, чтобы подстричься. И даже если бы они это сделали, парикмахерская не смогла бы их обслужить. [1]

Написание программного обеспечения - отличный способ решить проблему (b), но вы все равно можете оказаться в затруднительном положении (a). Если вы напишете программу для обучения тибетскому языку носителей венгерского языка, вы сможете охватить большинство желающих, но таких людей будет немного. Однако если вы создадите программное обеспечение для обучения английскому языку китайцев, вы окажетесь на территории стартапов.

Большинство предприятий жестко ограничены в (а) или (б). Отличительной особенностью успешных стартапов является то, что они таковыми не являются.

Идеи

Может показаться, что всегда лучше начать стартап, чем обычный бизнес. Если вы собираетесь открыть компанию, почему бы не начать тот тип, который имеет наибольший потенциал? Загвоздка в том, что это (довольно) эффективный рынок. Если вы пишете программное обеспечение для обучения венгров тибетскому языку, у вас не будет большой конкуренции. Если вы напишете программное обеспечение для обучения английскому языку китайцев, вы столкнетесь с жесточайшей конкуренцией, именно потому, что это такой большой приз. [2]

Ограничения, которые ограничивают обычные компании, также защищают их. В этом и заключается компромисс. Если вы открываете парикмахерскую, вам придется конкурировать только с другими местными парикмахерами. Если вы создаете поисковую систему, вам придется конкурировать со всем миром.

Но самое главное, от чего защищают обычный бизнес ограничения, - это не конкуренция, а сложность придумывания новых идей. Если вы открываете бар в определенном районе, то помимо ограничения вашего потенциала и защиты от конкурентов, это географическое ограничение также помогает определить вашу компанию. Бар + район - это достаточная идея для малого бизнеса. Аналогично для компаний, ограниченных в (а). Ваша ниша одновременно защищает и определяет вас.

В то время как если вы хотите создать стартап, вам, вероятно, придется придумать что-то достаточно новое. Стартап должен создать что-то, что он сможет предложить большому рынку, а идеи такого типа настолько ценны, что все очевидные уже заняты.

Это пространство идей настолько тщательно изучено, что стартапу, как правило, приходится работать над чем-то, что все остальные упустили из виду. Я хотел написать, что нужно приложить сознательные усилия, чтобы найти идеи, которые все остальные упустили из виду. Но большинство стартапов начинаются не так. Обычно успешные стартапы случаются потому, что основатели настолько отличаются от других людей, что идеи, которые мало кто видит, кажутся им очевидными. Возможно, позже они оглядываются назад и замечают, что нашли идею в слепой зоне всех остальных, и с этого момента предпринимают целенаправленные усилия, чтобы остаться там. [3] Но в тот момент, когда начинаются успешные стартапы, большая часть инноваций происходит неосознанно.

Отличие успешных основателей в том, что они могут видеть разные проблемы. Это особенно хорошая комбинация - быть хорошим знатоком технологий и сталкиваться с проблемами, которые можно решить с их помощью, потому что технологии меняются так быстро, что ранее плохие идеи часто становятся хорошими, и никто этого не замечает. Проблема Стива Возняка заключалась в том, что он хотел иметь свой собственный компьютер. В 1975 году это была необычная проблема. Но технологические изменения должны были сделать ее гораздо более распространенной. Поскольку он не только хотел компьютер, но и знал, как его собрать, Возняк смог сделать его сам. И проблема, которую он решил для себя, стала проблемой, которую Apple решила для миллионов людей в последующие годы. Но к тому времени, когда обычным людям стало очевидно, что это большой рынок, компания Apple уже была создана.

Google имеет схожее происхождение. Ларри Пейдж и Сергей Брин хотели искать информацию в Интернете. Но в отличие от большинства людей они обладали достаточным техническим опытом, чтобы заметить, что существующие поисковые системы не так хороши, как могли бы быть, и знать, как их улучшить. В течение следующих нескольких лет их проблема стала проблемой всех, поскольку Интернет вырос до таких размеров, что не нужно было быть придирчивым экспертом в области поиска, чтобы заметить, что старые алгоритмы недостаточно хороши. Но, как и в случае с Apple, к тому времени, когда все остальные поняли, насколько важен поиск, Google уже укоренился.

Это одна из связей между идеями стартапов и технологиями. Быстрые изменения в одной области выявляют большие, решаемые проблемы в других областях. Иногда эти изменения являются прогрессом, а то, что они меняют, - это растворимость. Именно такие изменения привели к появлению Apple; прогресс в технологии производства микросхем наконец-то позволил Стиву Возняку создать компьютер, который он мог себе позволить. Но в случае с Google самым важным изменением был рост Интернета. В этом случае изменилась не растворимость, а величина.

Другая связь между стартапами и технологиями заключается в том, что стартапы создают новые способы ведения бизнеса, а новые способы ведения бизнеса - это, в широком смысле слова, новые технологии. Когда стартап начинается с идеи, подверженной технологическим изменениям, и производит продукт, состоящий из технологий в более узком смысле (то, что раньше называлось "высокими технологиями"), легко смешать эти два понятия. Но эти две связи различны, и в принципе можно было бы создать стартап, который не был бы ни движим технологическими изменениями, ни продукт которого состоял бы из технологий, кроме как в широком смысле. [4]

Оцените

Как быстро должна расти компания, чтобы считаться стартапом? Точного ответа на этот вопрос не существует. "Стартап" - это полюс, а не порог. Поначалу создание стартапа - это не более чем декларация своих амбиций. Вы берете на себя обязательство не просто создать компанию, а создать быстрорастущую компанию, и, таким образом, вы берете на себя обязательство искать одну из редких идей такого типа. Но поначалу у вас нет ничего, кроме обязательств. В этом отношении создание стартапа похоже на актерство. "Актер" - это тоже скорее полюс, чем порог. В начале своей карьеры актер - это официант, который ходит на прослушивания. Получение работы делает его успешным актером, но актером он становится не только тогда, когда становится успешным.

Поэтому главный вопрос заключается не в том, какие темпы роста делают компанию стартапом, а в том, какие темпы роста обычно имеют успешные стартапы. Для основателей это более чем теоретический вопрос, потому что он равносилен вопросу о том, на правильном ли они пути.

Рост успешного стартапа обычно состоит из трех фаз:

1. 1. Начальный период медленного роста или его отсутствия, пока стартап пытается понять, что он делает.

1. 2. Когда стартап понимает, как сделать что-то, что нужно многим людям, и как достучаться до этих людей, наступает период быстрого роста.

1. 3. В конце концов, успешный стартап вырастет в большую компанию. Рост замедляется, частично из-за внутренних ограничений, а частично потому, что компания начинает сталкиваться с ограничениями рынков, которые она обслуживает. [5]

Вместе эти три фазы образуют S-образную кривую. Фаза, рост которой определяет стартап, - вторая, подъем. Его длина и наклон определяют, насколько большой будет компания.

Наклон - это скорость роста компании. Если и есть число, которое всегда должен знать каждый основатель, так это темп роста компании. Это показатель стартапа. Если вы не знаете этого числа, вы даже не знаете, хорошо у вас идут дела или плохо.

Когда я впервые встречаюсь с основателями и спрашиваю, каков темп роста их компании, иногда они говорят мне: "Мы получаем около сотни новых клиентов в месяц". Это не показатель. Важно не абсолютное количество новых клиентов, а соотношение новых клиентов к уже существующим. Если вы действительно получаете постоянное количество новых клиентов каждый месяц, у вас проблемы, потому что это означает, что ваш темп роста снижается.

В Y Combinator мы измеряем темпы роста в неделю, отчасти потому, что до Demo Day остается так мало времени, а отчасти потому, что стартапам на ранних стадиях развития нужна частая обратная связь от пользователей, чтобы корректировать то, что они делают". [6]

Хороший темп роста во время YC - 5-7% в неделю. Если вы можете достичь 10% в неделю, то вы работаете исключительно хорошо. Если вы можете добиться только 1%, это признак того, что вы еще не разобрались в том, что делаете.

Лучше всего измерять темпы роста выручки. Следующим лучшим показателем для стартапов, которые не взимают первоначальную плату, являются активные пользователи. Это разумный косвенный показатель роста выручки, потому что когда стартап начнет зарабатывать деньги, его выручка, вероятно, будет постоянно кратной числу активных пользователей. [7]

Компас

Обычно мы советуем стартапам выбрать темпы роста, которые, по их мнению, они могут достичь, а затем просто стараться достигать их каждую неделю. Ключевое слово здесь - "просто". Если они решили расти на 7% в неделю и достигли этого показателя, то на эту неделю они успешны. Больше им ничего не нужно делать. Но если они не достигнут этого показателя, то они потерпели неудачу в единственном, что имело значение, и должны быть соответственно встревожены.

Программисты поймут, что мы здесь делаем. Мы превращаем запуск стартапа в проблему оптимизации. И каждый, кто пытался оптимизировать код, знает, насколько эффективным может быть такой узкий фокус. Оптимизация кода означает взять существующую программу и изменить ее так, чтобы она использовала меньше чего-либо, обычно времени или памяти. Вам не нужно думать о том, что должна делать программа, просто сделайте ее быстрее. Для большинства программистов это очень приятная работа. Узкая направленность делает ее своего рода головоломкой, и вы обычно удивляетесь, как быстро вы можете ее решить.

Сосредоточение внимания на достижении темпов роста сводит запутанную многогранную проблему запуска стартапа к одной проблеме. Вы можете использовать этот целевой темп роста для принятия всех решений за вас; все, что обеспечивает вам необходимый рост, ipso facto правильно. Должны ли вы провести два дня на конференции? Нанять еще одного программиста? Стоит ли вам больше внимания уделять маркетингу? Должны ли вы потратить время на привлечение крупного клиента? Должны ли вы добавить х функций? Все, что обеспечит вам целевой темп роста. [8]

Судить о себе по еженедельному росту не означает, что вы можете смотреть не более чем на неделю вперед. Как только вы испытаете боль от того, что не достигли своей цели на одной неделе (это было единственное, что имело значение, и вы не справились с этим), вас заинтересует все, что может избавить вас от такой боли в будущем. Поэтому вы будете готовы, например, нанять еще одного программиста, который не будет способствовать росту на этой неделе, но, возможно, через месяц внедрит какую-то новую функцию, которая привлечет к вам больше пользователей. Но только если (а) отвлечение от работы не приведет к снижению показателей в краткосрочной перспективе, и (б) вы достаточно обеспокоены тем, сможете ли вы продолжать снижать показатели без найма нового сотрудника.

Это не значит, что вы не думаете о будущем, просто вы думаете о нем не больше, чем необходимо.

Теоретически такое восхождение на холм может привести стартап к неприятностям. Они могут оказаться на локальном максимуме. Но на практике этого никогда не происходит. Необходимость каждую неделю добиваться роста заставляет основателей действовать, а действие по сравнению с бездействием - это главный фактор успеха. В девяти случаях из десяти сидение и выработка стратегии - это просто форма промедления. В то время как интуиция основателей относительно того, на какой холм нужно взобраться, обычно лучше, чем они думают. Кроме того, максимумы в пространстве идей стартапов не являются острыми и изолированными. Большинство достаточно хороших идей соседствуют с еще более хорошими.

Самое интересное в оптимизации для роста - это то, что она действительно может обнаружить идеи стартапов. Вы можете использовать потребность в росте как форму эволюционного давления. Если вы начнете с какого-то первоначального плана и будете изменять его по мере необходимости, чтобы обеспечить, скажем, 10-процентный еженедельный рост, в итоге вы можете получить совсем не ту компанию, которую хотели создать. Но все, что стабильно растет на 10% в неделю, почти наверняка является лучшей идеей, чем та, с которой вы начинали.

Здесь есть параллель с малым бизнесом. Как ограничение на расположение в определенном районе помогает определить бар, так и ограничение на рост в определенном темпе может помочь определить стартап.

Как правило, лучше следовать этому ограничению, куда бы оно ни привело, а не под влиянием какого-то первоначального видения, так же как ученому лучше следовать истине, куда бы она ни привела, а не под влиянием того, что ему хотелось бы, чтобы было так. Когда Ричард Фейнман говорил, что воображение природы превосходит воображение человека, он имел в виду, что если вы будете следовать истине, то откроете для себя более крутые вещи, чем те, которые вы когда-либо могли выдумать. Для стартапов рост - это такое же ограничение, как и истина. Каждый успешный стартап хотя бы отчасти является продуктом воображения роста". [9]

Ценность

Трудно найти что-то, что постоянно растет на несколько процентов в неделю, но если вам это удастся, возможно, вы нашли что-то удивительно ценное. Если мы спроецируем на будущее, то увидим, почему.

еженедельно

ежегодно

1 %

1.7x

2 %

2.8x

5 %

12.6x

7 %

33.7x

10 %

142.0x

Компания, которая растет со скоростью 1% в неделю, вырастет в 1,7 раза в год, тогда как компания, которая растет со скоростью 5% в неделю, вырастет в 12,6 раза. Компания, зарабатывающая $1000 в месяц (типичное число в начале YC) и растущая на 1% в неделю, через 4 года будет зарабатывать $7900 в месяц, что меньше, чем зарплата хорошего программиста в Кремниевой долине. Стартап, который растет со скоростью 5% в неделю, через 4 года будет зарабатывать $25 млн в месяц. [10]

Наши предки, должно быть, редко сталкивались со случаями экспоненциального роста, потому что наша интуиция здесь не помощник. То, что происходит с быстрорастущими стартапами, обычно удивляет даже их основателей.

Небольшие изменения в темпах роста приводят к качественно разным результатам. Вот почему для стартапов существует отдельное слово, и почему стартапы делают то, чего не делают обычные компании, например, привлекают деньги и приобретаются. И, как ни странно, именно поэтому они так часто терпят неудачу.

Учитывая, насколько ценным может стать успешный стартап, любой человек, знакомый с концепцией ожидаемой стоимости, удивился бы, если бы процент неудач не был высоким. Если успешный стартап может принести основателю 100 миллионов долларов, то даже если вероятность успеха составляет всего 1%, ожидаемая ценность создания стартапа будет равна 1 миллиону долларов. А вероятность того, что группа достаточно умных и решительных основателей добьется успеха в таком масштабе, может быть значительно выше 1%. Для правильных людей - например, молодого Билла Гейтса - эта вероятность может составлять 20% или даже 50%. Поэтому неудивительно, что так много желающих попробовать свои силы. На эффективном рынке количество неудачных стартапов должно быть пропорционально количеству успешных. А поскольку последних огромное количество, то и первые должны быть такими же. [11]

Это означает, что в любой момент времени подавляющее большинство стартапов будет работать над чем-то, что никогда ни к чему не приведет, и при этом прославлять свои обреченные усилия грандиозным титулом "стартап".

Меня это не беспокоит. То же самое происходит и с другими профессиями с высоким бета-фактором, такими как актер или писатель. Я уже давно привык к этому. Но, похоже, это беспокоит многих людей, особенно тех, кто начал обычный бизнес. Многих раздражает, что все внимание уделяется этим так называемым стартапам, в то время как почти никто из них ничего не добьется.

Если бы они отступили назад и посмотрели на картину в целом, они могли бы меньше возмущаться. Их ошибка заключается в том, что, основывая свое мнение на анекдотических фактах, они неявно судят по медиане, а не по среднему. Если судить по среднему стартапу, то вся концепция стартапа кажется обманом. Нужно придумать пузырь, чтобы объяснить, почему основатели хотят их создавать или инвесторы хотят их финансировать. Но это ошибка - использовать медиану в сфере с таким большим разбросом. Если вы посмотрите на средний результат, а не на медиану, вы сможете понять, почему инвесторы любят их, и почему, если они не являются медианными людьми, для основателей рационально начинать их.

Сделки

Почему инвесторы так любят стартапы? Почему они так охотно вкладывают деньги в приложения для обмена фотографиями, а не в солидные предприятия, приносящие деньги? Не только по очевидной причине.

Проверкой любой инвестиции является соотношение прибыли и риска. Стартапы проходят этот тест, потому что, хотя они ужасно рискованны, прибыль в случае успеха очень высока. Но это не единственная причина, по которой инвесторы любят стартапы. Обычный медленно развивающийся бизнес мог бы иметь такое же хорошее соотношение доходности и риска, если бы оба показателя были ниже. Почему же венчурные инвесторы заинтересованы только в быстрорастущих компаниях? Причина в том, что они получают деньги, возвращая свой капитал, в идеале после IPO стартапа или, в противном случае, после его приобретения.

Другой способ получения прибыли от инвестиций - это дивиденды. Почему не существует параллельной венчурной индустрии, которая инвестирует в обычные компании в обмен на процент от их прибыли? Потому что людям, контролирующим частную компанию, слишком легко направлять ее доходы себе (например, покупая комплектующие по завышенным ценам у контролируемого ими поставщика), делая при этом вид, что компания получает небольшую прибыль. Любой, кто инвестирует в частные компании в обмен на дивиденды, должен уделять пристальное внимание их бухгалтерской отчетности.

Причина, по которой венчурные инвесторы любят инвестировать в стартапы, заключается не только в доходности, но и в том, что такие инвестиции легко контролировать. Основатели не могут обогатиться сами, не обогатив при этом инвесторов. [12]

Почему основатели хотят взять деньги венчурных компаний? Опять же, рост. Ограничение между хорошими идеями и ростом действует в обоих направлениях. Дело не только в том, что для роста нужна масштабируемая идея. Если у вас есть такая идея, но вы не растете достаточно быстро, это сделают конкуренты. Слишком медленный рост особенно опасен в бизнесе с сетевыми эффектами, которые в той или иной степени присущи лучшим стартапам.

Почти каждой компании требуется определенное финансирование для начала работы. Но стартапы часто привлекают деньги даже тогда, когда они являются или могут быть прибыльными. Может показаться глупым продавать акции прибыльной компании за меньшую сумму, чем, по вашему мнению, они будут стоить впоследствии, но это не более глупо, чем покупать страховку. По сути, именно так относятся к привлечению средств самые успешные стартапы. Они могли бы развивать компанию за счет собственных доходов, но дополнительные деньги и помощь венчурных инвесторов позволят им расти еще быстрее. Привлечение денег позволяет вам выбирать темпы роста.

Деньги, позволяющие расти быстрее, всегда в распоряжении самых успешных стартапов, потому что они нужны венчурным инвесторам больше, чем венчурные инвесторы им. Прибыльный стартап может, если захочет, просто расти за счет собственных доходов. Расти медленнее может быть немного опасно, но есть шанс, что это их не убьет. В то время как венчурным компаниям необходимо инвестировать в стартапы, и в особенности в наиболее успешные стартапы, иначе они останутся не у дел. Это означает, что любому достаточно перспективному стартапу будут предложены деньги на условиях, от которых он не сможет отказаться. И все же из-за масштаба успехов в стартап-бизнесе венчурные инвесторы все еще могут зарабатывать на таких инвестициях. Нужно быть сумасшедшим, чтобы поверить, что ваша компания станет настолько ценной, насколько ее может сделать высокий темп роста, но некоторым это удается.

Практически каждый успешный стартап также получает предложения о приобретении. Почему? Что такого есть в стартапах, что заставляет другие компании хотеть их купить? [13]

В основном то же самое, что заставляет всех остальных желать акции успешных стартапов: быстро растущая компания ценна. Например, хорошо, что eBay купила Paypal, потому что Paypal теперь отвечает за 43% их продаж и, возможно, еще больше за их рост.

Но у компаний-покупателей есть еще одна причина стремиться к стартапам. Быстро растущая компания не просто ценна, но и опасна. Если она продолжит расширяться, то может выйти на собственную территорию приобретателя. Большинство сделок по приобретению продуктов в той или иной степени связаны с опасениями. Даже если покупателю не угрожает сам стартап, он может быть встревожен мыслью о том, что с ним может сделать конкурент. А поскольку стартапы в этом смысле вдвойне ценны для приобретателей, покупатели часто платят больше, чем заплатил бы обычный инвестор. [14]

Понять

Сочетание основателей, инвесторов и приобретателей образует естественную экосистему. Она работает настолько хорошо, что те, кто ее не понимает, вынуждены придумывать теории заговора, чтобы объяснить, насколько аккуратно все иногда получается. Точно так же, как наши предки пытались объяснить, казалось бы, слишком аккуратное функционирование мира природы. Но нет никакого тайного заговора, заставляющего все это работать.

Если исходить из ошибочного предположения, что Instagram ничего не стоит, нужно придумать тайного босса, чтобы заставить Марка Цукерберга купить его. Для любого, кто знает Марка Цукерберга, это сведение к абсурду первоначального предположения. Причина, по которой он купил Instagram, заключается в том, что он был ценным и опасным, а то, что сделало его таким, - это рост.

Если вы хотите понять стартапы, поймите, что такое рост. Рост движет всем в этом мире. Рост - это то, почему стартапы обычно работают над технологиями - потому что идеи для быстрорастущих компаний настолько редки, что лучший способ найти новые - это обнаружить те, которые недавно стали жизнеспособными благодаря изменениям, а технологии - это лучший источник быстрых изменений. Рост - вот почему для многих основателей экономически рационально попробовать создать стартап: рост делает успешные компании настолько ценными, что ожидаемая стоимость высока, даже несмотря на высокий риск. Рост объясняет, почему венчурные инвесторы хотят инвестировать в стартапы: не только потому, что доходность высока, но и потому, что генерировать доход от прироста капитала легче, чем генерировать доход от дивидендов. Рост объясняет, почему самые успешные стартапы берут деньги венчурных инвесторов, даже если им это не нужно: это позволяет им выбирать темпы роста. А рост объясняет, почему успешные стартапы почти всегда получают предложения о приобретении. Для покупателей быстрорастущая компания не только ценна, но и опасна.

Дело не только в том, что если вы хотите преуспеть в какой-то области, вы должны понимать силы, движущие ею. Понимание роста - это то, из чего состоит создание стартапа. На самом деле (и, к ужасу некоторых наблюдателей, все, что вы делаете на самом деле), создавая стартап, вы берете на себя обязательство решить более сложную проблему, чем это делают обычные компании. Вы берете на себя обязательство искать одну из редких идей, которая обеспечивает быстрый рост. Поскольку эти идеи очень ценны, найти такую идею непросто. Стартап - это воплощение ваших открытий. Таким образом, создание стартапа очень похоже на решение стать ученым-исследователем: вы не берете на себя обязательства решить какую-то конкретную проблему; вы не знаете наверняка, какие проблемы решаемы; но вы берете на себя обязательства попытаться открыть что-то, чего никто не знал раньше. Основатель стартапа, по сути, является ученым, занимающимся экономическими исследованиями. Большинство из них не открывают ничего выдающегося, но некоторые открывают относительность.

Примечания

[1] Строго говоря, вам нужно не множество клиентов, а большой рынок, то есть произведение количества клиентов на их цену. Но опасно иметь слишком мало клиентов, даже если они платят много, иначе власть, которую имеют над вами отдельные клиенты, может превратить вас в фактическую консультационную фирму. Поэтому, на каком бы рынке вы ни находились, обычно лучше сделать выбор в пользу создания наиболее широкого типа продукта для этого рынка".

[2] Однажды в школе стартапов Дэвид Хайнемайер Ханссон призвал программистов, желающих открыть свой бизнес, использовать в качестве модели ресторан. Я полагаю, он имел в виду, что вполне можно создавать компании по разработке программного обеспечения, ограниченные в (а) так же, как ресторан ограничен в (б). Я согласен. Большинству людей не стоит пытаться создавать стартапы.

[3] Этот вид отступления - одна из тех вещей, на которых мы фокусируемся в Y Combinator. Обычно основатели открывают что-то интуитивно, не понимая всех последствий. Это, вероятно, относится к самым большим открытиям в любой области.

[4] В "How to Make Wealth" я ошибся, когда сказал, что стартап - это небольшая компания, которая берется за решение сложной технической проблемы. Это самый распространенный рецепт, но не единственный.

[5] В принципе, компании не ограничены размером рынков, которые они обслуживают, потому что они могут просто расширяться на новые рынки. Но, похоже, существуют ограничения на способность крупных компаний делать это. Это означает, что замедление, которое происходит из-за столкновения с границами своих рынков, в конечном итоге является лишь еще одним способом выражения внутренних ограничений.

Возможно, некоторые из этих ограничений можно преодолеть, изменив форму организации - в частности, разделив ее на части.

[6] Очевидно, что это касается только тех стартапов, которые уже запустились или могут запуститься во время YC. Стартап, создающий новую базу данных, скорее всего, не станет этого делать. С другой стороны, запуск чего-то небольшого, а затем использование темпов роста в качестве эволюционного давления - это настолько ценная техника, что любая компания, которая может начать таким образом, вероятно, должна это сделать.

[7] Если стартап идет по пути Facebook/Twitter и создает что-то, что, как они надеются, будет очень популярным, но у них еще нет определенного плана по зарабатыванию денег, темпы роста должны быть выше, даже если это косвенный показатель роста доходов, потому что таким компаниям для успеха необходимо огромное количество пользователей.

Остерегайтесь также крайнего случая, когда что-то быстро распространяется, но отток также высок, так что вы имеете хороший чистый рост, пока не исчерпаете всех потенциальных пользователей, и тогда он внезапно прекращается.

[8] В YC, когда мы говорим, что ipso facto правильно делать все, что обеспечивает рост, подразумевается, что это исключает такие уловки, как покупка пользователей за сумму, превышающую их пожизненную ценность, подсчет пользователей как активных, если на самом деле они таковыми не являются, вымывание приглашенных с регулярно возрастающей скоростью, чтобы создать идеальную кривую роста, и т. д. Даже если вам удастся обмануть инвесторов с помощью таких трюков, в конечном итоге вы навредите себе, потому что сбиваете свой собственный компас.

[9] Вот почему так опасна ошибка считать, что успешные стартапы - это просто воплощение какой-то блестящей первоначальной идеи. Изначально вы ищете не столько великую идею, сколько идею, которая может перерасти в великую. Опасность заключается в том, что перспективные идеи - это не просто размытые версии великих идей. Они часто отличаются по своему характеру, потому что ранние последователи, на которых вы развиваете идею, имеют иные потребности, чем остальная часть рынка. Например, идея, развившаяся в Facebook, - это не просто подмножество Facebook; идея, развившаяся в Facebook, - это сайт для студентов Гарварда.

[10] Что, если компания растет со скоростью 1,7 раза в год в течение очень долгого времени? Может ли она не вырасти такой же большой, как любой успешный стартап? В принципе, да, конечно. Если наша гипотетическая компания, зарабатывающая $1000 в месяц, будет расти со скоростью 1% в неделю в течение 19 лет, она вырастет настолько же большой, как компания, растущая со скоростью 5% в неделю в течение 4 лет. Но если такие траектории могут быть обычными, скажем, в сфере недвижимости, то в технологическом бизнесе они встречаются нечасто. В технологическом бизнесе компании, которые растут медленно, обычно не становятся такими большими.

[11] Любой расчет ожидаемой стоимости варьируется от человека к человеку в зависимости от его функции полезности для денег. То есть первый миллион для большинства людей стоит больше, чем последующие миллионы. Насколько больше - зависит от человека. Для основателей, которые моложе или амбициознее, функция полезности более плоская. Возможно, именно поэтому основатели самых успешных стартапов, как правило, молоды.

[12] Точнее, так происходит с самыми крупными победителями, откуда и идет вся прибыль. Основатель стартапа мог бы проделать тот же трюк - обогатиться за счет компании, продавая ей компоненты по завышенной цене. Но основателям Google это было бы ни к чему. Только основатели провалившихся стартапов могли бы даже поддаться искушению, но с точки зрения венчурных инвесторов это все равно списание средств.

[13] Приобретения делятся на две категории: те, где покупателю нужен бизнес, и те, где покупателю нужны только сотрудники. Последний тип иногда называют приобретением в сфере HR. Хотя номинально это приобретение и иногда в масштабах, которые оказывают значительное влияние на расчет ожидаемой стоимости для потенциальных учредителей, приобретения в сфере HR рассматриваются приобретателями скорее как бонусы при приеме на работу.

[14] Однажды я объяснял это некоторым основателям, недавно приехавшим из России. Им показалось интересным, что если вы угрожаете компании, то за вас готовы заплатить премию. "В России тебя просто убьют", - сказали они, и это была лишь отчасти шутка. С экономической точки зрения, тот факт, что устоявшиеся компании не могут просто устранить новых конкурентов, может быть одним из самых ценных аспектов верховенства закона. И поэтому в той степени, в которой мы видим, как действующие компании подавляют конкурентов с помощью нормативных актов или патентных исков, мы должны беспокоиться, но не потому, что это отход от верховенства права как такового, а потому, что верховенство права направлено на достижение цели.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Hacker's Guide to Investors

Оригинал

Апрель 2007

(Это эссе взято из основного доклада на саммите ASES 2007 года в Стэнфорде).

Мир инвесторов чужд большинству хакеров - отчасти потому, что инвесторы так не похожи на хакеров, а отчасти потому, что они обычно действуют тайно. Я имею дело с этим миром уже много лет, и как основатель, и как инвестор, и я все еще не до конца понимаю его.

В этом эссе я перечислю некоторые из наиболее удивительных вещей, которые я узнал об инвесторах. Некоторые из них я узнал только за последний год.

Обучение хакеров работе с инвесторами - это, наверное, второе по важности дело, которое мы делаем в Y Combinator. Самое главное для стартапа - сделать что-то хорошее. Но все знают, что это важно. Опасность инвесторов в том, что хакеры не знают, как мало они знают об этом странном мире.

1. Инвесторы - вот что делает стартап-хаб.

Около года назад я пытался понять, что нужно, чтобы воспроизвести Кремниевую долину. Я решил, что критические ингредиенты - это богатые люди и ботаники-инвесторы и основатели. Люди - это все, что нужно для создания технологии, а все остальные люди сами придут в движение.

Если бы мне пришлось сузить этот список, я бы сказал, что инвесторы являются ограничивающим фактором. Не потому, что они вносят больший вклад в стартап, а просто потому, что они меньше всего готовы двигаться. Они богаты. Они не собираются переезжать в Альбукерке только потому, что там есть несколько умных хакеров, в которых они могли бы инвестировать. В то время как хакеры переедут в район залива, чтобы найти инвесторов.

2. Инвесторы-ангелы являются наиболее важными.

Существует несколько типов инвесторов. Две основные категории - это ангелы и венчурные инвесторы: венчурные инвесторы вкладывают деньги других людей, а ангелы - свои собственные.

Хотя они менее известны, инвесторы-ангелы, вероятно, являются более важным компонентом в создании Силиконовой долины. Большинство компаний, в которые инвестируют венчурные инвесторы, никогда бы не продвинулись так далеко, если бы ангелы не инвестировали первыми. Венчурные инвесторы утверждают, что от половины до трех четвертей компаний, которые проводят раунды серии А, уже получили какие-то внешние инвестиции. [1]

Ангелы готовы финансировать более рискованные проекты, чем венчурные инвесторы. Они также дают ценные советы, поскольку (в отличие от венчурных инвесторов) многие из них сами были основателями стартапов.

История Google показывает, какую ключевую роль играют ангелы. Многие знают, что Google получил деньги от Kleiner и Sequoia. Но многие не понимают, насколько поздно. Этот раунд венчурного инвестирования был серией В; предварительная денежная оценка составляла 75 миллионов долларов. На тот момент Google уже была успешной компанией. На самом деле, Google финансировался за счет денег ангелов.

Может показаться странным, что канонический стартап Кремниевой долины финансировался ангелами, но это не так уж удивительно. Риск всегда пропорционален вознаграждению. Поэтому самый успешный из всех стартапов, скорее всего, поначалу казался чрезвычайно рискованной ставкой, и именно таких венчурных инвесторов не трогают.

Откуда берутся инвесторы-ангелы? Из других стартапов. Таким образом, такие стартап-центры, как Кремниевая долина, получают выгоду от чего-то похожего на эффект рынка, но смещенного во времени: стартапы находятся там, потому что стартапы были там.

3. Ангелы не любят публичности.

Если ангелы так важны, почему мы больше слышим о венчурных инвесторах? Потому что венчурные инвесторы любят публичность. Им нужно рекламировать себя перед инвесторами, которые являются их "клиентами" - эндаументами, пенсионными фондами и богатыми семьями, чьи деньги они вкладывают, а также перед основателями, которые могут прийти к ним за финансированием.

Ангелам не нужно рекламировать себя инвесторам, потому что они вкладывают свои собственные деньги. Им также не нужно рекламировать себя учредителям: они не хотят, чтобы случайные люди приставали к ним с бизнес-планами. Собственно, как и венчурные инвесторы. И ангелы, и венчурные инвесторы получают сделки почти исключительно через личные знакомства. [2]

Венчурные инвесторы хотят иметь сильный бренд не для того, чтобы привлечь больше бизнес-планов через транец, а для того, чтобы выигрывать сделки в конкурентной борьбе с другими венчурными инвесторами. В то время как ангелы редко находятся в прямой конкуренции, потому что (а) они заключают меньше сделок, (б) они рады разделить их, и (в) они инвестируют на том этапе, когда поток шире.

4. Большинство инвесторов, особенно венчурных, не похожи на основателей.

Некоторые ангелы являются или были хакерами. Но большинство венчурных инвесторов - люди другого типа: они заключают сделки.

Если вы хакер, вот мысленный эксперимент, который вы можете провести, чтобы понять, почему в венчурных компаниях практически нет хакеров: Как бы вам понравилась работа, где вы никогда ничего не создаете, а вместо этого проводите все свое время, слушая, как другие люди предлагают (в основном ужасные) проекты, решая, стоит ли их финансировать, и заседая в их советах директоров, если вы это делаете? Для большинства хакеров это было бы невесело. Хакерам нравится создавать вещи. Это было бы похоже на работу администратора.

Поскольку большинство венчурных инвесторов - люди другого типа, чем основатели, трудно понять, о чем они думают. Если вы хакер, то последний раз вам приходилось иметь дело с этими ребятами в старших классах школы. Возможно, в колледже вы проходили мимо их братства по дороге в лабораторию. Но не стоит их недооценивать. Они такие же эксперты в своем мире, как и вы в своем. Они хорошо разбираются в людях и умеют заключать выгодные для себя сделки. Подумайте дважды, прежде чем пытаться превзойти их в этом.

5. Большинство инвесторов - это импульсные инвесторы.

Поскольку большинство инвесторов занимаются сделками, а не технологиями, они, как правило, не понимают, что вы делаете. Будучи основателем, я знал, что большинство венчурных инвесторов не понимают технологии. Я также знал, что некоторые из них зарабатывают большие деньги. И все же до недавнего времени мне не приходило в голову соединить эти две идеи и спросить: "Как венчурные инвесторы могут делать деньги, инвестируя в то, чего они не понимают?".

Ответ заключается в том, что они похожи на импульсных инвесторов. Вы можете (или когда-то могли) заработать много денег, замечая внезапные изменения цен на акции. Когда акции подскакивают вверх, вы покупаете, а когда они внезапно падают, вы продаете. По сути, вы занимаетесь инсайдерской торговлей, не зная, что вы знаете. Вы просто знаете, что кто-то что-то знает, и это заставляет акции двигаться.

Именно так действует большинство венчурных инвесторов. Они не пытаются посмотреть на что-то и предсказать, взлетит ли оно. Они выигрывают, замечая, что что-то взлетает немного раньше, чем все остальные. Это приносит почти такой же хороший доход, как и умение выбирать победителей. Возможно, им придется заплатить немного больше, чем если бы они вошли в дело в самом начале, но только немного.

Инвесторы всегда говорят, что на самом деле их волнует команда. На самом деле их больше всего волнует ваш трафик, затем мнение других инвесторов, затем команда. Если у вас еще нет трафика, они возвращаются к цифре 2 - мнению других инвесторов. И это, как вы можете себе представить, приводит к диким колебаниям "биржевой цены" стартапа. В одну неделю все хотят вас и умоляют не выходить из сделки. Но достаточно одному крупному инвестору охладеть к вам, и на следующей неделе никто не отвечает на ваши телефонные звонки. Мы регулярно сталкиваемся с тем, что стартапы за считанные дни превращаются из горячих в холодные или из холодных в горячие, и буквально ничего не меняется.

Справиться с этим явлением можно двумя способами. Если вы чувствуете себя очень уверенно, вы можете попытаться оседлать его. Вы можете начать с того, что попросите небольшую сумму денег у сравнительно скромного венчурного фонда, а затем, вызвав интерес, попросить у более престижных венчурных фондов более крупные суммы, вызывая крещендо шумихи, а затем "продать" на самом верху. Это очень рискованно, и даже в случае успеха на это уйдут месяцы. Я бы сам не стал пробовать. Мой совет: когда кто-то предлагает вам достойную сделку, просто соглашайтесь и продолжайте строить компанию. Стартапы выигрывают или проигрывают, основываясь на качестве своего продукта, а не на качестве сделок по финансированию.

6. Большинство инвесторов ищут больших успехов.

Венчурным инвесторам нравятся компании, которые могут стать публичными. Именно там можно получить большую прибыль. Они знают, что вероятность того, что каждый отдельный стартап станет публичным, невелика, но они хотят инвестировать в те компании, которые, по крайней мере, имеют шанс стать публичными.

В настоящее время венчурные инвесторы действуют так: они инвестируют в кучу компаний, большинство из которых терпят неудачу, и одна из них - Google. Эти несколько крупных побед компенсируют потери по другим инвестициям. Это означает, что большинство венчурных фондов будут инвестировать в вас, только если вы потенциальный Google. Их не интересуют компании, которые могут быть приобретены за 20 миллионов долларов. Должен быть шанс, пусть даже небольшой, что компания станет действительно крупной.

Ангелы отличаются в этом отношении. Они с удовольствием инвестируют в компанию, наиболее вероятным результатом которой является приобретение за 20 миллионов долларов, если им удастся сделать это при достаточно низкой оценке. Но, конечно, им нравятся и компании, которые могут стать публичными. Поэтому наличие амбициозного долгосрочного плана устраивает всех.

Если вы берете деньги венчурных инвесторов, вы должны иметь их в виду, потому что структура венчурных сделок не допускает ранних приобретений. Если вы берете деньги венчурных инвесторов, они не позволят вам продать компанию раньше времени.

7. Венчурные инвесторы хотят инвестировать большие суммы.

Тот факт, что они управляют инвестиционными фондами, заставляет венчурных инвесторов вкладывать большие суммы. Типичный фонд венчурных инвесторов сегодня составляет сотни миллионов долларов. Если 400 миллионов долларов должны быть инвестированы 10 партнерами, то они должны вложить по 40 миллионов долларов каждый. Венчурные инвесторы обычно входят в советы директоров компаний, которые они финансируют. Если бы средний размер сделки составлял 1 миллион долларов, каждому партнеру пришлось бы заседать в 40 советах директоров, что было бы не очень весело. Поэтому они предпочитают крупные сделки, где можно сразу вложить много денег.

Венчурные инвесторы не считают вас выгодной сделкой, если вам не нужно много денег. Это может даже сделать вас менее привлекательным, поскольку это означает, что их инвестиции создают меньше барьеров для входа конкурентов.

Ангелы находятся в другом положении, потому что они инвестируют свои собственные деньги. Они с удовольствием инвестируют небольшие суммы - иногда всего 20 000 долларов - до тех пор, пока потенциальная прибыль выглядит достаточно хорошей. Поэтому если вы делаете что-то недорогое, обратитесь к ангелам.

8. Оценки - это фикция.

Венчурные инвесторы признают, что оценка стоимости - это артефакт. Они решают, сколько денег вам нужно и какая доля компании им нужна, и эти два ограничения дают оценку.

Оценки растут по мере увеличения размера инвестиций. Компания, в которую ангел готов вложить 50 000 долларов при оценке в миллион, не может получить 6 миллионов долларов от венчурных инвесторов при такой оценке. В этом случае у основателей останется менее седьмой части компании (поскольку пул опционов также будет формироваться из этой седьмой части). Большинство венчурных компаний не захотят этого, вот почему вы никогда не услышите о сделках, в которых венчурные компании инвестируют 6 миллионов долларов при предварительной денежной оценке в 1 миллион долларов.

Если оценки меняются в зависимости от суммы инвестиций, это показывает, насколько они далеки от отражения какой-либо стоимости компании.

Поскольку оценки выдуманы, основатели не должны слишком сильно беспокоиться о них. Это не та часть, на которой стоит концентрироваться. На самом деле, высокая оценка может быть плохим фактором. Если вы получаете финансирование при предварительной оценке в 10 миллионов долларов, вы не сможете продать компанию за 20. Вам придется продать ее более чем за 50, чтобы венчурные инвесторы получили даже 5-кратную прибыль, что для них мало. Скорее всего, они захотят, чтобы вы дотянули до 100. Но необходимость получить высокую цену снижает шансы на покупку вообще; многие компании могут купить вас за 10 миллионов долларов, но лишь немногие - за 100. А поскольку стартап для основателей - это как зачет/незачет, вы хотите оптимизировать свои шансы на хороший исход, а не процент компании, который вы сохраните.

Почему же основатели гонятся за высокими оценками? Их обманывают неуместные амбиции. Им кажется, что они добьются большего, если получат более высокую оценку. Обычно они знают других основателей, и если они получат более высокую оценку, то смогут сказать: "Моя компания больше, чем ваша". Но финансирование - это не настоящий тест. Настоящий тест - это конечный результат для основателя, и слишком высокая оценка может просто сделать хороший результат менее вероятным.

Одно из преимуществ высокой оценки заключается в том, что вы получаете меньшее разводнение. Но есть и другой, менее сексуальный способ добиться этого: просто взять меньше денег.

9. Инвесторы ищут основателей, похожих на нынешних звезд.

Десять лет назад инвесторы искали следующего Билла Гейтса. Это было ошибкой, потому что Microsoft была очень аномальным стартапом. Они начинали почти как программисты по контракту, а огромными они стали благодаря тому, что IBM случайно уронила на их колени стандарт ПК.

Теперь все венчурные фонды ищут следующих Ларри и Сергея. Это хорошая тенденция, потому что Ларри и Сергей ближе к идеальным основателям стартапов.

Исторически сложилось так, что инвесторы считали важным, чтобы основатель был экспертом в бизнесе. Поэтому они охотно финансировали команды MBA, которые планировали использовать деньги, чтобы заплатить программистам за создание продукта для них. Это все равно, что финансировать Стива Балмера в надежде, что программист, которого он наймет, будет Биллом Гейтсом, что, как показали события "пузыря", является обратной практикой. Теперь большинство венчурных инвесторов знают, что они должны финансировать технических специалистов. Это больше проявляется среди самых лучших фондов; более слабые фонды по-прежнему хотят финансировать MBA.

Если вы хакер, это хорошая новость, что инвесторы ищут Ларри и Сергея. Плохая новость заключается в том, что единственные инвесторы, которые могут сделать это правильно, - это те, кто знал их, когда они были парой аспирантов CS, а не уверенными в себе медиа-звездами, которыми они являются сегодня. Инвесторы до сих пор не понимают, насколько неуверенными и нерешительными могут казаться великие основатели в самом начале.

10. Вклад инвесторов, как правило, недооценивается.

Инвесторы делают для стартапов больше, чем просто дают им деньги. Они помогают заключать сделки и организовывать знакомства, а некоторые из более умных инвесторов, особенно ангелы, могут дать хороший совет о продукте.

На самом деле, я бы сказал, что великих инвесторов от посредственных отличает качество их советов. Большинство инвесторов дают советы, но лучшие из них дают хорошие советы.

Помощь, которую инвесторы оказывают стартапу, обычно недооценивается. Всем выгодно, чтобы мир думал, что основатели обо всем подумали. Цель инвесторов - сделать компанию ценной, а компания кажется более ценной, если кажется, что все хорошие идеи пришли изнутри.

Эта тенденция усугубляется одержимостью прессы основателями. В компании, основанной двумя людьми, 10% идей может исходить от первого нанятого ими человека. Возможно, они плохо поработали, нанимая других. И все же этот парень будет почти полностью упущен из виду прессой.

Я говорю это как основатель: вклад основателей всегда переоценивается. Опасность здесь в том, что новые основатели, глядя на существующих основателей, будут думать, что они - супермены, на которых невозможно равняться. На самом деле у них есть сотня различных видов поддержки, которые просто за кадром делают все шоу возможным". [3]

11. Венчурные инвесторы боятся выглядеть плохо.

Я был очень удивлен, обнаружив, насколько робким является большинство венчурных инвесторов. Похоже, они боятся выглядеть плохо перед своими партнерами, а возможно, и перед ограниченными партнерами - людьми, чьи деньги они инвестируют.

Этот страх можно измерить по тому, насколько меньше риска готовы взять на себя венчурные инвесторы. Можно сказать, что они не будут делать для своего фонда инвестиции, которые они могли бы сделать сами, будучи ангелами. Хотя не совсем точно говорить, что венчурные инвесторы менее готовы рисковать. Они меньше готовы делать то, что может выглядеть плохо. Это не одно и то же.

Например, большинство венчурных компаний очень неохотно инвестируют в стартап, основанный парой 18-летних хакеров, независимо от того, насколько он гениален, потому что в случае провала стартапа их партнеры могут ополчиться на них и сказать: "Что, вы вложили $x млн наших денег в пару 18-летних?". В то время как если венчурный инвестор инвестирует в стартап, основанный тремя бывшими банковскими служащими в возрасте 40 лет, которые планировали передать разработку продукта на аутсорсинг - что, на мой взгляд, на самом деле гораздо рискованнее, чем инвестирование в пару действительно умных 18-летних подростков, - то в случае неудачи его нельзя будет обвинить в том, что он сделал такие, казалось бы, разумные инвестиции.

Как сказал один мой друг, "большинство венчурных инвесторов не могут сделать ничего такого, что могло бы показаться плохим для таких тупиц, которые управляют пенсионными фондами". Ангелы могут идти на больший риск, потому что им не нужно ни перед кем отчитываться.

12. Отказ инвесторов мало что значит.

Некоторые основатели очень расстраиваются, когда им отказывают инвесторы. Им не стоит принимать это так близко к сердцу. Начнем с того, что инвесторы часто ошибаются. Трудно вспомнить успешный стартап, которому в какой-то момент не отказали инвесторы. Многие венчурные инвесторы отказали Google. Поэтому очевидно, что реакция инвесторов - не очень значимый тест.

Инвесторы часто отказывают вам по, казалось бы, поверхностным причинам. Я читал об одном венчурном инвесторе, который отказал стартапу только потому, что тот передал так много маленьких кусочков акций, что для закрытия сделки требовалось слишком много подписей. [4] Причина, по которой инвесторам это сходит с рук, заключается в том, что они видят так много сделок. Не имеет значения, если они недооценили вас из-за какого-то поверхностного недостатка, потому что следующая лучшая сделка будет почти так же хороша. Представьте, что вы выбираете яблоки в продуктовом магазине. Вы берете одно с небольшим синяком. Может быть, это просто поверхностный синяк, но зачем вообще проверять, если есть так много других яблок без синяков?

Инвесторы первыми признают, что они часто ошибаются. Поэтому, когда вам отказывают инвесторы, не думайте "мы отстой", а лучше спросите "отстой ли мы?". Отказ - это вопрос, а не ответ.

13. Инвесторы эмоциональны.

Я с удивлением обнаружил, насколько эмоциональными могут быть инвесторы. Можно было бы ожидать, что они будут холодными и расчетливыми или, по крайней мере, деловыми, но часто это не так. Я не уверен, что это их положение власти заставляет их быть такими, или большие суммы денег, но переговоры об инвестициях могут легко перейти на личности. Если вы обидите инвестора, он уйдет, не выдержав.

Некоторое время назад известная венчурная фирма предложила раунд серии А стартапу, который мы финансировали. Потом они услышали, что конкурирующая венчурная фирма тоже заинтересовалась. Они так боялись, что их отвергнут в пользу этой другой фирмы, что дали стартапу так называемый "взрывной лист условий". У них было, кажется, 24 часа, чтобы сказать "да" или "нет", иначе сделка отменялась. Взрывающиеся листы условий - это несколько сомнительное устройство, но не редкое. Что меня удивило, так это их реакция, когда я позвонил, чтобы поговорить об этом. Я спросил, будут ли они по-прежнему заинтересованы в стартапе, если конкурирующий венчурный инвестиционный фонд не сделает предложения, и они ответили отрицательно. Какое рациональное основание у них могло быть для такого ответа? Если они считали, что стартап достоин инвестирования, какая разница, что думает другой венчурный инвестор? Конечно, их обязанностью перед своими ограниченными партнерами было просто инвестировать в лучшие возможности, которые они находили; они должны были бы радоваться, если бы другой венчурный инвестор сказал "нет", потому что это означало бы, что они упустили хорошую возможность. Но, конечно же, у их решения не было рационального обоснования. Они просто не могли смириться с мыслью о том, что им придется брать отказы конкурирующей фирмы.

В данном случае взрывной лист условий не был (или не только) тактикой давления на стартап. Это было больше похоже на школьный трюк - порвать с кем-то до того, как он сможет порвать с вами. В одном из предыдущих эссе я говорил, что венчурные инвесторы очень похожи на школьниц. Несколько венчурных инвесторов подшучивали над этой характеристикой, но никто из них не оспаривал ее.

14. Переговоры не прекращаются до самого закрытия сделки.

Большинство сделок, связанных с инвестициями или приобретением, проходят в два этапа. На начальном этапе ведутся переговоры по основным вопросам. В случае успеха вы получаете "лист условий", названный так потому, что в нем изложены основные условия сделки. Документ не является юридически обязывающим, но это определенный шаг. Он должен означать, что сделка состоится, как только юристы проработают все детали. В теории эти детали незначительны; по определению, все важные моменты должны быть отражены в соглашении.

Неопытность и принятие желаемого за действительное приводят к тому, что учредители считают, что если у них есть лист с условиями, то сделка состоится. Они хотят, чтобы была сделка; все ведут себя так, как будто у них есть сделка; значит, сделка должна быть. Но ее нет и может не быть в течение нескольких месяцев. За несколько месяцев для стартапа может многое измениться. Нередко инвесторы и покупатели испытывают угрызения совести. Поэтому нужно продолжать давить, продавать до самого конца. В противном случае все "незначительные" детали, не оговоренные в техническом задании, будут истолкованы не в вашу пользу. Другая сторона может даже расторгнуть сделку; если она это сделает, то, как правило, воспользуется какой-нибудь формальностью или заявит, что вы ввели их в заблуждение, вместо того чтобы признать, что они передумали.

Может быть трудно поддерживать давление на инвестора или приобретателя до самого закрытия сделки, потому что наиболее эффективным давлением является конкуренция со стороны других инвесторов или приобретателей, а они, как правило, исчезают, когда вы получаете лист с условиями. Вы должны стараться оставаться настолько близкими друзьями, насколько это возможно, с этими конкурентами, но самое главное - это поддерживать динамику развития вашего стартапа. Инвесторы или покупатели выбрали вас, потому что вы показались им "горячим". Продолжайте делать то, что заставило вас казаться "горячим". Продолжайте выпускать новые функции; продолжайте привлекать новых пользователей; продолжайте упоминаться в прессе и блогах.

15. Инвесторы любят соинвестировать.

Я был удивлен, насколько охотно инвесторы идут на разделение сделок. Можно подумать, что если они найдут хорошую сделку, то захотят забрать ее себе, но они, похоже, охотно идут на синдикацию. Это понятно в случае с ангелами: они инвестируют в меньших масштабах и не любят, когда в одной сделке завязано слишком много денег. Но венчурные инвесторы также часто делятся сделками. Почему?

Отчасти я думаю, что это артефакт правила, которое я цитировал ранее: после трафика венчурных инвесторов больше всего волнует мнение других венчурных инвесторов. Сделка, в которой заинтересованы несколько венчурных фондов, имеет больше шансов на закрытие, поэтому среди сделок, которые закрываются, больше тех, в которых участвуют несколько инвесторов.

Есть одна рациональная причина, по которой в сделке должны участвовать несколько венчурных инвесторов: Любой инвестор, который вкладывает средства совместно с вами, - это на одного инвестора меньше, который может финансировать конкурента. Очевидно, что Kleiner и Sequoia не понравилось разделение сделки с Google, но, по крайней мере, с точки зрения каждого из них, это имело то преимущество, что, вероятно, не будет конкурента, финансируемого другим. Таким образом, разделение сделок имеет те же преимущества, что и путаница в отцовстве.

Но я думаю, что главная причина, по которой венчурные компании любят разделять сделки, - это страх выглядеть плохо. Если другая фирма разделит сделку, то в случае неудачи будет казаться, что это был разумный выбор - решение консенсуса, а не просто прихоть отдельного партнера.

16. Инвесторы вступают в сговор.

Инвестирование не подпадает под действие антимонопольного законодательства. По крайней мере, лучше бы это было не так, потому что инвесторы регулярно делают вещи, которые в противном случае были бы незаконными. Я лично знаю случаи, когда один инвестор отговаривал другого от конкурентного предложения, используя обещание разделить будущие сделки.

В принципе, все инвесторы борются за одни и те же сделки, но дух сотрудничества сильнее духа конкуренции. Причина, опять же, в том, что сделок очень много. Хотя у профессионального инвестора могут быть более близкие отношения с основателем, в которого он вкладывает деньги, чем с другими инвесторами, его отношения с основателем продлятся всего пару лет, в то время как его отношения с другими фирмами будут длиться всю его карьеру. В его отношениях с другими инвесторами на карту поставлено не так много, но их будет очень много. Профессиональные инвесторы постоянно торгуют небольшими услугами.

Еще одна причина, по которой инвесторы держатся вместе, - это сохранение власти инвесторов в целом. Поэтому на момент написания этой статьи вы не сможете привлечь инвесторов к аукциону для проведения раунда серии А. Они скорее потеряют сделку, чем создадут прецедент, когда венчурные инвесторы будут конкурировать друг с другом. Возможно, эффективный рынок финансирования стартапов появится в отдаленном будущем; все движется в этом направлении, но сейчас его точно нет.

17. Крупные инвесторы заботятся о своем портфеле, а не об отдельной компании.

Причина, по которой стартапы работают так хорошо, заключается в том, что каждый, кто обладает властью, также обладает собственным капиталом. Каждый из них может преуспеть только в том случае, если преуспеют все. Это заставляет всех естественно тянуться в одном направлении, не считая разногласий по поводу тактики.

Проблема в том, что у более крупных инвесторов не совсем такая же мотивация. Близкая, но не идентичная. Им не нужен успех конкретного стартапа, как основателям, им нужен успех всего портфеля в целом. Поэтому в пограничных случаях рациональным для них будет пожертвовать бесперспективными стартапами.

Крупные инвесторы обычно делят стартапы на три категории: успешные, провальные и "живые мертвецы" - компании, которые работают, но в ближайшем будущем их вряд ли купят или они выйдут на биржу. Для основателей "живые мертвецы" звучит жестко. Эти компании, возможно, далеки от провала по обычным стандартам. Но с точки зрения венчурного инвестора они вполне могут быть таковыми, и они отнимают не меньше времени и внимания, чем успешные. Поэтому, если у такой компании есть две возможные стратегии: консервативная, которая, скорее всего, в итоге сработает, или рискованная, которая в течение короткого времени либо принесет гигантский успех, либо погубит компанию, венчурные инвесторы будут настаивать на варианте "погубить или вылечить". Для них компания уже списана. Лучше как можно скорее принять решение, в том или ином виде.

Если стартап попадает в серьезные проблемы, вместо того чтобы пытаться спасти его, венчурные инвесторы могут просто продать его по низкой цене другой компании из своего портфеля. Филип Гринспун в книге "Основатели на работе" рассказал, что венчурные инвесторы Ars Digita так с ними и поступили.

18. Инвесторы имеют отличный от основателей профиль риска.

Большинство людей предпочтут 100%-ный шанс получить $1 млн, чем 20%-ный шанс получить $10 млн. Инвесторы достаточно богаты, чтобы быть рациональными и предпочесть последнее. Поэтому они всегда будут поощрять учредителей продолжать бросать кости. Если дела компании идут хорошо, инвесторы будут стремиться к тому, чтобы основатели отклоняли большинство предложений о приобретении. И действительно, большинство стартапов, отклонивших предложения о приобретении, в конечном итоге работают лучше. Но основателям все равно не по себе, потому что в итоге они могут остаться ни с чем. Когда кто-то предлагает купить вас по цене, при которой ваши акции стоят 5 миллионов долларов, отказ равносилен тому, что вы имеете 5 миллионов долларов и ставите все на одно вращение колеса рулетки.

Инвесторы скажут вам, что компания стоит больше. И они могут быть правы. Но это не значит, что продавать нельзя. Любой финансовый консультант, вложивший все активы своего клиента в акции одной частной компании, скорее всего, лишился бы за это лицензии.

Все больше и больше инвесторов позволяют основателям частично обналичивать средства. Это должно исправить проблему. У большинства основателей настолько низкие стандарты, что они будут чувствовать себя богатыми и с суммой, которая не кажется инвесторам огромной. Но этот обычай распространяется слишком медленно, потому что венчурные инвесторы боятся показаться безответственными. Никто не хочет быть первым венчурным инвестором, который даст кому-то деньги "на хрен", а потом действительно получит ответ "на хрен". Но пока этого не происходит, мы знаем, что венчурные компании слишком консервативны.

19. Инвесторы сильно различаются.

Когда я был основателем, я думал, что все венчурные инвесторы одинаковы. И на самом деле они все выглядят одинаково. Они все те, кого хакеры называют "костюмами". Но с тех пор, как я стал больше общаться с венчурными инвесторами, я понял, что некоторые костюмы умнее других.

Они также занимаются бизнесом, в котором победители имеют тенденцию продолжать выигрывать, а проигравшие - продолжать проигрывать. Когда венчурная фирма добилась успеха в прошлом, все хотят получить финансирование от них, поэтому они получают все новые сделки. Самоусиливающаяся природа рынка венчурного финансирования означает, что десять ведущих фирм живут в совершенно ином мире, чем, скажем, сотая. Помимо того, что они умнее, они, как правило, более спокойны и благонадежны; им не нужно делать сомнительные вещи, чтобы получить преимущество, и они не хотят этого делать, потому что им нужно защищать свой бренд.

Есть только два типа венчурных компаний, у которых вы хотите взять деньги, если у вас есть возможность выбирать: венчурные компании "высшего эшелона", то есть около 20 лучших фирм или около того, плюс несколько новых, которые не входят в топ-20 только потому, что не просуществовали достаточно долго.

Если вы хакер, то особенно важно привлечь деньги у ведущей фирмы, потому что они более уверены в себе. Это означает, что они с меньшей вероятностью припишут вам бизнесмена в качестве генерального директора, как это делали венчурные компании в 90-е годы. Если вы кажетесь умным и хотите этим заниматься, они позволят вам управлять компанией.

20. Инвесторы не понимают, сколько стоит привлечение денег от них.

Привлечение денег отнимает много времени именно в тот момент, когда стартапы меньше всего могут себе это позволить. Нередко на закрытие раунда финансирования уходит пять-шесть месяцев. Шесть недель - это быстро. И привлечение денег - это не просто что-то, что можно оставить в качестве фонового процесса. Когда вы собираете деньги, это неизбежно становится основным направлением деятельности компании. Это означает, что создание продукта не является таковым.

Предположим, что компания из Y Combinator начинает общаться с венчурными инвесторами после демонстрационного дня и успешно привлекает у них деньги, закрывая сделку через сравнительно короткие 8 недель. Поскольку демо-день наступает через 10 недель, компании уже 18 недель. Привлечение денег, а не работа над продуктом, было основным направлением компании на протяжении 44% ее существования. И заметьте, это пример, когда все сложилось удачно.

Когда стартап возвращается к работе над продуктом после того, как раунд финансирования наконец-то закрыт, это похоже на возвращение к работе после многомесячной болезни. Они потеряли большую часть своего импульса.

Инвесторы даже не представляют, какой ущерб они наносят компаниям, в которые вкладывают деньги, затягивая процесс. Но компании представляют. Поэтому здесь есть большая возможность для нового вида венчурного фонда, который инвестирует меньшие суммы по более низким оценкам, но обещает либо закрыть, либо отказать очень быстро. Если бы такая фирма существовала, я бы рекомендовал ее стартапам в первую очередь, а не любую другую, какой бы престижной она ни была. Стартапы живут за счет скорости и импульса.

21. Инвесторы не любят говорить "нет".

Причина, по которой сделки по финансированию закрываются так долго, заключается главным образом в том, что инвесторы не могут принять решение. Венчурные фонды - это не крупные компании, они могут заключить сделку за 24 часа, если им это нужно. Но обычно они позволяют первоначальным встречам растягиваться на пару недель. Причина - алгоритм отбора, о котором я говорил ранее. Большинство из них не пытаются предсказать, выиграет ли стартап, а стараются быстро заметить, что он уже выигрывает. Им важно, что думает о вас рынок и что думают о вас другие венчурные инвесторы, а они не могут судить об этом только на основании встречи с вами.

Поскольку они инвестируют в вещи, которые (а) быстро меняются и (б) им непонятны, многие инвесторы отвергнут вас таким образом, что впоследствии можно будет утверждать, что это был не отказ. Если вы не знаете этот мир, вы можете даже не понять, что вам отказали. Вот как венчурный инвестор говорит "нет":

1. Нам очень нравится ваш проект, и мы хотим поддерживать с вами тесную связь по мере его дальнейшего развития.

В переводе на более понятный язык это означает: Мы не будем инвестировать в вас, но мы можем передумать, если покажется, что вы взлетаете. Иногда они более откровенны и прямо говорят, что им нужно "увидеть какую-то динамику". Они будут инвестировать в вас, если у вас начнет появляться много пользователей. Но так же поступит любой венчурный инвестор. Таким образом, все, что они говорят, это то, что вы все еще находитесь в квадрате 1.

Вот тест, позволяющий определить, был ли ответ венчурного инвестора "да" или "нет". Посмотрите на свои руки. Вы держите лист с условиями?

22. Вам нужны инвесторы.

Некоторые основатели говорят: "Кому нужны инвесторы?". Эмпирически ответ выглядит так: всем, кто хочет добиться успеха. Практически каждый успешный стартап в какой-то момент получает внешние инвестиции.

Почему? Люди, которые думают, что им не нужны инвесторы, забывают, что у них будут конкуренты. Вопрос не в том, нужны ли вам внешние инвестиции, а в том, могут ли они вообще вам помочь. Если ответ положительный, и вы не принимаете инвестиции, то конкуренты, которые их принимают, будут иметь перед вами преимущество. А в мире стартапов небольшое преимущество может превратиться в большое.

Майк Мориц знаменито сказал, что он инвестировал в Yahoo, потому что думал, что у них есть преимущество перед конкурентами на несколько недель. Возможно, это не имело такого большого значения, как он думал, потому что через три года появился Google и надрал задницу Yahoo. Но в его словах есть смысл. Иногда небольшая зацепка может перерасти в половину двоичного выбора "да".

Возможно, по мере удешевления процесса создания стартапа станет возможным добиться успеха на конкурентном рынке без внешнего финансирования. Безусловно, привлечение денег сопряжено с определенными издержками. Но на данный момент эмпирические данные говорят о том, что это чистый выигрыш.

23. Инвесторам нравится, когда вы в них не нуждаетесь.

Многие основатели обращаются к инвесторам так, как будто им нужно их разрешение на создание компании - как будто это все равно что поступить в колледж. Но для создания большинства компаний инвесторы не нужны; они просто облегчают процесс.

И на самом деле, инвесторы предпочитают, чтобы вы в них не нуждались. Сознательно и бессознательно их привлекает тот стартап, который обращается к ним со словами: "Поезд отходит от станции; вы входите или выходите?", а не тот, который говорит: "Пожалуйста, не могли бы мы получить немного денег на создание компании?".

Большинство инвесторов - "низы" в том смысле, что больше всего им нравятся те стартапы, которые с ними грубы. Когда Google всучил Kleiner и Sequoia предварительную оценку в 75 миллионов долларов, их реакцией, вероятно, было: "Ай! Это так приятно". И они были правы, не так ли? Эта сделка, вероятно, принесла им больше, чем любая другая, которую они заключали.

Дело в том, что венчурные инвесторы очень хорошо разбираются в людях. Поэтому не пытайтесь вести себя с ними жестко, если только вы действительно не следующий Google, иначе они просекут вас за секунду. Вместо того чтобы вести себя жестко, большинство стартапов должны просто всегда иметь запасной план. Всегда есть альтернативный план, как начать работу, если инвестор откажется. Наличие такого плана - лучшая страховка от его необходимости.

Поэтому не стоит начинать дорогостоящий стартап, потому что тогда вы окажетесь во власти инвесторов. Если вы в конечном итоге хотите сделать что-то, что будет стоить дорого, начните с более дешевого подмножества этого, и расширяйте свои амбиции, когда и если вы соберете больше денег.

По-видимому, наиболее вероятные животные, которые останутся в живых после ядерной войны, - это тараканы, потому что их так трудно убить. Именно такими вы хотите быть на начальном этапе стартапа. Вместо красивого, но хрупкого цветка, стебель которого должен находиться в пластиковой трубке, чтобы поддерживать себя, лучше быть маленьким, уродливым и неразрушимым.

Примечания

[1] Возможно, я недооцениваю венчурных инвесторов. Они могут играть некоторую закулисную роль в IPO, которые в конечном итоге нужны, если вы хотите создать силиконовую долину.

[2] У некоторых венчурных компаний есть адрес электронной почты, на который можно отправить свой бизнес-план, но число стартапов, получивших финансирование таким образом, практически равно нулю. Вас всегда должны представлять лично, причем партнеру, а не помощнику.

[3] Несколько человек сказали нам, что самым ценным в школе стартапов было то, что они увидели известных основателей стартапов и поняли, что они были обычными парнями. Хотя мы рады предоставить эту услугу, обычно мы не так представляем стартап-школу потенциальным докладчикам.

[4] Вообще-то мне кажется, что это похоже на венчурного инвестора, у которого возникли угрызения совести покупателя, а затем он воспользовался формальностью, чтобы выйти из сделки. Но показательно, что это даже показалось правдоподобным оправданием.

Комментарий к этому эссе.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

What I've Learned from Hacker News

Оригинал Перевод

Февраль 2009

Hacker News исполнилось два года на прошлой неделе. Изначально предполагалось, что это будет параллельный проект — приложение для оттачивания Arc и место обмена новостями между нынешними и будущими основателями Y Combinator. Он становился больше и требовал больше времени, чем я ожидал, но я не сожалею об этом, потому что я многому научился работая над этим проектом.

Рост

Когда мы запустили проект в феврале 2007 года, в будние дни трафик составлял около 1600 ежедневных уникальных посетителей. С тех пор он увеличился до 22000. Этот темп роста немного выше, чем хотелось бы. Я бы хотел, чтобы сайт развивался, потому что если сайт не растет хотя бы медленно, то он, вероятно, уже мертв. Но я не хотел бы, чтобы он достиг роста Digg или Reddit — в основном потому что это ослабит характер сайта, но также потому что я не хочу тратить все свое время работая над масштабированием.

У меня уже достаточно проблем с этим. Помню, изначальной мотивацией для HN было испытание нового языка программирования и более того испытание того языка, который ориентирован на эксперименты с дизайном языка, а не его производительностью. Каждый раз, когда сайт становился медленным, я поддерживал себя, вспоминая знаменитую цитату Макилроя и Бентли

1. Ключ к эффективности в элегантности решений, а не в переборе всех возможных вариантов.

и искал проблемные места, которые я мог устранить минимумом кода. Я до сих пор в состоянии поддерживать сайт, в смысле сохранения прежней производительности, несмотря на 14-ти кратный рост. Не знаю, как буду справляться дальше, но вероятно, что-нибудь придумаю.

Это мое отношение к сайту в целом. Hacker News это эксперимент, эксперимент в новой области. Сайтам такого типа обычно всего несколько лет. Обсуждению в интернете как таковому всего несколько десятилетий.Поэтому мы, вероятно, обнаружили лишь малую часть того, что обнаружим в итоге.

Вот почему я так оптимистично настроен по отношению к HN. Когда технология настолько новая, существующие решения, как правило, ужасны, а значит можно сделать что-то гораздо лучше, что в свою очередь значит, что многие проблемы, которые кажутся неразрешимыми на самом деле таковыми не являются. В том числе, надеюсь, проблема, которая преследует многие сообщества: разрушение из-за роста.

Спад

Пользователи беспокоились об этом с тех пор как сайту было всего несколько месяцев. До сих пор эти опасения были напрасными, но так будет не всегда. Спад это сложная проблема. Но, вероятно, решаемая; это не значит, что открытые разговоры «всегда» были уничтожены ростом, когда «всегда» означает лишь 20 случаев.

Но важно помнить, что мы пытаемся решить новую проблему, потому что это означает, что мы должны пробовать что-то новое и большинство из этого, вероятно, не будет работать. Пару недель назад я пытался отобразить имена пользователей, имеющих наивысший средний счет комментариев, оранжевым цветом.[1] Это была ошибка. Внезапно культура, которая была более или менее единой, разделилась на имущих и неимущих. Я не осознавал насколько объединенной была культура пока не увидел её разделенной. Было больно на это смотреть.[2]

Поэтому оранжевые имена пользователей не вернутся. (Простите за это). Но будут и другие идеи, которые так же вероятно сломаются в будущем и те из них, которые будут работать, вероятно, будут казаться такими же сломанными как и те, что таковыми не являются.

Пожалуй, самое важное, что я узнал о спаде это то, что он измеряется скорее в поведении, чем в самих пользователях. Вы хотите скорее устранить плохое поведение нежели плохих людей.Поведение пользователей оказывается на удивление податливым. Если ты ждешь от людей, что они будут вести себя хорошо, они обычно так и делают; и наоборот.

Хотя, конечно, запрет плохого поведения зачастую устраняет плохих людей, потому что они чувствуют себя неприятно ограниченными в месте, где они должны вести себя хорошо. Такой способ избавления от них мягче и, вероятно, эффективнее, чем другие.

Довольно ясно теперь, что теория разбитых окон подходит и по отношению к общественным сайтам. Теория заключается в том, что малые проявления плохого поведения поощряют проявления еще более плохого поведения: жилой район с большим количеством граффити и сломанных окон становится тем районом, где зачастую происходят грабежи. Я жил в Нью-Йорке, когда Джулиани представил реформы, которые прославили эту теорию, и изменения были удивительными. И я был пользователем Reddit, когда произошло прямо противоположное, а изменения были такими же впечатляющими.

Я не критикую Стива и Алексис. То что случилось с Reddit не было последствием пренебрежения. С самого начала у них была политика цензурирования исключительно спама. К тому же у Reddit по сравнению с Hacker News были другие цели. Reddit были стартапом, а не сторонним проектом; их цель заключалась в том, чтобы расти как можно быстрее. Совместите быстрый рост и нулевую спонсорскую помощь и получите вседозволенность. Но я не думаю что они бы стали что либо делать по-другому, если бы им представилась возможность. Судя по трафику, Reddit гораздо более успешны, чем Hacker News.

Но то что произошло с Reddit, не обязательно случится с HN. Есть несколько локальных высших пределов. Могут быть места с полной вседозволенностью а есть места более осмысленные, так же как и в реальном мире; и люди будут вести себя по-разному в зависимости от места где они находятся, так же как и в реальном мире.

Я наблюдал это на практике. Я видел людей осуществлявших перекрестную рассылку в Reddit и Hacker News, которые не поленились записать две версии, обидное сообщение для Reddit и более сдержанную версию для HN.

Материалы

Существует два основных типа проблем, которые такой сайт как Hacker News должен избегать: плохие истории и плохие комментарии.И кажется, ущерб от плохих историй меньше. На данный момент истории, размещенные на главной странице, еще примерно такие же, как и те, что были размещены, когда HN еще только начинал свою деятельность.

Я когда-то думал, что мне придется обдумать решения, не позволяющие всякой бредятине появляться на главной странице, но до сих пор мне не приходилось этого делать. Я не предполагал, что главная страница будет оставаться такой замечательной и я до сих пор не совсем понимаю почему так происходит. Возможно только более осмысленные пользователи достаточно внимательны, чтобы предложить и лайкнуть ссылки, поэтому предельные затраты на одного рандомного пользователя стремятся к нулю. Или возможно главная страница защищает себя, размещая объявления о том какие предложения она ожидает.

Самое опасное для главной страницы это материал, который слишком просто пролайкать. Если кто-то доказывает новую теорему, читателю необходимо провести некоторую работу, чтобы решить стоит ли это лайкать.Забавный мультфильм занимает на это меньше времени. Громкие слова с не менее кричащими заголовками получают нули, потому что люди лайкают их, даже не читая.

Это то, что я называю Ложным Принципом: пользователь выбирает новый сайт, ссылки которого легче всего поддаются суждению, если вы не примете конкретные меры для предотвращения этого.

У Hacker News два вида защиты от чепухи. Самые распространенные типы сведений не имеющих никакой ценности забанены как оффтоп. Фотографии котят, обличительные речи политиков и прочее находятся под особым запретом. Это отсеивает большую часть ненужной ерунды, но не всю. Некоторые ссылки являются и чепухой, в том плане, что они очень короткие, и в то же время актуальным материалом.

Нет единого решения для этого. Если ссылка является просто напросто пустой демагогией, редакторы иногда уничтожают её, даже несмотря на то, что она актуальна в теме хакерства, потому что она не является актуальной согласно реальному стандарту, который подразумевает, что статья должна возбуждать интеллектуальное любопытство. Если посты на сайте именно этого типа, то я иногда баню их, а значит весь новый материал по этому URL будет автоматически уничтожен. Если у поста заголовок содержит ссылку-наживку, то редакторы иногда перефразируют его, чтобы он стал более фактическим. Это особенно необходимо для ссылок с кричащими заголовками, потому что в противном случае они становятся скрытыми “проголосуй, если веришь в это и это” постами, а это наиболее ярко выраженная форма никому ненужной ерунды.

Техника борьбы с такими ссылками должна развиваться, так как сами ссылки развиваются. Существование агрегаторов уже повлияло на то, что они объединили. Сейчас писатели сознательно пишут то, что поднимет трафик за счет агрегаторов — иногда довольно специфичные вещи.(Нет, ирония этого высказывания мной не потеряна). Есть более зловещие мутации как линкджэкинг — публикация пересказа чьей-то статьи и выдача его вместо оригинала. Подобное может получить много лайков, так как в нем остается много хорошего, что есть в первоначальной статье; на самом деле чем больше пересказ похож на плагиат, тем больше хорошей информации в статье сохраняется. [3]

Я думаю важно, чтобы сайт, который отвергает предложения обеспечивал пользователей способом увидеть, что было отвергнуто, если они этого хотят. Это заставляет редакторов быть честными и, что не менее важно, позволяет пользователям чувствовать себя более уверенно, так как они узнают, если редакторы будут лукавить. Пользователи HN могут сделать это щелкнув на поле showdead в своем профиле (“покажите мертвых”, если дословно). [4]

Комментарии

Плохие комментарии кажутся более серьезной проблемой нежели плохие предложения. В то время как качество ссылок на главной странице не сильно изменилось, качество среднестатистического комментария в каком-то роде ухудшилось.

Есть два основных вида испорченности комментариев: грубость и глупость.Между этими двумя характеристиками много пересечений — грубые комментарии вероятно так же глупые — но стратегии борьбы с ними разные. Грубость легче контролировать. Ты можешь установить правила, говорящие, что пользователь не должен быть грубым и если вы заставите их вести себя хорошо, то держать грубость под контролем вполне возможно.

Держать под контролем глупость сложнее, возможно потому что глупость не так легко отличить. Грубые люди зачастую знают, что они грубые, в то время как многие глупые люди не осознают, что они глупые.

Самая опасная форма глупого комментария это не длинное, но ошибочное утверждение, а тупая шутка. Длинные, но ошибочные утверждения встречаются крайне редко. Существует сильная корреляция между качеством комментария и его длиной; если вы хотите сравнить качество комментариев на общественных сайтах, средняя длина комментария будет хорошим показателем. Вероятно, причиной является человеческая натура, а не что-то конкретное для обсуждения темы. Наверное, глупость просто чаще принимает форму наличия нескольких идей, нежели неправильных идей.

Вне зависимости от причины глупые комментарии обычно короткие. А так как трудно написать короткий комментарий, который отличается от количества информации, которую он передает, люди стараются выделиться, пытаясь быть смешными. Наиболее соблазнительный формат глупых комментариев это якобы остроумные оскорбления, вероятно потому что оскорбления это самая легкая форма юмора. [5] Поэтому одним из преимуществ запрета грубости является то, что он тоже ликвидирует подобные комментарии.

Плохие комментарии подобны кудзу: они стремительно берут вверх. Комментарии имеют гораздо больший эффект на другие комментарии нежели предложения на новые материалы. Если кто-то предлагает отстойную статью, другие статьи не становятся от этого неудачными. Но если кто-то публикует тупой комментарий в обсуждении, это влечет за собой тонну таких же комментариев в этой области. Люди отвечают на тупые шутки тупыми шутками.

Возможно, решение заключается в добавлении задержки перед тем как люди могут ответить на комментарий, и продолжительность задержки должна быть обратно пропорциональна предположительному качеству комментария. Тогда глупых обсуждения станет меньше. [6]

Люди

Я заметил, что большинство методов, которые я описал, консервативны: они нацелены на сохранение характера сайта, а не на его усовершенствовании. Я не думаю, что я предвзято отношусь к проблеме. Это связано с формой проблемы. Hacker News посчастливилось удачно начать, так что в данном случае это буквально вопрос сохранения.Но я думаю, этот принцип применим к сайтам различного происхождения.

Хорошие вещи в общественных сайтах приходят скорее от людей нежели от технологий; техника обычно вступает в игру, когда нужно предотвратить появление плохих вещей. Технологии, безусловно, могут расширить обсуждение. Вложенные комментарии, например. Но я бы предпочел пользоваться сайтом с примитивными функциями и умными, приятными пользователями, чем навороченным сайтом, которым пользуются только идиоты и тролли.

Самое главное, что должен делать общественный сайт это привлекать людей, которых он хочет видеть в качестве своих пользователей. Сайт, который старается быть настолько большим насколько это возможно пытается привлечь всех. Но сайт направленный на определенный вид пользователей должен привлекать только их — и, что не менее важно, отталкивать всех остальных. Я сознательно пытался это сделать с HN. Графический дизайн сайта настолько простой насколько это возможно и правила сайта препятствуют появлению драматических заголовков. Цель состоит в том, чтобы человек, появившийся на HN впервые, был заинтересован идеями, высказывающимися здесь.

Недостатком создания сайта нацеленного только на определенный вид пользователей является то, что для этих пользователей он может быть слишком привлекательным. Я прекрасно знаю насколько Hacker News может быть вызывающим зависимость. Для меня, как и для многих пользователей, это некая виртуальная городская площадь. Когда я хочу отдохнуть от работы, я иду на площадь, так же как я мог бы, например, пройтись по скверу Гарварда или Университетскому проспекту в физическом мире. [7] Но площадь в сети более опасна чем реальная. Если я провел полдня слоняясь по Университетскому проспекту, я это замечу. Я должен пройти милю, чтобы добраться туда, и, посещение кафе отличается от работы. Но посещение онлайн форума требует от вас всего один клик и внешне очень похоже на работу. Может вы и тратите свое время, но вы не прохлаждаетесь. Кто-то в интернете неправ и вы устраняете проблему.

Hacker News определенно полезный сайт. Я многому научился из того, что я прочитал на HN. Я написал несколько эссе, которые начинались как комментарии здесь. Я бы не хотел, чтобы сайт исчез. Но я хочу быть уверенным, что это не сетевая зависимость от продуктивности. Какой бы ужасной катастрофой было бы завлечь тысячи умных людей на сайт, чтобы они просто впустую потратили свое время. Хотелось бы мне быть на 100% уверенным, что это не описание HN.

Мне кажется зависимость от игр и социальных приложений по-прежнему в основном является нерешенной проблемой. Ситуация такая же как с крэком в 1980-ых: мы изобрели ужасные новые вещи, вызывающие привыкание и мы еще не усовершенствовали способы защиты от них. Мы усовершенствуем в итоге и это одна из тех проблем, на которых я хочу сосредоточиться в ближайшем будущем.

Примечания

[1] Я пытался ранжировать пользователей и по среднестатистическому и по среднему количеству комментариев и среднестатистический (высокий балл отбрасываем) кажется более точным показателем высокого качества. Хотя среднее количество комментариев может оказаться более точным показателем плохих комментариев.

[2] Еще одна вещь, которую я узнал из этого эксперимента, это то, что если ты собираешься различать людей, то убедись, что ты делаешь это правильно. Это тот вид проблемы, где быстрое создание прототипов не работает. В самом деле, разумным честным аргументом является тот факт, что различать разные типы людей возможно не лучшая идея. Причина не в том, что все люди одинаковые, а в том, что плохо ошибиться и трудно не допустить ошибку.

[3] Когда я замечаю грубые линкджэйкинговые посты я замещаю URL-адрес тем, что было скопировано. Сайты, которые часто используют линкджэйкинг, банят.

[4] Digg печально известен своим отсутствием четкой идентификации личности. Корень проблемы не в том, что ребята, владеющие Digg, особо скрытные, а в том, что они используют неверный алгоритм для генерации своей главной страницы. Вместо того, чтобы раздуваться с вершины в процессе получения большего количества голосов как Reddit, истории начинаются вверху страницы и сталкиваются вниз новыми поступлениями.

Причина этого различия заключается в том, что Digg заимствован от Slashdot, в то время как Reddit заимствован от Delicious/popular. Digg это Slashdot с голосованием вместо редакторов и Reddit это Delicious/popular с голосованием вместо закладок. (Вы все еще можете увидеть остатки их происхождения в графическом оформлении.)

Алгоритм Digg очень чувствителен к играм, потому что любая история, которая попадает на главную страницу это новая история. Что в свою очередь заставляет Digg применять крайние контрмеры. Многие стартапы имеют какой-то секрет касательно того к каким уловкам им пришлось прибегнуть в ранние дни, и я подозреваю, что у Digg секрет заключается в том, что лучшие истории по факту выбираются редакторами.

[5] Диалог между Beavis и Butthead был основан в основном на этом и когда я читаю комментарии на реально плохих сайтах я могу слышать их голоса.

[6] Я подозреваю, что большинство методов борьбы с глупыми комментариями до сих пор не обнаружено. Xkcd реализовал самый умный метод на своем IRC канале: не позволяй делать одно и то же дважды. Как только кто-то сказал “провал”, не позволяй ему произнести это снова. Это позволит наказывать короткие комментарии в особенности, потому что у них меньше возможностей избежать повторений.

Еще одна многообещающая идея это глупый фильтр, который является вероятностным спам-фильтром, но обученном на базе конструкций глупых и нормальных комментариев.

Возможно необязательно уничтожать плохие комментарии, чтобы избавиться от проблемы.Комментарии в нижней части длинного обсуждения можно редко увидеть, поэтому вполне достаточно включить прогнозирование качества в алгоритм сортировки комментариев.

[7] Что делает большинство пригородов такими деморализующими там это отсутствие центра, по которому можно погулять.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Holding a Program in One's Head

Оригинал Перевод

Август 2007

Хороший программист, работающий над собственным проектом, может удерживать его целиком в голове так, как удерживает математик уравнение, которое решает. Математики не решают задачи на листке бумаги, так, как этому учат детей в школе. Вместо этого большинство операций они производят в уме, создавая некий образ в голове, примерно как мы можем мысленно представить образ дома, в котором провели детство. С программированием все точно так же. Вы можете создать некий образ всего текущего проекта в голове и рассмотреть его тщательно со всех сторон.

Это чаще всего бывает востребовано на начальном этапе, когда одной из важнейших вещей является возможность поменять то, что ты делаешь. Не просто решить задачу другим способом, а поменять саму ее суть.

Но уместить целую программу в голове не так то просто. Если по какой-либо причине вы не обращались к коду несколько месяцев, может потребоваться до нескольких дней, чтобы опять в него вникнуть. Даже когда вы активно работаете над программой, для настройки собственного сознания на работу над текущей задачей может потребоваться до получаса каждое утро. И это лишь в лучшем случае. Типичные программисты, работающие в офисных условиях, не могут справиться с этим и до самого окончания рабочего дня. Говоря другим языком, типичный офисный программист никогда не понимает целиком задачи, которую ему приходится решать.

Даже лучшие программисты порою не имеют цельного представления программы в своей голове. Если вам кажется, что последнее относится и к вам, то ниже предлагаются способы решения этой проблемы:

1. Как можно меньше отвлекайтесь. Отвлечение внимания может сыграть плохую роль в работе людей множества профессий, но особенно это явно для программистов, которые часто работают с количеством деталей, которые приходится помнить, превышающим все мыслимые и немыслимые пределы.

Последствия от переключения внимания на постороннюю задачу зависят не столько от его продолжительности, сколько от степени отвлечения внимания этой задачей. Так, например, программист может выйти из офиса, перекусить бутербродом сидя на лавочке, ни на минуту не отвлекаясь в это время от программы, над которой работает.

Особенно вредными могут быть незапланнированные ситуации, которые отнимают гораздо больше внимания, чем запланированные, перед которыми программист обычно и не начинает никаких серьезных задач.

2. Работайте запоем. Т.к. каждый раз перед началом работы необходимо втянуться в текущую задачу, очевидным решением по минимизации ненужных затрат является долгая работа без значительных перерывов. Разумеется, бесконечно работать невозможно, и в один момент вы поймете, что окнчательно «отупели» от работы. Быстрота наступления такого состояния зависит исключительно от особенностей конкретного человека. Я слышал о людях, которые работали по 36 часов подряд, дни напролет. Мой максимум это 18 часов, но наиболее комфортно я себя чувствую при работе не более 12 часов подряд.

Оптимальный вариант это не тот, который максимально допускают ваши физические и, пожалуй, психические способности. Иногда, когда вы делаете перерыв в работе, а затем возвращаетесь, к вам приходят неожиданные решения, выработанные вашим мозгом пока ваши мысли, казалось бы, были далеки от программного кода.

3. Пишите на лаконичных языках. Мощные языки программирования делают ваши программы короче. Программисты думают о программах, по крайней мере частично, на том языке, на котором их пишут. Чем лаконичней язык, тем короче программа, и тем легче восстановить в своей памяти ее образ.

Вы можете достигнуть еще большего эффекта используя восходящий стиль программирования, когда вы пишете программы состоящие из абстрактных слоев, нижние из которых создают базу и программную оболочку для верхних. Если вы будете делать это правильно, вам достаточно будет хранить в своей памяти лишь самый верхний слой.

4. Постоянно переписывайте программы. Переписывая код, вы зачастую улучшаете архитектуру приложения. Даже если и нет, в этом есть преимущество: чтобы переписать программу заново, необходимо полностью понимать ее суть. Так вы сможете воссоздать более точную картину программы у себя в голове.

5. Пишите код, который удобно читать вам. Все программисты знают как хорошо писать код, который будет легко читать. Но вы сами являетесь наиболее важным читателем своего кода. Особенно в начале проекта; создание прототипа будущего приложения это ваш диалог с самим собой. Когда вы пишете сами для себя, перед вами стоят совершенно иные приоритеты. Когда вы пишете для других, ваш код может размазываться на множество строк для лучшей читабельности. Когда же вы пишете код для того, чтобы его можно было легко восстановить в памяти, вы скорее предпочтете краткость.

6. Работайте маленькими группами. Когда вы представляете программу в своем воображении, вы уделяете основное внимание собственноручно написанному коду, части же, написанные другими людьми, вы понимаете не настолько хорошо и не можете так живо представить их. Таким образом, чем меньше программистов работают над проектом, тем целостнее вы способны представить его образ. Если вы работаете над ним в одиночку, вы способны на все.

7. Не допускайте редактирование одного и того же кода несколькими людьми. Как я уже сказал, вы никогда не сможете понять чужой код так же хорошо как собственный. Не имеет значения как тщательно вы его прочитали, вы всего лишь прочитали его — не написали. Таким обазом, если участок кода написан несколькими людьми, то ни один из них не имеет полного и цельного его представления.

И безусловно, вы не сможете что-то кардинально поменять в нем. Не потому что вам нужно для этого разрешение, а потому что вы просто не можете представить себе этого. Реорганизация кода, написанного несколькими людьми это как реорганизация законов мироздания. Реорганизация собственного кода, это просто другая интерпретация неоднозначного образа программы, находящегося в вашей голове.

Если вам необходимо несколько людей для разработки одного проекта, разделите его на части и выделите по одной каждому программисту.

8. Начинайте с малого. Чем более досконально вы изучаете программу, тем легче вам создать ее мысленный образ. Вы можете представлять отдельные части готовой программы как черные коробки выполняющие свои функции не вдаваясь в детали реализации до тех пор, пока не будете к этому готовы. Когда же вы начинаете новый проект, вам просто необходимо удерживать его в голове полностью. Если вы начнете со слишком сложной и объемной задачи, вы, вероятно, никогда не сможете охватить ее целиком. Если перед вами стоит подобная задача, начните не с ее формального описания, а с написания прототипа, который решает одну из ее подзадач. Каковы бы ни были преимущества планирования, они зачастую не так значительны по сравнению с преимуществами, которые вы получаете от возможности держать весь проект у себя в голове.

Удивительно как часто программисты придерживаются всех восьми пунктов даже не подозревая об их существовании. Когда у кого-то появляется идея, ему приходится заниматься ею вне рабочего времени, так как она не имеет официальной поддержки руководства. Это приводит к более продуктивной работе в виду отсутствия отвлекающих факторов. Ведомый вперед чистым энтузиазмом программист работает ночи напролет. Т.к. его проект носит исключительно экпериментальный характер, он пишет код не на языках, являющихя корпоративным стандартом, а на лаконичных скриптовых языках. Он полностью переписывает программу заново, что не получило бы одобрения вышестоящих людей, будь это официальной разработкой. Но в данном случае это личный проект, и он хочет сделать его идеально. Учитывая, что никто кроме него не увидит код, он пишет его как можно более сжато и кратко, так, чтобы было легче взяться за него после перерыва. Проектом занято лишь небольшое кол-во людей, даже если он пишет его и не один, т.к. изменения кода происходят так быстро, что нет возможности подключать к проекту кого-то еще. И наконец, он начинает с малого, потому что его задумка изначально действительно была небольшой и скромной.

Еще более удивительным является число официальных проектов, которые каким-то образом умудряются нарушать все восемь «правил». И в самом деле, если вы взглянете на методы разработки программного обеспечения в большинстве организаций, то увидите что они как будто бы нарочно делают все неправильно. В некотором роде так и есть. Одной из отличительных черт организаций является восприятие людей как взаимозаменяемых частей общего механизма. Это работает хорошо для задач, допускающих распараллеливание задач между участниками, таких, например, как война. Во всей истории нет ни одного упоминания случая, когда хорошо организованная армия натренированных наемников уступала бы армии, состоящей из самостоятельных воинов, насколько бы доблесными они ни были. Но мыслительный процесс не очень то можно распределить между людьми. А что такое программирование, если не мыслительный процесс.

Не совсем верно утверждение, что организации отрицают возможность быть зависимыми от одного гениального сотрудника. Просто в нашем сегодняшнем понимании, организации по определению должны не допускать этого.

Возможно, нам стоит дать определение новому типу организаций, которые бы использовали совместную деятельность отдельных сотрудников без необходимости для них быть взаимозаменяемыми. В некоторой степени рынок можно назвать подобного рода организацией, хотя более удачным описанием было бы описание рынка как вырожденного случая, того, что получается само собой, когда организация неуместна.

Может быть нам стоит выбрать некий обходной путь и сделать так, чтобы программисты работали отлично от других сотрудников. Вероятно для больших компаний оптимальным решением будет не производить идеи самостоятельно, а закупать их у других. Несмотря на то, какое из решений будет уместно в каждом конкретном случае, необходимо сначала осознать существование проблемы. В самой фразе «компания разработки ПО» заключено противоречие. Слова как будто отталкиваются друг от друга в противоположных направлениях. Любой хороший программист будет чувствовать себя в чужой тарелке, находясь в большой организации, т.к. организации придуманы такими, чтобы недопускать того, чего программист больше всего жаждет.

Хороший программист так или иначе справляется со множеством задач. Однако во многих случаях для этого ему приходится чуть ли не организовывать восстание против собственной компании. Такое поведение обусловлено самими требованиями к его работе. Программисты с головой уходят в программирование, забывая о других своих обязанностях, бросаются писать код, не описав его спецфикаций, переписывают уже работающий код не потому что безответственны. Они предпочитают работать в одиночку и гневаются на здоровающиеся головы коллег, периодически показывающиеся из дверного проема, не потому что не дружелюбны или замкнуты. Этот кажущийся совершенно случайным набор привычек в их поведении имеет единственную причину: необходимость держать в своей голове весь проект целиком.

Поможет или нет понимание этого большим компаниям, оно безусловно может помочь их конкурентам. Наиболее слабое место таких компаний в том, что они не позволяют программистам выполнять значимую работу. Если вы маленькая начинающая компания, то воспользовавшись этим вы можете составить им значительную конкуренцию. Просто учитывайте особенности задачи, которую мозг программиста должен брать на себя целиком.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Investor Herd Dynamics

Оригинал Перевод

Август 2013

Основным фактором, определяющем мнение большинства инвесторов о вас, является мнение других инвесторов. Что, конечно же, способствует экспоненциальному росту. Как только в вас захочет вложиться один инвестор, за ним тут же решится еще один, потом другие, и так далее.

Неопытные стартаперы иногда ошибочно полагают, что сущность привлечения инвестиций заключена как раз в этом эффекте. Услышав где-то про ажиотаж вокруг инвестирования в успешные стартапы, они заключают, что способность вызвать ажиотаж — признак успешности стартапа. На самом деле, эти явления коррелируют не так уж сильно. Многие «ажиотажные» стартапы в конечном итоге сгорают (причем в некоторых случаях — отчасти как раз из-за ажиотажа), а многие очень успешные стартапы пользовались у инвесторов первых раундов весьма умеренной популярностью.

Таким образом, эта статья не учит создавать ажиотаж, а лишь раскрывает механизмы его возникновения. В процессе привлечения инвестиций эти механизмы так или иначе срабатывают, что иногда приводит к неожиданным последствиям. Понимая их суть, вы сможете хотя бы избежать сюрпризов.

Первая причина роста благосклонности инвесторов лишь после привлечения других инвесторов, заключается в том, что вы просто стали привлекательнее для инвестирования. Успешное привлечение средств снижает риск неудачи. Мало того, оно оправдывает увеличение вашей оценочной стоимости для последующих инвесторов — хотя сами они этому вовсе не рады. Тот, кто вложился, когда у вас еще не было средств, нес большие риски и потому имеет право на большую прибыль. Кроме того, получив деньги, компания в буквальном смысле становится дороже. Когда привлечен первый миллион, компания становится как минимум на миллион долларов дороже — ведь это та же самая компания, только с миллионом на банковском счете. [1]

Тем не менее, будьте осторожны: более поздние инвесторы ненавидят, когда оценка компании растет, и потому не желают прислушиваться даже к этим очевиднейшим доводам. Увеличивайте оценку только для тех инвесторов, с которыми готовы распрощаться, поскольку кто-то из них ответит на такое предложение гневным отказом. [2]

Вторая причина, по которой инвесторы любят стартапы, уже нашедшие хоть какое-то финансирование, состоит в том, что основатели в этом случае обретают уверенность в себе — а мнение инвесторов о вашей компании опирается на их мнение о вас лично. Основатели часто удивляются: стоит им привлечь хоть какие-то средства, инвесторы тут же узнают об этом словно по волшебству. Хотя для получения такой информации и правда есть немало путей, главный индикатор — это как раз сами стартаперы. Инвесторы часто ничего не понимают в технологиях, зато они хорошо разбираются в людях. Когда привлечение средств идет успешно, инвесторы сразу чувствуют это по вашей возросшей уверенности. (Это тот случай, когда характерная для обычного стартапера неспособность скрывать свои эмоции идет ему на пользу.)

И все же — если начистоту — главная причина, по которой инвесторы добреют, как только привлечены первые средства, заключается в том, что они плохо разбираются в стартапах. Даже лучшим из инвесторов оценка стартапов дается нелегко, а уж посредственные с тем же успехом могли бы просто бросать монетку. Когда посредственный инвестор видит, что в вас готово вложиться множество людей, он думает, что на то есть причина. Так возникает явление, которое в Долине называют hot deal — когда интерес со стороны инвесторов сильнее, чем вы в состоянии переварить.

Мнение лучших инвесторов не столь сильно зависит от остальных. Таким людям незачем равняться на чужие мнения, ведь их суждения ценны сами по себе. Однако на практике на них оказывает косвенное воздействие тот факт, что заинтересованность других инвесторов устанавливает некий дедлайн. Это — четвёртая причина того, что наличие одного предложения приводит к появлению других. Существенно продвинувшись в заключении сделки с одним фондом, можно подтолкнуть к принятию решения другие фонды (часто даже вполне неплохие), ведь иначе они упустят сделку.

Впрочем, если вы не гениальный переговорщик (если не уверены на сто процентов, значит не гениальный), будьте очень осторожны в попытках приукрасить ситуацию, чтобы подтолкнуть хорошего инвестора к принятию решения. Стартаперы постоянно пробуют такой трюк, и инвесторы очень тонко это чувствуют. Даже чересчур тонко. Однако говоря правду, вы ничем не рискуете. Если вы далеко продвинулись в переговорах с инвестором Б, но предпочли бы взять деньги у инвестора А, вы можете рассказать А о происходящем. Тут нет никакой манипуляции. Вы ведь и правда в трудном положении, поскольку предпочли бы взять деньги у А, но не рискнете отклонить предложение Б, пока А не принял решения.

При этом не стоит сообщать А, кто такой Б. Представители венчурных фондов иногда спрашивают, с кем из других фондов вы ведете переговоры, но отвечать им ни в коем случае не стоит. Ангелу иногда можно рассказать о других ангелах, поскольку они чаще сотрудничают друг с другом. Если же об этом спрашивают в венчурном фонде, просто укажите своему собеседнику, что он сам хотел бы сохранить ваши переговоры в тайне от других — вот и вы чувствуете себя обязанным поступать так в отношении всех фондов, с которыми имеете дело. Если собеседник настаивает, скажите, что вы все же предпочли бы перестраховаться, поскольку не слишком опытны в привлечении инвестиций (так вы ничем не рискуете). [3]

Лишь малой доле стартапов доведется испытать ажиотажный интерес, большинству же (по крайней мере, поначалу) предстоит столкнуться с обратной стороной того же явления — когда стадо дружно пасется где-то в отдалении. Инвесторы очень подвержены влиянию других инвесторов, так что на старте вам в любом случае придется нелегко. Первая сделка всегда дается очень сложно, но не опускайте руки, ведь большая часть трудностей обусловлена именно этим внешним фактором. Договориться со вторым инвестором будет легче.

Примечания

[1] Бухгалтер сказал бы, что компания, которая привлекла миллион долларов, не стала богаче, если она получила их в виде конвертируемых долговых обязательств. На практике же, деньги, привлеченные в виде конвертируемых долговых обязательств, мало чем отличаются от денег привлеченных в виде вклада в уставной капитал.

[2] К удивлению многих стартаперов, инвесторы бывают весьма эмоциональны. Вернее, они любят возмущаться (мне кажется, возмущение — вообще основная эмоция инвесторов), причем заходят в этой любви так далеко, что иногда забывают о собственных интересах. Я знаю одного инвестора, который вложился в стартап по оценке в 15 миллионов долларов. До того он имел возможность инвестировать исходя из оценки в 5 миллионов, но отказался, поскольку его товарищ, вложивший средства чуть раньше, ухитрился сделать это по оценке в 3 миллиона.

[3] Если инвестор настойчиво добивается информации о переговорах с другими, то подумайте, нужен ли вам такой инвестор?

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Heresy

Оригинал Перевод

Апрель 2022

Одна из самых удивительных вещей, свидетелем которых я был в своей жизни, — это возрождение концепции “ереси”.

В своей превосходной биографии Ньютона Ричард Уэстфолл пишет о моменте, когда Ньютона избрали членом Тринити-колледжа:

1. «Получив поддержку, Ньютон мог полностью посвятить себя тому, что он выбрал. Чтобы остаться, ему нужно было только избежать трех непростительных грехов: преступлений, ереси и брака.»

В первый раз, когда я прочитал это в 1990-х годах, это звучало забавно средневеково. “Не вляпаться в ересь”. Но когда я перечитал этот текст 20 лет спустя, фраза прозвучала как описание современной ситуации на рабочих местах.

Количество мнений, за которые вас могут уволить, постоянно растет. Те, кто увольняет, не используют слово «ересь» как обоснование, но структурно они эквивалентны. В структурном отношении ересь имеет две отличительные особенности: (1) она имеет приоритет над вопросом об истинности или ложности и (2) она перевешивает все остальное, что сделал говорящий.

Например, когда кто-то называет утверждение «%%%-истским», он также неявно говорит, что это конец обсуждения. Сказав это, они не продолжают выяснять, верно это утверждение или нет. Использование таких меток является разговорным эквивалентом сигнализации об исключении. Это одна из причин, по которой они используются: чтобы закончить обсуждение.

Если вы обнаружите, что разговариваете с кем-то, кто часто использует эти ярлыки, возможно, стоит прямо спросить его, верят ли они, что детей выплескивают вместе с водой. Может ли утверждение быть %%%-истским для какого-либо значения %%%, а также истинным? Если ответ да, то они признаются в запрете правды. Это достаточно очевидно, и я думаю, что большинство ответит «нет». Но если они ответят «нет», легко показать, что они ошибаются и что на практике такие ярлыки применяются к утверждениям независимо от их истинности или ложности.

Самым ярким свидетельством этого является то, что то, считается ли высказывание %%%-истским, часто зависит от того, кто его сказал. Правда так не работает. Одно и то же утверждение не может быть истинным, когда его говорит один человек, но %%%-истским и, следовательно, ложным, когда это делает другой человек. [2]

Еще одна отличительная черта ересей по сравнению с обычными мнениями состоит в том, что их публичное выражение перевешивает все остальное, что сделал говорящий. В обычных вещах, таких как знание истории или музыкальный вкус, о вас судят по среднему значению ваших мнений. Ересь качественно иная. Это как бросить на весы кусок урана.

Когда-то (и до сих пор кое-где) наказанием за ересь была смерть. Вы могли бы вести образцово-добротную жизнь, но если бы вы публично усомнились, скажем, в божественности Христа, вы были бы сожжены. Сейчас в цивилизованных странах еретиков «сжигают» только в переносном смысле — выгоняют с работы (fired). Но структура ситуации та же: ересь перевешивает все остальное. Вы могли потратить последние десять лет, спасая детские жизни, но если вы выражаете определенное мнение, вас автоматически увольняют.

Это почти то же самое, как если бы вы совершили преступление. Как бы добродетельно вы ни жили, если вы совершите преступление, вы все равно должны понести наказание по закону. Прожитая прежде безупречная жизнь может смягчить наказание, но это не повлияет на то, виновны вы или нет.

Ересь — это мнение, озвучивание которого приравнивается к преступлению. Высказывание ереси может сформировать у некоторых людей ощущение, что вы не просто заблуждаетесь, но и должны быть наказаны за это. Их желание видеть вас наказанным за ересь часто сильнее, чем если бы вы совершили настоящее преступление. Есть много крайне левых, которые твердо верят в реинтеграцию преступников в общество (я и сам такой), но при этом считают, что любой человек, уличенный в ереси, никогда больше не должен заниматься трудовой деятельностью.

Есть некоторые виды ереси, мнения, за выражение которых вы будете наказаны. Но сейчас таких видов ереси гораздо больше, чем несколько десятилетий назад, и даже те, кто рад этому, должны согласиться, что это так.

Почему? Почему эта устаревшая религиозная концепция вернулась в светской форме? И почему именно сейчас?

Для волны нетерпимости нужны два ингредиента: нетерпимые люди и идеология, которая их направляет. Нетерпимые люди есть всегда. Они есть в каждом достаточно большом социуме. Вот почему волны нетерпимости могут возникать так внезапно; все, что им нужно, — это что-то, что их запустит.

Я уже писал эссе об агрессивных конвенциональных людях. Краткая версия такова: людей можно классифицировать по двум параметрам: (1) насколько они независимы или конвенциональны, и (2) насколько они агрессивны в этом отношении. Агрессивные конформисты занимаются принудительным насаждением ортодоксальных взглядов.

Обычно они заметны только на местном уровне. Это ворчливые, цензурные люди в группе — те, кто всегда первым жалуется, когда что-то нарушает существующие правила приличия. Но иногда, подобно векторному полю, элементы которого выравниваются, большое количество агрессивно настроенных людей объединяется за какой-то идеологией одновременно. Тогда они становятся гораздо большей проблемой, потому что в действие вступает динамика толпы, где энтузиазм каждого участника усиливается за счет энтузиазма остальных.

Самым известным случаем 20-го века была Культурная революция. Хотя Культурная революция была инициирована Мао, чтобы подорвать своих соперников, в остальном она была в основном низовым явлением. По сути, Мао сказал: Среди нас есть еретики. Выявите их и накажите. И это все, что нужно было услышать агрессивно настроенным людям. Они набросились на них с восторгом собак, гоняющихся за белками.

Чтобы объединить конвенционально мыслящих людей, идеология должна обладать многими чертами религии. В частности, она должна иметь строгие и произвольные правила, соблюдение которых может продемонстрировать ее приверженцам свою чистоту, и ее приверженцы должны верить, что тот, кто соблюдает эти правила, ipso facto морально выше того, кто их не соблюдает. [3]

В конце 1980-х годов в университетах США появилась новая идеология такого типа. В ней был очень сильный компонент моральной чистоты, и агрессивно настроенные конвенционалисты ухватились за нее с обычной для них готовностью — тем более что ослабление социальных норм в предшествующие десятилетия означало, что запрещать стали все меньше и меньше. Возникшая в результате волна нетерпимости по форме была до жути похожа на Культурную революцию, хотя, к счастью, гораздо меньше по масштабам. [4]

Я намеренно избегаю упоминания конкретных ересей. Отчасти потому, что одной из универсальных тактик охотников за еретиками, как сейчас, так и в прошлом, является обвинение тех, кто не одобряет способ подавления идей, в том, что они сами являются еретиками. Действительно, эта тактика настолько последовательна, что ее можно использовать как способ выявления охоты на ведьм в любую эпоху.

И это вторая причина, по которой я избегаю упоминания конкретных ересей. Я хочу, чтобы это эссе работало в будущем, а не только сейчас. И, к сожалению, так оно, вероятно, и будет. Среди нас всегда будут агрессивно настроенные люди, ищущие, что бы им запретить. Все, что им нужно, — это идеология, которая скажет им, что именно. И вряд ли нынешняя идеология будет последней.

Агрессивно конвенциональные люди есть как справа, так и слева. Причина, по которой нынешняя волна нетерпимости идет слева, заключается в том, что новая объединяющая идеология пришла слева. Следующая волна может прийти справа. Представьте себе, на что это будет похоже.

К счастью, в западных странах подавление ересей не так страшно, как это было раньше. Круг доступных к обсуждению тем всё ещё широк, но проблема в том, что он сужается, а не расширяется. Проблема в тенденции… Примерно до 1985 года это окно становилось все шире. Любой, кто заглядывал в будущее в 1985 году, ожидал, что свобода выражения мнений будет продолжать расти. Вместо этого она уменьшилась. [5]

Ситуация похожа на то, что происходило с такими инфекционными заболеваниями, как корь. Любой, кто заглядывал в будущее в 2010 году, ожидал, что число случаев заболевания корью в США будет продолжать снижаться. Вместо этого, благодаря антивакцинаторам, оно увеличилось. Абсолютное число все еще не так велико. Проблема в тенденции. [6]

В обоих случаях трудно понять, насколько стоит беспокоиться. Действительно ли опасно для общества в целом, если горстка экстремистов отказывается делать прививки своим детям или кричит на выступающих в университетах? Предположительно, начинать беспокоиться следует тогда, когда их усилия начинают отражаться на жизни всех остальных. И в обоих случаях это, похоже, происходит.

Поэтому, вероятно, стоит потратить определенное количество усилий на то, чтобы дать отпор и сохранить окно свободы слова. Я надеюсь, что это эссе поможет сформировать социальные антитела не только против нынешних усилий по подавлению идей, но и против концепции ереси в целом. Это и есть настоящая награда. Как обезвредить концепцию ереси? Со времен Просвещения западные общества открыли множество методов для этого, но, несомненно, еще больше предстоит открыть.

В целом я настроен оптимистично. Хотя за последнее десятилетие тенденция в области свободы слова была плохой, в долгосрочной перспективе она была хорошей. И есть признаки того, что нынешняя волна нетерпимости достигла своего пика. Независимо мыслящие люди, с которыми я общаюсь, выглядят более уверенными, чем несколько лет назад. С другой стороны, даже некоторые лидеры начинают задумываться о том, не зашло ли все слишком далеко. А популярная культура среди молодежи уже пошла дальше. Все, что нам нужно делать, — это продолжать отталкиваться, и волна схлынет. И тогда мы будем впереди, потому что, победив эту волну, мы также разработаем новую тактику противостояния следующей.

Примечания

[1] Точнее, биографии Ньютона, поскольку Вестфолл написал две: длинную версию под названием Never at Rest и более короткую под названием The Life of Isaac Newton. Обе замечательные. Короткая версия движется быстрее, но длинная полна интересных и часто очень забавных деталей. Этот отрывок одинаков в обеих.

[2] Другое, более тонкое, но столь же разрушительное доказательство заключается в том, что утверждения икс-изма никогда не квалифицируются. Вы никогда не услышите, чтобы кто-то сказал, что утверждение «вероятно, х-истское» или «почти наверняка у-истское». Если бы утверждения икс-изма были действительно утверждениями об истине, вы бы ожидали увидеть «вероятно» перед «икс-измом» так же часто, как вы видите его перед «ошибочным».

[3] Правила должны быть строгими, но они не должны быть требовательными. Поэтому наиболее эффективным типом правил являются те, которые касаются поверхностных вопросов, таких как доктринальные мелочи или точные слова, которые должны использовать адепты. Такие правила можно сделать чрезвычайно сложными, но при этом они не отталкивают потенциальных новообращенных, требуя от них значительных жертв.

Поверхностные требования ортодоксии делают ее недорогой заменой добродетели. И это, в свою очередь, одна из причин, почему фундаментализм так привлекателен для плохих людей. Вы можете быть ужасным человеком, и все же, пока вы фундаменталист, вы лучше всех, кто не фундаменталист".

[4] Возможно, их было две. Первая несколько угасла к 2000 году, но за ней последовала вторая в 2010-х годах, вероятно, вызванная социальными сетями.

[5] К счастью, большинство из тех, кто пытается подавить идеи сегодня, все еще уважают принципы Просвещения настолько, что прислушиваются к ним. Они знают, что не могут запрещать идеи как таковые, поэтому им приходится переформулировать идеи как причиняющие «вред», что звучит как нечто, что можно запретить. Самые крайние пытаются утверждать, что речь сама по себе является насилием, или даже что молчание является насилием. Но, как бы странно это ни звучало, такая гимнастика — хороший знак. Мы будем знать, что у нас действительно проблемы, когда они перестанут утруждать себя придумыванием предлогов для запрета идей — когда, подобно средневековой церкви, они скажут: «Черт возьми, мы запрещаем идеи, и вот их список».

[6] Люди могут игнорировать консенсус медиков по поводу вакцин только потому, что вакцины работают так хорошо. Если бы у нас вообще не было вакцин, уровень смертности был бы настолько высок, что большинство нынешних антивакцинаторов умоляли бы о них. Аналогичная ситуация и со свободой слова. Только потому, что они живут в мире, созданном Просвещением, дети из пригорода могут играть в запрет идей.ка была Культурная революция. Хотя Культурная революция была инициирована Мао, чтобы подорвать своих соперников, в остальном она была в основном низовым явлением. По сути, Мао сказал: Среди нас есть еретики. Выявите их и накажите. И это все, что нужно было услышать агрессивно настроенным людям. Они набросились на них с восторгом собак, гоняющихся за белками.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Some Heroes

Оригинал

Апрель 2008

Есть темы, которые я приберегаю, потому что о них будет очень интересно писать. Это одна из них: список моих героев.

Я не утверждаю, что это список n самых достойных восхищения людей. Кто мог бы составить такой список, даже если бы захотел?

Например, в списке нет Эйнштейна, хотя он, вероятно, заслуживает того, чтобы быть в любом списке достойных восхищения людей. Однажды я спросил свою подругу-физика, действительно ли Эйнштейн был настолько умен, насколько предполагает его слава, и она ответила, что да, был. Так почему же его нет в списке? Потому что я должен был спросить. Это список людей, которые повлияли на меня, а не тех, кто повлиял бы, если бы я понял их работу.

Мой тест заключался в том, чтобы подумать о ком-то и спросить: "Является ли этот человек моим героем?". Это часто давало неожиданные ответы. Например, для Монтеня, который, возможно, был изобретателем эссе, ответ оказался ложным. Почему? Когда я задумался о том, что значит называть кого-то героем, это означало, что я решаю, что делать, спрашивая, как бы он поступил в такой же ситуации. Это более строгий стандарт, чем восхищение.

После того как я составил список, я посмотрел, есть ли в нем закономерность, и она была, причем очень четкая. У каждого из списка было два качества: они почти чрезмерно заботились о своей работе и были абсолютно честны. Под честностью я подразумеваю не столько достоверность, сколько то, что они никогда не потворствуют: они никогда не говорят и не делают что-то потому, что этого хочет аудитория. По этой причине все они в основе своей подрывные, хотя и скрывают это в разной степени.

Джек Ламберт

Я вырос в Питтсбурге в 1970-х годах. Если вы не были там, трудно представить, как этот город относился к "Стилерз". Местные новости были плохими. Сталелитейная промышленность умирала. Но "Стилерз" были лучшей командой в футболе - и более того, таким образом, что, казалось, отражали индивидуальность города. Они не делали ничего вычурного. Они просто делали свою работу.

Другие игроки были более известны: Терри Брэдшоу, Франко Харрис, Линн Суонн. Но они играли в нападении, а за это всегда привлекают больше внимания. Мне, двенадцатилетнему знатоку футбола, казалось, что лучшим из них был Джек Ламберт. И что делало его таким хорошим, так это то, что он был абсолютно неумолим. Он не просто заботился о том, чтобы хорошо играть, он заботился об этом почти слишком сильно. Казалось, он считал личным оскорблением, когда кто-то из другой команды владел мячом на его стороне линии схватки.

Пригород Питтсбурга в 1970-х годах был довольно скучным местом. В школе было скучно. Все взрослые вокруг были скучны на своих рабочих местах, работая в крупных компаниях. Все, что доходило до нас через средства массовой информации, было (а) однообразно и (б) произведено в другом месте. Джек Ламберт был исключением. Он не был похож ни на кого другого, кого я видел.

Кеннет Кларк

Кеннет Кларк - лучший из известных мне авторов нехудожественной литературы на любую тему. Большинство людей, пишущих об истории искусства, на самом деле не любят искусство; это видно по тысяче маленьких признаков. Но Кларк любит, и не просто интеллектуально, а так, как предвкушают вкусный обед.

Но что действительно выделяет его среди других, так это качество его идей. Его стиль обманчиво непринужденный, но в его книгах больше, чем в библиотеке монографий по искусству. Чтение "The Nude" похоже на поездку в "Феррари". Только вы освоились, как вас с разгону впечатывает обратно в сиденье. Не успеешь приспособиться, как машина с визгом влетает в первый поворот. Его мозг отбрасывает идеи почти слишком быстро, чтобы усвоить их. Наконец, в конце главы вы останавливаетесь, широко раскрыв глаза и широко улыбаясь.

В свое время Кеннет Кларк был звездой благодаря документальному сериалу "Цивилизация". И если вы прочитаете только одну книгу по истории искусства, я бы рекомендовал именно "Цивилизацию". Это намного лучше, чем унылые каталоги Сирса по искусству, которые студенты вынуждены покупать для курса "История искусства 101".

Ларри Михалко

У многих людей в детстве был великий учитель. У меня им был Ларри Михалко. Когда я оглядываюсь назад, мне кажется, что между третьим и четвертым классом пролегла черта. После мистера Михалко все стало по-другому.

Почему? Во-первых, он был интеллектуально любопытным. У меня было несколько других учителей, которые были умными, но я бы не назвал их интеллектуально любопытными. Оглядываясь назад, можно сказать, что он был не на своем месте в качестве учителя начальной школы, и я думаю, что он знал это. Наверное, это было тяжело для него, но это было замечательно для нас, его учеников. Его уроки были постоянным приключением. Мне нравилось ходить в школу каждый день.

Еще одна вещь, которая отличала его от других, - это то, что мы ему нравились. Дети хорошо это чувствуют. Другие учителя были в лучшем случае доброжелательно равнодушны. Но мистер Михалко выглядел так, будто действительно хотел быть нашим другом. В последний день четвертого класса он достал один из тяжелых школьных проигрывателей и поставил нам песню Джеймса Тейлора "You've Got a Friend". Просто позовите меня по имени, и вы знаете, где бы я ни был, я прибегу. Он умер в 59 лет от рака легких. Я никогда не плакал так, как на его похоронах.

Леонардо

Одна из вещей, которые я узнал о создании вещей и которые я не понимал, когда был ребенком, это то, что большинство лучших вещей создается не для зрителей, а для себя. Вы видите картины и рисунки в музеях и думаете, что они были созданы для того, чтобы вы на них смотрели. На самом деле многие из лучших работ были созданы как способ исследования мира, а не как способ понравиться другим людям. Лучшие из этих исследований иногда более приятны, чем вещи, сделанные специально для того, чтобы понравиться.

Леонардо сделал много вещей. Одним из самых замечательных его качеств было то, что он сделал так много разных вещей, которые вызывали восхищение. Сейчас люди знают о нем только его картины и более яркие изобретения, например, летательные аппараты. Это создает впечатление, что он был каким-то мечтателем, который рисовал наброски ракетных кораблей на стороне. На самом деле он сделал большое количество гораздо более практичных технических открытий. Он был таким же хорошим инженером, как и художником.

Наиболее впечатляющими его работами, на мой взгляд, являются его рисунки. Они явно сделаны скорее для изучения мира, чем для создания чего-то прекрасного. И все же они могут сравниться с любым произведением искусства, когда-либо созданным. Никто другой, ни до, ни после, не был так хорош, когда никто не смотрел.

Роберт Моррис

Роберт Моррис обладает очень необычным качеством: он никогда не ошибается. Может показаться, что для этого нужно быть всезнающим, но на самом деле это удивительно просто. Не говорите ничего, если вы не уверены в этом. Если вы не всеведущи, вы просто не будете много говорить.

Точнее, хитрость заключается в том, чтобы уделять пристальное внимание тому, как вы квалифицируете то, что говорите. Используя этот трюк, Роберт, насколько я знаю, ошибся только один раз, и это было, когда он был студентом. Когда вышел Mac, он сказал, что маленькие настольные компьютеры никогда не подойдут для настоящего хакерства.

Однако называть это трюком в его случае неправильно. Если бы это был сознательный трюк, он бы подскользнулся в момент волнения. У Роберта это качество подключено. Он обладает почти сверхчеловеческой честностью. Он не просто в целом прав, но и прав в том, насколько он прав.

Можно подумать, что это так здорово - никогда не ошибаться, что все так делают. Казалось бы, не так уж много лишней работы - уделять ошибкам в идее столько же внимания, сколько самой идее. И все же практически никто этого не делает. Я знаю, как это трудно, потому что с момента знакомства с Робертом я пытался сделать в программном обеспечении то, что он, похоже, делает в аппаратном обеспечении.

P. Г. Уодхаус

Люди наконец-то начинают признавать, что Уодхаус был великим писателем. Если вы хотите, чтобы вас считали великим писателем в свое время, вы должны звучать интеллектуально. Если то, что вы пишете, популярно, или развлекательно, или смешно, вы ipso facto подозрительны. Это делает Уодхауса вдвойне впечатляющим, потому что это означает, что для того, чтобы писать так, как он хотел, он должен был взять на себя обязательство быть презираемым при жизни.

Ивлин Во назвал его великим писателем, но для большинства людей того времени это было бы рыцарским или намеренно извращенным жестом. В то время любой случайный автобиографический роман недавнего выпускника колледжа мог рассчитывать на более уважительное отношение со стороны литературного истеблишмента.

Возможно, Уодхаус начал с простых атомов, но то, как он соединил их в молекулы, было почти безупречным. Особенно его ритм. Я стесняюсь писать об этом. Я могу вспомнить только двух других писателей, которые приблизились к нему по стилю: Ивлин Во и Нэнси Митфорд. Эти трое использовали английский язык так, словно владели им.

Но у Уодхауса есть то, чего нет ни у одного из них. Он ведет себя непринужденно. Ивлина Во и Нэнси Митфорд волновало, что о них думают другие люди: он хотел казаться аристократом, она боялась, что недостаточно умна. Но Уодхаусу было наплевать, что о нем думают другие. Он писал именно то, что хотел.

Александр Колдер

Колдер в этом списке, потому что он делает меня счастливым. Могут ли его работы сравниться с работами Леонардо? Наверное, нет. Возможно, ничто из 20-го века не сможет. Но то, что было хорошо в модернизме, было у Колдера, и было так, что казалось, что он не требует усилий.

Что было хорошо в модернизме, так это его свежесть. В девятнадцатом веке искусство стало душным. Картины, которые были популярны в то время, были в основном художественным эквивалентом особняков - больших, претенциозных и фальшивых. Модернизм означал начать все сначала, создавать вещи из тех же искренних побуждений, что и дети. Больше всего от этого выиграли те художники, которые сохранили детскую уверенность, например, Кли и Колдер.

Кли впечатляет тем, что он мог работать в столь разных стилях. Но из них двоих мне больше нравится Колдер, потому что его работы кажутся более счастливыми. В конечном счете, смысл искусства в том, чтобы увлечь зрителя. Трудно предугадать, что получится; часто то, что кажется интересным вначале, надоедает через месяц. Скульптуры Колдера никогда не надоедают. Они просто тихо сидят и излучают оптимизм, как батарейка, которая никогда не разряжается. Насколько я могу судить по книгам и фотографиям, счастье в работах Колдера - это его собственное счастье, проявляющееся через него.

Джейн Остин

Все восхищаются Джейн Остин. Добавьте к этому списку и мое имя. Для меня она кажется лучшим писателем всех времен.

Мне интересно, как все устроено. Когда я читаю большинство романов, я обращаю внимание не только на сюжет, но и на выбор автора. Но в ее романах я не вижу работающих шестеренок. Хотя мне бы очень хотелось узнать, как она делает то, что делает, я не могу понять, потому что она настолько хороша, что ее истории не кажутся выдуманными. Такое ощущение, что я читаю описание чего-то, что произошло на самом деле.

Когда я была моложе, я читала много романов. Теперь я не могу читать большинство из них, потому что в них недостаточно информации. Романы кажутся такими бедными по сравнению с историей и биографиями. Но чтение Остин - это как чтение нехудожественной литературы. Она пишет так хорошо, что вы даже не замечаете ее.

Джон Маккарти

Джон Маккарти изобрел Лисп, область (или, по крайней мере, термин) искусственного интеллекта и был одним из первых сотрудников двух ведущих факультетов информатики - Массачусетского технологического института и Стэнфорда. Никто не будет спорить, что он один из великих, но для меня он особенный герой из-за Lisp.

Сейчас нам трудно понять, каким концептуальным скачком это было в то время. Парадоксально, но одна из причин, по которой его достижение трудно оценить, заключается в том, что оно было настолько успешным. Практически каждый язык программирования, изобретенный за последние 20 лет, содержит идеи из Lisp, и каждый год средний язык становится все более похожим на Lisp.

В 1958 году эти идеи были какими угодно, но только не очевидными. В 1958 году, похоже, существовало два способа думать о программировании. Одни думали о нем как о математике и доказывали что-то о машинах Тьюринга. Другие думали о нем как о способе выполнения задач и разрабатывали языки, слишком подверженные влиянию технологий того времени. Только Маккарти преодолел этот разрыв. Он создал язык, который был математическим. Но "создал" - это не совсем то слово; скорее "открыл".

Спитфайр

Составляя этот список, я думал о таких людях, как Дуглас Бадер, Р.Дж. Митчелл и Джеффри Квилл, и понял, что, хотя все они сделали в своей жизни многое, есть один фактор, который их объединяет: Спитфайр.

Предполагается, что это список героев. Как в него может попасть машина? Потому что эта машина была не просто машиной. Она была объективом героев. В нее была вложена необычайная преданность, и из нее вышло необычайное мужество.

Это клише - называть Вторую мировую войну соревнованием между добром и злом, но между конструкциями истребителей это действительно было так. Первоначальный враг "Спитфайра", МЕ 109, был жестоко практичным самолетом. Это была машина для убийства. Спитфайр был воплощением оптимизма. И не только в его красивых линиях: он был на грани того, что можно было произвести. Но этот путь сработал. В воздухе красота имела преимущество, просто.

Стив Джобс

Люди, жившие в момент убийства Кеннеди, обычно точно помнят, где они находились, когда услышали об этом. Я точно помню, где я был, когда друг спросил, слышал ли я, что у Стива Джобса рак. Как будто пол провалился. Через несколько секунд она сказала мне, что это редкий операбельный тип, и что с ним все будет в порядке. Но эти секунды показались мне долгими.

Я не был уверен, стоит ли включать Джобса в этот список. Многие люди в Apple, кажется, боятся его, что является плохим знаком. Но он вызывает восхищение.

Стиву Джобсу нет названия, потому что до него не было никого похожего. Он не сам разрабатывает продукты Apple. Исторически наиболее близкой аналогией тому, что он делает, являются великие меценаты эпохи Возрождения. Как генеральный директор компании, это делает его уникальным.

Большинство руководителей делегируют вкус подчиненным. Парадокс дизайна означает, что они выбирают более или менее наугад. Но у Стива Джобса действительно есть вкус - настолько хороший вкус, что он показал всему миру, насколько вкус важнее, чем они думают.

Исаак Ньютон

Ньютон занимает странную роль в моем пантеоне героев: он тот, в ком я упрекаю себя. Он работал над большими вещами, по крайней мере, часть своей жизни. Так легко отвлечься, работая над мелочами. Вопросы, на которые вы отвечаете, приятно знакомы. Вы получаете немедленное вознаграждение - на самом деле, вы получите большее вознаграждение в свое время, если будете работать над вопросами мимолетной важности. Но мне не по себе от осознания того, что это путь к заслуженной безвестности.

Чтобы совершить действительно великие дела, нужно искать вопросы, о которых люди даже не подозревали. Возможно, были и другие люди, которые делали это так же хорошо, как Ньютон, для своего времени, но Ньютон - мой образец такого мышления. Я могу только начать понимать, каково это было для него.

У вас только одна жизнь. Почему бы не сделать что-то грандиозное? Фраза "смена парадигмы" сейчас используется слишком часто, но Кун был в чем-то прав. И вы знаете, что где-то там есть и другие, отделенные от нас тем, что позже покажется удивительно тонкой стеной лени и глупости. Если мы будем работать, как Ньютон.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The High-Res Society

Оригинал Перевод

Декабрь 2008

На протяжении почти всей истории человечества успех общества определялся его способностью создавать большие организации, подчинённые дисциплине. Выигрывали те, кто делал ставку на сокращение расходов за счет роста производства, а это значит, что крупнейшие организации были самыми успешными.

Сегодня всё сильно изменилось, и нам уже трудно поверить, что всего лишь несколько десятилетий назад крупнейшие организации стремились быть на волне прогресса. В 1960 году амбициозный выпускник колледжа хотел работать в огромных, сверкающих офисах «Форда», или «Дженерал электрик», или НАСА. Малый бизнес означало мелкий. Малый в 1960 не значило крутой стартап. Это значило обувной магазин дяди Сида.

Когда я рос в 1970-х, идея «служебной лестницы» была всё ещё жива. Стандартный жизненный план состоял в том, чтобы поступить в хороший колледж, закончив который, можно было получить приглашение в какую-нибудь организацию и затем подниматься по служебной лестнице. Более амбициозные отличались только тем, что надеялись подниматься по этой лестнице быстрее. [1]

Но в конце XX века кое-что изменилось. Оказалось, что сокращение расходов за счёт роста производства стало не единственной силой в промышленности. Особенно в технологии, преимущество скорости, которую можно было получить от маленьких организаций, стало превосходить преимущества размера.

Будущее оказалось не таким, как мы ожидали в 1970-х. Мы думали о городах, покрытых куполом, и летающих автомобилях, но этого не случилось. К счастью у нас есть спецодежда, навыки, умения и специальность. Всё выглядит так, что вместо того, чтобы быть в руках нескольких гигантских, разветвлённых организаций, экономика будущего будет представлять гибкую сеть небольших независимых единиц.

Конечно, большие организации никуда не делись. Скорее всего, такие знаменитые, успешные организации как Римская армия, Британская Ост-Индская компания страдали от условностей и интриг, как и современные компании такого же размера. Но они конкурировали с оппонентами, которые не могли менять правила на лету, используя новые технологии. Сегодня правило «побеждают большие и дисциплинированные организации» должно быть дополнено: «в играх, где правила меняются медленно». Никто не догадывался об этом, пока изменения не набрали достаточную скорость.

Большие организации оказываются в проигрыше, потому что теперь они не получают лучшее. Амбициозные выпускники колледжей сегодня не хотят работать на большую компанию. Они хотят работать на быстро растущий стартап. А если они по-настоящему амбициозны, то начинают свой.[2]

Это не значит, что большие компании исчезнут. Когда говорят, что стартапы будут преуспевать, подразумевается, что большие компании будут существовать, потому что успешный стартап либо сам становится крупной компанией, либо приобретается большой фирмой. [3] Но большие организации, видимо, никогда больше не будут играть ту ведущую роль, какую они имели до последней четверти XX века.

Неожиданно, что тенденция, которая наблюдалась так долго, прекратилась. Как часто случается, что правило, работавшее тысячи лет, меняется на противоположное?

Тысячелетний забег под лозунгом «больше – лучше», оставил нас с кучей традиций, которые на сегодня устарели, но очень глубоко укоренились. Это значит, что стремящийся к успеху человек может пересмотреть их. Очень важно точно понять, какие традиции принять, а какие можно отвергнуть.

Распространение малых организаций началось в мире стартапов.

Всегда бывали отдельные случаи, в частности в США, когда честолюбивый человек начинал своё дело и служебная лестница вырастала под ним; вместо того, чтобы начать снизу и годами карабкаться вверх. Однако, до недавнего времени, это был нетипичный путь, которому следовали только дилетанты. Совсем неслучайно, что великие промышленники XIX века были мало образованы. Пока их компании разрастались до огромных размеров, они сами оставались механиками или лавочниками. Это была социальная ступень, которую выпускник колледжа не занял бы никогда, если бы мог этого избежать. До появления стартапов и, в частности, интернет-стартапов, для образованных людей было очень необычно начать свой бизнес.

Те восемь человек, которые оставили «Шокли семикондактор» (Shockley Semiconductor) и основали «Феирчайлд семикондактор» (Fairchild Semiconductor), свежий стартап в Кремниевой долине, поначалу даже не пытались создать компанию. Они искали такую компанию, которая примет их на работу как группу. Затем один из родителей ребят представил их владельцу небольшого инвестиционного банка, который предложил профинансировать их, если они начнут свой бизнес. И они начали. Однако идея начать своё дело была чужда им, они были вынуждены сделать это. [4]

С уверенностью предположу, что практически каждый выпускник Стенфорда или Беркли, который знает как программировать, как минимум обдумывал идею начать стартап. Так же дело обстоит в университетах Восточного побережья и Великобритании. Эта картина показывает направление, в котором движется мир.

Конечно интернет-стартапы лишь малая толика мировой экономики. Может ли тенденция, наблюдаемая на их примере, быть столь могущественна?

Именно так я и думаю. Нет никаких оснований полагать, что есть какие-то ограничения роста в этой области. Как и наука, благосостояние растёт рекурсивно. Паровая энергетика была крошечной частью Британской экономики, когда Ватт занялся ею. Но его изобретение распространялось до тех пор, пока не захватило всю экономику.

То же самое может произойти и с интернетом. Если интернет-стартапы предложат амбициозным людям лучшие возможности, тогда много амбициозных людей займётся ими, и эта малая часть экономики разрастётся рекурсивно.

Даже если проекты, связанные с интернетом, составят десятую часть экономики, они зададут тон. Самая динамичная часть экономики всегда задаёт тон во всём: от зарплат, до дресс-кода. Не только потому, что это престижно, а ещё и потому, что принципы, лежащие в основании самой динамичной части экономики, работают.

Тенденция ближайшего будущего, на которую стоит делать ставку, сети небольших автономных групп, чья эффективность индивидуальна. И в выигрыше окажется общество, которое создаёт им меньше препятствий.

Так же, как во время индустриальной революции, некоторые общества окажутся более эффективными. Зародившись в Англии, при жизни одного поколения промышленная революция распространилась по Европе и Северной Америке. Но она не распространилась дальше. Этот новый образ жизни мог укорениться только там, где была соответствующая почва. Необходим был энергичный средний класс.

Аналогичный социальный компонент был нужен для трансформации, начавшейся в Кремниевой долине в 1960-х. Здесь зарождались две новые технологии: производство интегральных схем и создание компаний нового типа, быстро растущих благодаря внедрению новых технологий.

Производство интегральных схем быстро распространилось и в другие страны. Но технология стартапов – нет. Пятьдесят лет спустя стартапы широко распространены в Кремниевой долине, встречаются кое-где в США, и совершенно чужды остальному миру.

Одна из причин – возможно главная причина – того, что стартапы не распространились как промышленная революция, в их социальной деструктивности. Внеся много изменений, промышленная революция не затронула принцип «больше – лучше». Напротив, она продолжила его. Новые промышленные компании приспособились к традициям существования больших организаций военных или гражданских, и это прекрасно работало. «Капитаны индустрии» отдавали приказы «армиям рабочих», и все знали, чего от них ждут.

Стартапы идут против основ общества. Им трудно расцвести в обществах, где в цене иерархия и стабильность, так же как индустриализации было трудно укорениться в обществах, где торговый класс не имел власти. Но к тому времени, как началась промышленная революция, был целый ряд стран, прошедших эту стадию. Но, похоже, в сегодняшней ситуации их нет.

Примечания

[1] Из этой модели вытекало то обстоятельство, что для того, чтобы зарабатывать больше, надо было становиться руководителем. Это правило сохраняется и в стартапах.

[2] Есть много причин, почему американские автомобильные компании хуже японских, но по крайней мере в одном они превосходят производителей авто Страны восходящего солнца: у американских специалистов больше выбор вариантов.

[3] Возможно, когда-нибудь компании смогут вырасти в большие по доходам, а не по количеству сотрудников, но пока в этом направлении мы ушли недалеко.

[4] Лекуер, Кристоф «Рождение Кремниевой долины», МИТ Пресс, 2006. (Lecuyer, Christophe, Making Silicon Valley, MIT Press, 2006.)

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

High Resolution Fundraising

Оригинал

Сентябрь 2010

Причина, по которой стартапы все чаще используют конвертируемые облигации в раундах ангелов, заключается в том, что они позволяют быстрее заключать сделки. Упрощая для стартапов возможность предлагать разным инвесторам разные цены, они помогают им выйти из тупика, который возникает, когда все инвесторы ждут, кто же еще вложит деньги.

Безусловно, наибольшее влияние на мнение инвесторов о стартапе оказывает мнение других инвесторов. Очень, очень мало тех, кто просто решает за себя. Любой основатель стартапа скажет вам, что самый распространенный вопрос, который они слышат от инвесторов, - это не вопрос об основателях или продукте, а "кто еще инвестирует?".

Это, как правило, приводит к тупиковым ситуациям. Привлечение старомодного раунда акционерного капитала фиксированного размера может занять недели, потому что все ангелы сидят и ждут, когда остальные примут на себя обязательства, как соперники в велосипедном спринте, которые намеренно едут медленно на старте, чтобы успеть за тем, кто рванет первым.

Конвертируемые облигации позволяют стартапам выходить из таких тупиков, вознаграждая инвесторов, готовых двигаться первыми, более низкими (эффективными) оценками. Что они и заслуживают, поскольку берут на себя больший риск. Гораздо безопаснее инвестировать в стартап, в который уже вложился Рон Конвей; тот, кто придет после него, должен заплатить более высокую цену.

Причина, по которой конвертируемые облигации позволяют более гибко изменять цену, заключается в том, что предельные оценки не являются реальными оценками, а облигации дешевы и просты в исполнении. Поэтому вы можете проводить сбор средств с высоким разрешением: при желании вы можете выпустить отдельную облигацию с разным лимитом для каждого инвестора.

Этот лимит не обязательно должен просто монотонно расти. Стартап также может предоставлять лучшие условия инвесторам, от которых он ожидает наибольшей помощи. Суть в том, что разные инвесторы, будь то предлагаемая ими помощь или их готовность взять на себя обязательства, имеют разную ценность для стартапов, и их условия должны отражать это.

Разные условия для разных инвесторов - это путь в будущее. Рынки всегда развиваются в сторону более высокого разрешения. Возможно, для этого не обязательно использовать конвертируемые облигации. При достаточно легких стандартизированных условиях по акциям (и некоторых изменениях в ожиданиях инвесторов и юристов относительно раундов по акциям) вы сможете сделать то же самое с акциями вместо долгов. И то, и другое вполне устроит стартапы, если они смогут легко менять свою оценку.

Тупики были не единственной проблемой раундов с фиксированным размером акций. Другая проблема заключалась в том, что стартапы должны были заранее решать, какую сумму привлекать. Я считаю, что это ошибка для стартапа - зацикливаться на конкретной цифре. Если инвесторов легко убедить, стартап должен привлечь больше, а если инвесторы настроены скептически, стартап должен взять меньшую сумму и использовать ее, чтобы довести компанию до того состояния, когда она станет более убедительной.

Ожидать, что стартапы заранее выберут оптимальный размер раунда, просто неразумно, поскольку это зависит от реакции инвесторов, а ее невозможно предсказать.

Ангельские раунды фиксированного размера с участием нескольких инвесторов - настолько плохая идея для стартапов, что остается только удивляться, почему так вообще было принято. Возможно, этот обычай отражает то, как инвесторы любят сговариваться, когда им это сходит с рук. Но я думаю, что на самом деле объяснение менее зловещее. Я думаю, что ангелы (и их юристы) организовывали раунды таким образом, бездумно подражая раундам серии А венчурных компаний. В серии А раунд с фиксированным размером акций и лидером имеет смысл, потому что обычно есть только один крупный инвестор, который однозначно является лидером. Раунды серии А фиксированного размера уже являются высокорезультативными. Но чем больше инвесторов участвует в раунде, тем меньше смысла в том, чтобы все получали одинаковую цену.

Самым интересным вопросом здесь может быть то, как фандрайзинг с высоким разрешением повлияет на мир инвесторов. Теперь более смелые инвесторы будут вознаграждены более низкими ценами. Но более важным в бизнесе, ориентированном на хиты, является то, что они смогут входить в те сделки, которые они хотят. В то время как инвесторы типа "кто еще инвестирует?" будут не только платить более высокие цены, но и, возможно, вообще не смогут попасть в лучшие сделки.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Hiring is Obsolete

Оригинал Перевод

Май 2005

Три наиболее влиятельных в глобальной сети Интернет компании - это Yahoo, Google и Microsoft.

Средний возраст их основателей (на момент создания) - 24 года. Так что со всей определенностью установлено, что аспиранты могут создавать успешные компании. А если это могут делать аспиранты, то почему не могут студенты? Стоимость создания стартапа, как и всего остального в области высоких технологий, значительно снизилась, и сейчас она низка настолько, что уже не заметна на фоне погрешности измерений. Основную долю в стоимости создания веб-стартапа составляют расходы на продукты питания и жилье. Другими словами, основать компанию стоит не намного дороже, чем просто быть тунеядцем. Вы, вероятно, сможете создать стартап, имея всего 10 тысяч долларов первоначальных инвестиций, но при условии, что вы готовы жить на воде и макаронах.

Чем дешевле обходится создание компании, тем в меньшей степени вы нуждаетесь для этого в инвесторах. В итоге огромное количество людей, которые раньше никогда не смогли бы создать компанию, теперь смогут это сделать.

Причем наибольший интерес представляют те из них, кому сейчас всего двадцать с небольшим лет. Меня не очень интересуют те основатели, у которых есть все, что нужно инвесторам, кроме ума, или же все, кроме энергии. На мой взгляд, самая многообещающая группа, которая появится благодаря новым условиям, - это те, у кого есть все, кроме опыта.

Рыночная цена

Я как-то утверждал, что "ботаников" недолюбливали в школе в основном потому, что у них были занятия поинтереснее, чем не покладая рук работать на свою популярность. Некоторые считают, что я просто говорю людям то, что они хотят услышать. Что ж, сейчас я пойду еще дальше: на мой взгляд, студенты сильно недооценены.

Точнее, я полагаю, что лишь немногие понимают огромный разброс в ценности двадцатилетних. Многие люди этого возраста действительно мало на что способны, зато другие могут почти все, причем более чем кто-либо, за исключением, разве что, немногих тридцатилетних. [1]

Вплоть до настоящего момента проблема заключалась в том, что таких людей было трудно выявить. Каждый венчурный капиталист в мире, если бы мог вернуться назад во времени, попытался бы проинвестировать Microsoft. Но кто из них поступил бы так тогда? Сколько человек поняли бы, что именно этот девятнадцатилетний парень был Биллом Гейтсом?

Молодых сложно оценивать потому, что, во-первых, они очень быстро меняются, во-вторых, между ними существует огромный разброс, и, в-третьих, они непоследовательны. Последний факт является серьезной проблемой. Когда ты молод, ты иногда говоришь и делаешь глупости, даже если ты умен. И если алгоритм состоит в отсеве людей, говорящих глупости, как зачастую неосознанно поступают инвесторы и работодатели, - многие на самом деле достойные специалисты будут ошибочно отбракованы. Большинство организаций, нанимающих на работу только что окончивших колледж специалистов, имеют представление только об их усредненно-обобщенной ценности, которая не столь уж высока. Поэтому на протяжении почти всего ХХ века господствовало представление, что все должны начинать трудовую деятельность как ученики на какой-нибудь низшей должности. Организации понимали, что существует колоссальная разница в потенциале будущих работников, но вместо того, чтобы воспользоваться этим, они стремились нивелировать такую разницу полагая, что даже самым перспективным молодым специалистам полезно начинать карьеру снизу.

Наиболее способные молодые люди всегда будут недооценены крупными организациями, потому что у них пока нет результатов, которые можно измерить, и любая ошибка в оценке их способностей всегда будет не в пользу этих специалистов.

Что же в такой ситуации стоит предпринять самым способным 22-летним людям? Первое - это, минуя организации, работать напрямую с пользователями. Любая нанимающая вас компания, с экономической точки зрения, выступает как посредник для потребителя. Зарплата, которую вам платят, - это попытка определить вашу ценность для пользователя (причем сами работодатели могут и не осознавать этого). Но есть способ пересмотреть такую оценку. Основав собственную компанию, вы можете таким образом предпочесть, чтобы пользователи оценивали вас непосредственно.

Рынок является намного лучшим оценщиком, чем любой работодатель. Тем более что он совершенно не склонен к дискриминации. В Интернете никто не знает, например, кто вы: человек или собака. И, если говорить серьезно, никто не знает, что вам всего 22 года. Все, что волнует пользователей, - это выполняет ли ваш сайт или программа то, что им нужно. Им безразлично, что за всем этим стоит студент.

Если вы по-настоящему способный человек, почему бы не заставить работодателей оценить вас по достоинству? Зачем начинать работу заурядным сотрудником в крупной компании, когда вы можете основать стартап и вынудить эту компанию купить его, чтобы в итоге заполучить вас?

Когда большинство людей слышит слово "стартап", они вспоминают о знаменитых компаниях, вышедших на биржу. Но большинство успешных стартапов стали таковыми благодаря продаже. Тем более что обычно покупателю нужна не только сама технология, но и ее создатели.

Зачастую крупные компании покупают стартапы еще до того, как те начнут приносить прибыль. Очевидно, что в таких случаях им нужны не доходы стартапа, а команда разработчиков и уже созданное ими программное обеспечение. Когда стартап шести месяцев отроду покупают за 2-3 млн. долларов, это скорее можно назвать наймом сотрудников, чем поглощением.

Я полагаю, что в дальнейшем такие приобретения будут происходить все чаще, и это лучший вариант для всех. Например, для основателей стартапов, потому что они в самом начале получают большие деньги. Но это лучший вариант и для покупателей. Ключевая проблема крупных компаний и основная причина, по которой они столь менее продуктивны, чем маленькие, - это сложность оценки работы каждого сотрудника. Приобретение стартапа на этапе его становления способно решить эту проблему: покупатель не платит до тех пор, пока разработчики не проявят себя. Таким образом, они защищены от минусов и одновременно получают большинство плюсов подобной ситуации.

Создание продукта

Приобретение стартапов решает еще одну проблему крупных компаний: они не могут создавать продукты. Как показывает опыт, большим компаниям хорошо удается извлекать ценность из существующих продуктов, и плохо удается создавать новые.

Почему? Этот факт заслуживает подробного рассмотрения, потому что именно он является причиной существования стартапов.

Начнем с того, что у большинства крупных компаний имеются те или иные активы, нуждающиеся в защите, что искажает их технические решения. Например, сейчас активно развиваются веб-приложения, но внутри Microsoft к ним наверняка существует противоречивое отношение, потому что сама идея веб-приложений угрожает десктопам. Поэтому любое веб-приложение, которое в конечном итоге оказывается у Microsoft, вероятно, как Hotmail, было изначально создано сторонней компанией.

Другая причина, по которой крупные компании плохо справляются с разработкой новых продуктов, состоит в том, что разработчики обычно не имеют существенного влияния в крупных компаниях (если, конечно, им не доведется стать CEO). Прорывные технологии создаются неординарными людьми. А такие люди или не работают в больших компаниях, или проявить себя им мешают подхалимы, да и влияние они имеют относительно небольшое.

Еще одна причина проигрыша крупных компаний заключается в том, что они создают все в одном экземпляре. Например, если у вас есть только один веб-браузер, вы не станете делать с ним ничего по-настоящему рискованного. Если же десять разных стартапов создают десять различных браузеров, и вам предстоит выбрать лучший, вы наверняка получите то, что вам необходимо. Обобщая, можно сказать, - количество новых идей столь велико, что ни одна компания не способна самостоятельно работать над ними всеми. В данный момент примерно 500 стартапов разрабатывают нечто такое, что способно, на их взгляд, заинтересовать Microsoft. Ведь даже Microsoft, наверное, не смог бы управлять 500 внутренними проектами.

Кроме того, крупные компании неправильно платят людям. Разработчики нового продукта в большой компании получают приблизительно равные суммы как в случае его успеха, так и в случае провала [2]. В стартапе же люди понимают, что они могут разбогатеть в случае успеха продукта и не получить ничего - в случае провала. Поэтому совершенно естественно, что в стартапах трудятся намного самоотверженнее.

В данной ситуации сам размер больших компаний является препятствием. В стартапах разработчикам зачастую приходится напрямую общаться с пользователями, независимо от того, хотят они этого или нет, потому что заниматься продажами и поддержкой больше некому. Конечно, продажи не доставляют удовольствия, но зато ты понимаешь гораздо больше, пытаясь продать что-то людям, чем читая их ответы в специализированных опросах.

Ну и наконец, крупные компании плохо разрабатывают новые продукты потому, что они все делают плохо. В крупных компаниях весь рабочий процесс происходит медленнее, чем в маленьких, а создание продукта должно быть быстрым, потому что для получения чего-то стоящего необходимо пройти через множество итераций.

Тенденция

Я считаю , что тенденция приобретения крупными компаниями стартапов будет только усиливаться. Одно из главных остающихся в данном случае препятствий - это гордость. Большинство компаний, по крайней мере неосознанно, полагают, что должны быть способны сами вести разработку, и что приобретение стартапов - это в некоторой степени признание поражения. И, как обычно, люди стараются оттягивать момент признания поражения до последнего. В итоге приобретение становится очень дорогим.

Компаниям следует искать стартапы, пока те еще молоды, а венчурные инвесторы не раздули их стоимость до сотен миллионов долларов. Все равно ведь большая часть добавляемого венчурным капиталом не нужна покупателю.

Почему покупатели зачастую не пытаются вычислить компании, которые в ближайшем будущем будут стоить сотни миллионов, и не приобрести их раньше за 10-20 миллионов? Потому что они не могут заранее определить победителей? Но если они платят только 20 миллионов, то достаточно оценить, будет ли приобретение стоить 20 миллионов, что им вполне по силам.

Я полагаю, что компании, покупающие технологии, постепенно научатся определять перспективные стартапы еще на более ранних стадиях. Они не обязательно будут скупать их целиком. Может применяться некий гибрид инвестирования и приобретения: например, покупка пакета акций компании и опциона на выкуп остальных акций впоследствии.

Когда компании приобретают стартапы, они, по сути, объединяют рекрутинг и разработку продукта. И я полагаю, что это эффективнее, чем проведение рекрутинга и разработки по отдельности, поскольку в первом случае вы всегда получаете людей, по-настоящему увлеченных своим делом.

К тому же такой подход позволяет вам получить уже сработавшиеся команды разработчиков. Все конфликты между ними были разрешены под очень тяжелым прессом стартапа. И к моменту приобретения они понимают друг друга с полуслова. Этот нюанс очень важен в программировании, поскольку огромное количество ошибок возникает как раз на стыках кода, написанного разными людьми.

Инвесторы

Постоянное снижение стоимости создания компании создает дополнительные преимущества хакерам, причем относительно как работодателей, так и инвесторов. Среди венчурных капиталистов принято считать, что не следует позволять хакерам управлять их собственными компаниями. Предполагается, что основатели должны принять выпускника MBA в качестве босса, а сами - довольствоваться должностью вроде CTO (технического директора). В некоторых случаях это, наверное, правильный подход. Но я полагаю, что в дальнейшем основатели смогут все больше контролировать свои компании, просто потому, что они уже не так сильно нуждаются в деньгах инвесторов, как раньше.

Стартапы - это сравнительно новое явление. Компания Fairchild Semiconductor, которая считается первым венчурно профинансированным стартапом, была основана в 1959 году, то есть не прошло еще и пятидесяти лет со дня ее создания. На временной шкале социальных изменений, то, что мы сейчас имеем, - это пре-бета версия. Так что не стоит полагать, что сейчас стартапы работают так, как и должны.

Компании Fairchild для старта требовалось огромное количество денег, ведь ей предстояло построить заводы. На что сейчас веб-ориентированный стартап может потратить деньги первого этапа венчурного финансирования? Большее количество денег не поможет быстрее писать программное обеспечение, от них почти не зависит покупка оборудования, поскольку оно сейчас уже довольно дешево. Все, на что на самом деле можно потратить деньги - это маркетинг и продажи. Я соглашусь, что отдел продаж имеет значение, а вот значение маркетинга уменьшается с каждым днем. В сети Интернет все действительно стоящие продукты распространяются посредством "сарафанного радио".

Основой власти инвесторов являются деньги. Если же стартапам нужно меньше денег, то и инвесторы получают над ними меньше власти. Так что будущие основатели могут не принимать нового CEO, если они этого не хотят. Упирающихся и отбрыкивающихся венчурных капиталистов придется силком протащить по этому пути, но, как зачастую и бывает в подобных ситуациях, это может оказаться к лучшему для них.

Пример Google показывает, к чему все движется. В качестве условия финансирования их инвесторы настояли на найме в качестве CEO какого-нибудь старого и опытного управленца. Но, насколько мне известно, создатели компании не просто уступили и согласились на любой выбор венчурных инвесторов. Они выждали целый год, и когда все-таки наняли CEO, то выбрали человека с кандидатской степенью в computer science.

Мне кажется, что основатели продолжают играть главные роли в компании, и, судя по успехам Google, их молодость и неопытность им не мешает. Более того, я полагаю, что Google преуспел как раз потому, что его создатели не в полной мере приняли условия инвесторов и не передали управление какому-нибудь выпускнику MBA сразу же после первого этапа финансирования.

Я не утверждаю, что люди бизнеса, назначаемые венчурными инвесторами, не представляют никакой ценности. Конечно же представляют. Но они не обязаны руководить создателями компании, что как раз и предполагает должность CEO. Я прогнозирую, что в будущем менеджеры, назначаемые венчурными инвесторами, все чаще будут занимать должности COO (Chief Operating Officer - главный операционный директор), а не CEO. Основатели же будут непосредственно руководить разработкой, а остальной компанией - с помощью COO.

Клетка открыта

Как среди работодателей, так и среди инвесторов баланс власти постепенно сдвигается в сторону молодежи. Тем не менее, сами молодые люди, похоже, осознают это последними. Лишь самые амбициозные студенты рассматривают возможность создания собственной компании после выпуска, а большинство просто хочет найти работу.

Наверное, так и должно быть. Наверное, если сама идея создания стартапа является пугающей, то в данном случае отсеиваются недостаточно целеустремленные. Но с другой стороны, как мне кажется, сама планка установлена немного высоковато. Я думаю, что есть люди, которые могли бы создать собственные успешные стартапы, а вместо этого они идут работать в крупные компании.

Замечали ли вы когда-нибудь, что когда животных выпускают из клеток, они не всегда сразу понимают, что дверь открыта? Зачастую, чтобы выгнать их наружу, приходится подогнать зверьков палкой. Нечто подобное произошло с блогами. Все желающие могли публиковаться в Сети уже в 1995 году, и, тем не менее, ведение блогов получило огромное распространение только в последние несколько лет. В 1995-м мы считали, что только профессиональным писателям дозволено обнародовать свои мысли, и любой другой человек, занимающийся этим, - чудак. В настоящее же время публикации в Сети становятся столь популярными, что разместить свое мнение на веб-страницах хотят все, даже журналисты печатных изданий. Но ведение блогов набрало обороты в последнее время не благодаря каким-то техническим инновациям: просто на понимание того, что клетка открыта, ушло 8 лет.

Я полагаю, что большинство студентов все еще не понимает, что экономическая клетка открыта. Многим из них родители говорили, что самый верный путь к успеху - это получение хорошей работы . Это было верно во времена, когда учились их родители, но сейчас многое изменилось. Сегодня путь к успеху - создание чего-то ценного, а для этого не обязательно работать на уже существующую компанию. Напротив, зачастую вы можете добиться большего, если работаете только на себя.

В общении со студентами больше всего меня поражает их консерватизм. Не политический, конечно же. Я имею в виду, что они, по-видимому, не хотят рисковать. Это ошибочная позиция, поскольку, чем ты моложе, тем большие риски ты можешь себе позволить.

Риск

Вознаграждение всегда пропорционально риску. Например, акции являются более рискованными, чем облигации, и за большой период времени, всегда приносят большую прибыль. Почему же тогда инвестируют в облигации? Подвох кроется в словах "за большой период времени". Акции принесут большую прибыль за 30 лет, но от года к году их курс может падать. Другими словами, выбор инструмента инвестирования зависит от того, насколько быстро вы хотите получить деньги. Если вы молоды, вы должны выбрать самые рискованные инвестиции из всех возможных.

Весь этот разговор об инвестировании может показаться пустым теоретизированием. Ведь у большинства студентов, пожалуй, больше долгов, чем активов. И они могут считать, что им нечего инвестировать. Но это не так: у этих ребят есть время, которое они могут инвестировать, и им вполне стоит рискнуть. Ваши двадцать с небольшим лет - это самое подходящее время для безумных карьерных рисков.

Вознаграждение пропорционально риску, потому что этого требует рынок. Людям приходится доплачивать за стабильность. Так что если вы выбираете стабильность - приобретая облигации или отправляясь работать на крупную компанию, - вам придется за это заплатить.

Более рискованные карьерные ходы в среднем дают лучшую отдачу, потому что они менее востребованы. Экстремальные варианты, например, создание стартапа, являются настолько пугающими, что большинство людей не станет даже и пытаться их реализовать. В результате у вас окажется гораздо меньше конкурентов, чем вы могли бы ожидать, особенно учитывая разыгрываемые призы.

Обратимся к суровым цифрам. Если 9 из 10 стартапов терпят крах, то в единственном преуспевшем создатели получат прибыль, превышающую ту, которую они получили бы на обычной работе, более чем в 10 раз. [3]. Вот что скрывается за утверждением, что стартапы "в среднем" дают лучшую отдачу.

Запомните: если вы решитесь создать стартап, вы, скорее всего, потерпите крах. Большинство стартапов ждет именно подобный финал, потому что такова природа бизнеса. Но это не означает, что вы поступаете неправильно, пытаясь создать что-то с 90%-ными шансами на провал, тем более если вы можете позволить себе риск. Провал в 40 лет, когда вам приходится содержать семью, может иметь серьезные последствия. Но что страшного в том, если вы потерпите крах в 22 года? Если вы попытаетесь создать стартап сразу после окончания вуза и он пойдет ко дну, вы окажетесь в 23 ни с чем, зато намного поумнев. В итоге такой опыт можно сравнить с получением еще одного образования. Даже если ваш стартап действительно потерпит крах, вы не уменьшите свои шансы найти работу. Чтобы убедиться в этом, я опросил нескольких друзей, работающих в крупных компаниях. Я предложил менеджерам в Yahoo, Google, Amazon, Cisco и Microsoft представить двух кандидатов 24 лет, с одинаковыми способностями, но один из них попытался создать стартап, который впоследствии пошел ко дну, а второй 2 года после вуза проработал разработчиком в крупной компании. Все опрошенные тветили, что предпочли бы взять на работу того, кто попытался основать собственную компанию. Зод Назем (Zod Nazem), руководитель разработки в Yahoo, сказал:

1. "Я действительно больше ценю парня с провалившимся стартапом. И ты можешь на меня сослаться!"

Что я и делаю. Хотите попасть на работу в Yahoo? Создавайте собственную компанию.

Потребитель во главе угла

Если даже крупные работодатели столь высоко оценивают молодых хакеров, основывающих компании, то почему лишь немногие готовы рискнуть? Почему выпускники столь консервативны? Я полагаю, что причина в том, что они слишком много времени провели в учебных заведениях.

Первые двадцать лет жизни все мы плавно перетекаем из одного заведения в другое. У вас наверняка не было особого выбора, в какие школы вам ходить. Также предполагалось, что после школы вы поступите в ВУЗ. У вас, вероятно, был выбор между несколькими вузами, но, скорее всего, все они были похожи. Иными словами, до настоящего времени вы ехали по линии метро в течение двадцати лет, и следующей остановкой, по-видимому, должна была стать работа.

На самом же деле на ВУЗе линия заканчивается. На первый, поверхностный взгляд работа может показаться просто еще одним звеном в цепи заведений, но внутри все совершенно иначе. Завершение образование - это поворотная точка в вашей жизни, когда вы из потребителя превращаетесь в производителя.

Другое важное изменение состоит в том, что теперь вы сами стоите у руля. Вы можете отправиться туда, куда вам угодно. Так что будет не лишним остановиться и разобраться в происходящем, вместо того, чтобы следовать проторенным путем.

Во время обучения в вузе и, возможно, еще задолго до этого большинство студентов думают о том, чего хотят работодатели. Но на самом деле важно только то, чего хотят потребители, потому что именно они дают работодателям деньги на вашу зарплату.

Так что вместо размышлений о желаниях работодателей лучше задумайтесь непосредственно о потребностях пользователей. А различия между ними вы даже можете использовать для своей выгоды, в случае если создадите собственную компанию. Например, известно, что крупные компании любят податливых конформистов. Но на самом деле это всего лишь побочный эффект их величины, а не востребованный клиентами фактор.

Аспирантура

Я сам не осознавал всего этого при окончании колледжа - отчасти потому, что сразу поступил в аспирантуру. Аспирантура может быть довольно неплохим выбором, даже если вы собираетесь создать стартап. Вы можете создать его по завершении аспирантуры, или даже "дернуть кольцо" еще в процессе обучения в ней, как, к примеру, основатели Yahoo и Google.

Аспирантура - хорошая стартовая площадка для стартапов, потому что вас окружает множество умных людей, и у вас больше времени для работы над собственными проектами, чем у студентов и сотрудников корпораций. Если же вам повезет и вы получите более или менее терпимого научного руководителя, то вы сможете использовать свое время для проработки идеи, прежде чем превратить ее в компанию. Дэвид Фило и Джерри Янг создали каталог Yahoo в феврале 1994-го, и к осени того же года количество кликов достигло миллиона в день, но они ушли из аспирантуры и основали компанию только в марте 1995-го.

Также можно сначала создать стартап, а если ничего не получится, то отправиться в аспирантуру. Если стартапы нежизнеспособны, то они довольно быстро идут ко дну. Максимум через год вы поймете, что зря теряете время.

Если же стартапу сопутствует успех, аспирантуру можно отложить еще на какое-то время. Зато потом, когда вы туда все-таки поступите, у вас будет гораздо более приятная жизнь, чем та, что была бы на обычную аспирантскую стипендию.

Опыт

Еще одна причина, по которой люди в двадцать с небольшим не основывают стартапы, - они считают, что у них недостаточно опыта. Характерно, что большинство инвесторов считают так же.

Я помню, что во время учебы в колледже я часто слышал это слово - "опыт". Какой смысл люди в него вкладывают? Очевидно, что ценен не опыт сам по себе, а изменения, которые он производит в мышлении. Что же изменяется в мышлении после того, как приобретается "опыт", и что можно сделать, чтобы ускорить эти изменения?

Сейчас у меня есть кое-какие данные для ответа на этот вопрос, и я могу сказать, чего именно не хватает, когда людям недостает опыта. Я уже говорил, что для успеха каждому стартапу необходимы три условия: начинать с правильными людьми, делать что-то необходимое пользователям и не тратить много денег. Когда вы неопытны, у вас проблемы со вторым условием. У множества студентов вполне достаточно технических навыков, чтобы писать хорошие программы, и они не особо склонны транжирить деньги. Если студенты и допускают какие-то ошибки, то это обычно непонимание необходимости делать нечто востребованное людьми.

Подобная ошибка присуща не только молодежи. Основатели стартапов часто создают никому не нужные вещи, независимо от возраста.

К счастью, эта проблема должна быть легко решаемой. Если бы все студенты были плохими программистами, все было бы гораздо хуже. Обучение программированию может занять годы. Но я не думаю, что для того, чтобы научиться создавать востребованные людьми вещи, нужны годы. Мне кажется, все, что надо сделать, - это дать хакерам подзатыльник и сказать: "Проснись! Хватит сидеть здесь и строить умозрительные теории о том, что нужно пользователям. Найди каких-нибудь пользователей и посмотри, что им нужно на самом деле".

Самые успешные стартапы не просто делают что-то особенное, они решают проблему, о существовании которой пользователи уже знают.

Большое изменение в мышлении, приходящее с опытом, - это усвоение необходимости решать проблемы людей. Как только ты это понимаешь, то быстро переходишь к следующему этапу - поиску подобных проблем. И это требует некоторых усилий, поскольку фактическое использование программ, особенно теми, кто больше всех за них платит, сильно отличается от предполагаемого. Например, заявленное предназначение Powerpoint состоит в представлении идей. Его же настоящая функция - преодоление присущего людям страха публичных выступлений. Он позволяет создать впечатляющий доклад ни о чем, заставляет аудиторию сидеть в темной аудитории вместо светлой и смотреть на слайды, а не на докладчика.

Такие потребности может обнаружить каждый. Главное, понимать, что их надо искать - что идея для стартапа это не тоже самое, что идея для учебного проекта. Цель стартапа - не написание крутой программы. Цель стартапа - создать что-то необходимое людям. Чтобы добиться этого, вам надо смотреть на пользователей - забыть на время о хакерстве и просто посмотреть на пользователей. Такой подход может потребовать существенных усилий, поскольку немногие программы, написанные во время обучения, вообще получили хоть каких-то пользователей.

Всего за несколько шагов до сборки кубика Рубика он все еще выглядит хаотично. Мне кажется, что у большого числа студентов мозги пребывают в подобном состоянии: они всего в нескольких шагах от способности создавать успешные стартапы, но они этого не осознают. Они обладают более чем достаточными техническими навыками, но еще не поняли, что путь к созданию богатства - это создание того, что необходимо пользователям. А работодатели - это просто посредники между ними и пользователями, принимающие на себя риск.

Если вы молоды и умны, вам не нужно ни то ни другое. Вам не нужен кто-то, кто объяснил бы вам, чего хотят пользователи, потому что вы и сами способны это понять. И вам не нужно перекладывать на других свои риски, поскольку чем вы моложе, тем больше вы должны рисковать.

Заявление для общественности

Я хотел бы завершить свою речь совместным наставлением от меня и от лица ваших родителей. Не бросайте вуз, чтобы создать стартап. Не надо спешить, у вас будет достаточно времени для создания компаний после окончания вуза. Тем более что вы вполне можете поработать пару лет после выпуска на какую-либо компанию, чтобы понять, как устроены компании.

И, тем не менее, когда я об этом думаю, я не могу представить, что говорю девятнадцатилетнему Биллу Гейтсу, что он должен сначала доучиться, а уже потом создавать компанию. Он просто послал бы меня подальше. И мог ли я, положа руку на сердце, утверждать, что таким образом он вредит своему будущему - что он узнал меньше, стоя у истоков микрокомпьютерной революции, чем если бы посещал занятия в Гарварде? Нет, пожалуй, нет.

И хотя вы, конечно, научитесь некоторым ценным вещам, поработав пару лет на существующую компанию, прежде чем создавать свою собственную, но за это время вы также кое-чему научились бы и в собственной компании.

Совет поработать на кого-нибудь встретил бы еще более прохладный прием у девятнадцатилетнего Билла Гейтса. Он спросил бы, что, значит, предполагается, что я закончу колледж, потом пару лет поработаю на другую компанию и только тогда смогу основать свою собственную? Я должен подождать, пока мне не исполнится 23? Это же четыре года! Это больше двадцати процентов моей жизни до настоящего момента. К тому же, через четыре года уже будет слишком поздно делать деньги на интерпретаторе Basic для Altair.

И он оказался бы прав. Всего через два года был выпущен Apple II. На самом деле, если бы Билл закончил колледж и отправился на работу в какую-нибудь компанию, он бы запросто мог попасть в Apple. И хотя для всех нас это было бы, наверное, оптимальным вариантом, это не стало бы самым лучшим вариантом для него.

И хотя я остаюсь при своем совете сначала окончить колледж, а потом некоторое время поработать, прежде чем создавать стартап, я вынужден признать, что это один из тех советов, что старшие дают молодым, не ожидая, что те последуют им. Подобные вещи говорят в основном для того, чтобы потом можно было сказать: а мы ведь предупреждали. Так что не говорите, что я вас не предупредил.

Примечания

[1] Среднестатистическому пилоту B-17 времен Второй Мировой войны было двадцать с небольшим. (Спасибо Тэду Марко за это замечание.)

[2] Если бы компании попыталась платить работникам таким образом - их назвали бы недобросовестными. И в то же время никому не приходит в голову называть их недобросовестными, когда они покупают одни стартапы и не покупают другие.

[3] Шансы на успех стартапа, равные одному к десяти - это, скорее, легенда. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я полагаю, что шансы слегка похуже.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Hackers and Painters

Оригинал Перевод

Май 2003

Закончив аспирантуру по информатике, я пошел на художественный факультет изучать живопись. Многие удивились, что компьютерщик вдруг заинтересовался живописью. Эти люди, видимо, считали, что хакерство и художество - очень разные занятия: хакерство - холодное, точное и методичное, а художество - яростное выражение некого первобытного порыва.

Оба представления неверны. У хакерства и художества масса общего. Из множества различных типов людей хакеры и художники - едва ли не самые похожие.

Общее у них вот в чем - и те, и другие творцы. И те, и другие пытаются делать нечто качественное. Как композиторы, архитекторы и писатели. И те, и другие проводят исследования не ради исследований (хотя если в процессе создания чего-то качественного открываются новые методы - тем лучше).

Мне никогда не нравился термин "наука "информатика"". Главным образом потому, что такой науки не бывает. "Информатика" - мешок старьевщика, куда история капризно свалила кучу слабо связанных областей науки - получилась какая-то Югославия. На одном полюсе математики, которые зовут свою работу информатикой, чтобы получать гранты DARPA. На экваторе - какое-нибудь компьютерным естествознание: скажем, поведение алгоритмов при передаче данных по сетям. А на другом полюсе - хакеры; они пишут интересное ПО, и компьютеры для них - только среда самовыражения, как бетон для архитектора или краска для художника. Все равно что математиков, физиков и архитекторов согнать на один факультет.

Иногда работу хакеров называют "программной инженерией". Этот термин тоже сбивает с толку. С тем же успехом можно назвать инженером архитектора. Между архитектурой и инженерией граница нечеткая, однако она есть. Проходит она между "что" и "как": архитектор решает, что делать, инженер вычисляет, каким образом.

"Что" и "как" разделять не следует. Пытаясь решить, что делать и не понимая, как, просто напрашиваешься на неприятности. Но безусловно, хакеры не просто умеют решать, как воплотить спецификацию. В своем апогее хакерство спецификации создает - правда, как выясняется, чтобы создать спецификацию, лучше всего ее воплотить.

Не исключено, что однажды "информатика" развалится на составляющие, подобно Югославии. Может, оно и к лучшему. Особенно если в итоге моя родина - хакерство - станет суверенной.

Наверное, с административной точки зрения удобно упаковать все эти разнообразные занятия в один факультет. Только это очень запутывает. Вот еще одна причина моей нелюбви к термину "наука "информатика"". Допустим, те, кто на экваторе, занимаются примерно экспериментальной наукой. Но те, что на полюсах, математики и хакеры, к науке вообще-то отношения не имеют.

Математиков это вроде бы не тревожит. Они с радостью ограничиваются теоремами, как и прочие математики с матфака, и вскоре, я думаю, перестают замечать, что на доме, куда они ходят на работу, снаружи висит вывеска "информатика". Но хакерам от этой вывески - одна головная боль. Если хакеры занимаются наукой, значит, им и действовать надо по-научному. И хакеры из университетов и научно-исследовательских лабораторий считают, что должны писать научные труды, а не делать, что хочется - создавать прекрасные программы.

Их научные труды в лучшем случае - формальность. Хакеры пишут крутое ПО, а потом - отчет об этом ПО, и отчет удостоверяет успех, выраженный программным продуктом. Но зачастую дело усложняется. Слишком легко предпочесть уродские вещи прекрасным: уродские лучше смотрятся в исследовательских отчетах.

К сожалению, прекрасные вещи - далеко не всегда идеальная тема для отчета. Во-первых, научная работа должна быть оригинальной - и, как знает всякий, кто защищал кандидатскую, на девственную территорию есть лишь одна тропа: нужно застолбить участок, на который никто по доброй воле не покусится. Во-вторых, научная работа должна быть солидной: с кривоватыми системами доклады выходят содержательнее, - можно писать о препятствиях, которые автор преодолел, прежде чем все получилось. Для содержательного труда нет ничего лучше ошибочных выводов в начале. Тому примером большинство работ по искусственному интеллекту; если заключить, что знание можно представить рядом утвердительных логических выражений, где аргументы - абстрактные концепции, можно тонну диссертаций написать о том, как сделать, чтобы это заработало. Как говаривал Рики Рикардо, "Люси, ты должна многое объяснить".

А чтобы создать прекрасное, зачастую нужно лишь слегка повернуть нечто уже существующее, чуть иначе связать старые идеи. Подобную деятельность непросто описать в диссертации.

Так почему же университеты и научно-исследовательские лаборатории по-прежнему судят хакеров по научным публикациям? А почему "способность к обучению" измеряется незатейливыми тестами, а продуктивность программиста - количеством строк кода. Причина одна и та же. Тесты легко проводить, и нет ничего соблазнительнее теста, который вроде как работает.

Оценить то, что на самом деле пытаются делать хакеры, - прекрасные программы, - гораздо сложнее. Чтобы судить о хорошей разработке, требуется тонко разработку чувствовать. А способность распознать хорошую разработку и уверенность, что ты можешь ее распознать, не коррелируют - разве что негативно.

Лучший критерий - время. Со временем прекрасные вещи расцветают, а уродские - теряются в забвении. Увы, времени может потребоваться больше, чем длится человеческая жизнь. Сэмюэл Джонсон говорил, что для формирования писательской репутации требуется сто лет: пока не умрут влиятельные друзья писателя, а затем и их поклонники.

В репутации хакеров большую роль играет случайность - по-моему, с этим надо смириться. В этом смысле хакеры мало чем отличаются от других творцов. По сравнению со многими хакеры - просто везунчики. В живописи влияние моды гораздо сильнее.

Люди не понимают твою работу - плохо, но есть вещи и похуже. Хуже, если ты сам своей работы не понимаешь. В поиске идей углубляешься в смежные области. На факультете информатики, например, весьма соблазнительно убедить себя, что хакерство - прикладная версия того, о чем теоретизирует теоретическая наука "информатика". В аспирантуре меня постоянно терзала смутная мысль, что следует больше внимания уделять теории, и весьма беспечно с моей стороны забывать ее целиком через три недели после выпускных экзаменов.

Теперь я понимаю, что ошибался. Хакерам теория вычислений нужна не больше, чем художникам - химия красок. Надо знать, как высчитывать время и пространственную сложность, еще - про Тьюрингову полноту. Ну, еще не помешает помнить хотя бы концепцию конечного автомата - на случай, если пишешь синтаксический анализатор или библиотеку регулярных выражений. Вообще-то художникам приходится помнить о химическом составе красок гораздо больше.

Я обнаружил, что лучшие источники идей - не области, в названии которых фигурирует слово "компьютер", но те, что населены творцами. Живопись - источник существенно богаче, нежели теория вычислений.

К примеру, меня в колледже учили: прежде, чем приблизиться к компьютеру, программу следует целиком записать на бумаге. Оказывается, я программировал не так. Мне нравилось программировать перед компьютером, а не над листом бумаги. Хуже того, я не писал терпеливо всю программу, проверяя, нет ли ошибок, я извергал безнадежно кривой код и постепенно приводил его в норму. Отладка, учили меня, - это последний заход, когда вылавливаешь опечатки и упущения. Я же работал так, что программирование походило на бесконечную отладку.

Я долго из-за этого переживал - как из-за того, что карандаш держу не так, как учили в начальной школе. Посмотри я на других творцов, - на художников, архитекторов, - я бы понял, что у моих методов есть имя: эскизы. Насколько я понимаю, в колледже программированию меня учили совершенно неправильно. Программу создаешь в процессе написания, как делают художники, архитекторы и писатели.

Осознание этого факта реально влияет на разработку ПО. Язык программирования прежде всего должен быть гибким. Язык программирования - чтобы думать о программах, а не формулировать программы, которые уже обдуманы. Карандаш, а не ручка. Статический контроль типов - неплохая штука, если б программировали и впрямь так, как учат в колледже. Но ни один известный мне хакер так не работает. Нам требуется язык, что позволит карябать, сажать кляксы и стирать, а не вроде как сидишь с чашкой типов данных и вежливо беседуешь со строгой престарелой тетушкой-компилятором.

Раз уж мы заговорили о статическом контроле, то вот что. Назвавшись творцами, мы избавимся еще от одной проблемы, что терзает науки: от зависти к математике. Любой ученый втайне верит, что математики всех умнее. Кажется, математики в это верят не меньше остальных. А в итоге ученые стараются, чтобы их работа на вид получалась математической до предела. Может, в какой-нибудь физике это и не беда, но чем дальше от естественных наук, тем больше усугубляется проблема.

Ну, разумеется - страница формул впечатляет. (Совет: для особой выразительности вводите греческие переменные.) И потому так соблазнительно заняться проблемами, к которым можно подойти формально, а не над теми, что, скажем так, важны.

Если бы хакеры видели в себе творцов - писателей или художников, - такого соблазна бы не возникало. Писатели и художники математикам не завидуют. Они считают, что занимаются чем-то совершенно не связанным с математикой. Как и хакеры, я полагаю.

Университеты и научно-исследовательские лаборатории не позволяют хакерам делать, что нравится, - может, хакерам место в корпорациях? Увы, большинство корпораций этого тоже не позволяет. Университеты и лаборатории заставляют хакеров быть учеными, а корпорации - инженерами.

Я сам обнаружил это совсем недавно. Когда Yahoo купила Viaweb, меня спросили, чем я хочу заниматься. Мне бизнес-аспекты никогда особо не нравились, и я сказал, что хочу заниматься одним хакерством. Попав в Yahoo, я обнаружил, что для них это означает воплощать программные продукты, а не создавать. Программисты для них - это такие технологи, которые переводят видения (ну, назовем их так) менеджеров на язык кода.

Похоже, в больших компаниях только так и происходит. Корпорации так поступают, чтобы в итоге снизить средний уровень отклонений. Лишь немногие хакеры умеют по-настоящему создавать ПО, и вычислить их нелегко. Поэтому компании не вручают будущее программного продукта гениальному одиночке, а устраивают все так, чтобы продукт создавала группа, а хакеры его лишь воплощали.

Если хотите заработать денег, все время помните об этом, - вот одна из причин успеха стартапов. Большие компании снижают средние отклонения итогового продукта, ибо не хотят катастроф. Но выравнивая колебания, теряешь не только нижние экстремумы - верхние тоже. Крупным корпорациям от этого ни холодно, ни жарко, потому что они побеждают не за счет гениальных продуктов. Они побеждают, потому что не так кошмарны, как другие крупные корпорации.

Так что если вы придумаете, как ввязаться в войну разработок с достаточно крупной компанией, чье ПО создают менеджеры по продукции, компания за вами никогда не угонится. Только возможностей - кот наплакал. Крупную корпорацию трудно втянуть в войну разработок: трудно же втянуть противника, что окопался в крепости, в рукопашную битву. Написать текстовый процессор лучше, чем Microsoft Word, например, нетрудно, однако Microsoft в неприступном замке своей монополии на операционные системы вас с вашим процессором, вероятно, и не заметит.

Войны разработок на новых рынках следует вести там, где еще никто не возвел укреплений. Там можно выиграть по-крупному, создав смелый продукт и устроив так, чтобы его созданием и воплощением занимались одни и те же люди. Microsoft в начале сама так работала. И Apple. И Hewlett Packard. Я подозреваю, так делали все успешные стартапы.

Итак, один из способов создавать прекрасные программы - открыть собственный стартап. Однако тут имеются две проблемы. Во-первых, в стартапе приходится заниматься кучей всего, помимо написания программ. В Viaweb мне, считай, повезло, что я хакерствовал четверть времени. В оставшиеся три четверти времени я делал кучу вещей - от занудных до ужасных. У меня была точка отсчета: однажды мне пришлось уйти с заседания совета директоров, чтобы поставить пломбы. Помню, сижу я в стоматологическом кресле, предвкушая сверло, и ощущение у меня - будто я в отпуске.

Другая проблема в том, что ПО, приносящее деньги, и ПО, которое интересно писать, особо не пересекаются. Языки программирования писать интересно, и первый продукт Microsoft, в сущности, им и был, но теперь за языки программирования не платят. Если хочешь денег, надо браться за проблемы, которые бесплатно никто не решит, настолько они чудовищны.

Это проблема любого творца. Цена определяется спросом и предложением, а штуки, над которыми интересно работать, пользуются меньшим спросом, чем решение земных проблем, с которыми сталкивается каждый потребитель. За игру в небродвейских пьесах платят меньше, чем за беготню на ярмарке в шкуре гориллы. За написание романов - меньше, чем за рекламу вывоза мусора. А за хакерские языки программирования - меньше, чем за ПО, цепляющее корпоративную базу данных к веб-серверу.

Думаю, в сфере программного обеспечения проблема решается концепцией, известной почти любому творцу: дневной работой. Фразу ввели музыканты, которые играют по ночам. А вообще это означает, что одна работа за деньги, другая - по любви.

Дневная работа в начале карьеры имелась почти у всех творцов. Этим знамениты художники и писатели. Если повезет, найдешь работу, связанную с твоим настоящим делом. Музыканты нередко работают в музыкальных магазинах. Хакер, работающий над языком программирования или операционной системой, вполне может найти работу, где все это пригодится. [1]

Разумеется, идея не нова. На этом строится все программирование с открытыми исходниками. Я, собственно, хочу сказать, что, может, open source - верная модель: ее правильность независимо подтверждают и все остальные творцы.

Я бы удивился, если б работодатель с неохотой позволял хакерам работать на проектами с открытыми исходниками. В Viaweb мы с неохотой нанимали тех, кто этого не делал. На собеседованиях нас больше всего интересовало, какое ПО программист пишет в свободное время. Если не любишь работу, по-настоящему хорошо работать не сможешь, а если любишь хакерство, неизбежно станешь работать над собственными проектами. [2]

Хакеры - творцы, а не ученые, следовательно, метафору следует искать не в науках, но среди других творцов. Чему еще учит нас живопись?

Во-первых, на примере живописи мы узнаем - проверяем, во всяком случае, - как учиться хакерству. Рисовать учишься, главным образом рисуя. С хакерством - то же самое. Большинство хакеров постигает ремесло вовсе не изучением курсов программирования в колледже, но созданием собственных программ - начиная лет с тринадцати. [3]

Художник оставляет полотна, по которым можно проследить, как он учился. Если рассмотреть работы художника в хронологическом порядке, станет видно, что каждая последующая картина содержит опыт предыдущих. Как правило, в ранних работах обнаруживается зародыш позднейших творческих удач.

Думаю, так работает большинство творцов. Писатели и архитекторы, видимо, тоже. Может, хакерам полезнее действовать как художники, постоянно начинать с нуля, а не трудиться годами над одним проектом, пытаясь вписать в него свои позднейшие идеи.

Тот факт, что хакеры учатся в процессе работы, еще раз демонстрирует, как различны хакерство и наука. Ученые не учатся науке в процессе, они проводят лабораторные исследования и формулируют задачи. Ученые начинают с идеальной работы - в том смысле, что пытаются воспроизвести труд, который кто-то сделал за них. А затем они наконец могут делать нечто оригинальное. Хакеры же с самого начала делают нечто оригинальное; просто оно еще плохое. Поэтому хакеры начинают с оригинального и доводят его до совершенства, а ученые начинают с совершенства и доводят до оригинальности.

Еще творцы учатся на примерах. Для художника музей - справочная по художественным техникам. Сотни лет элементом традиционного обучения художников являлось копирование работ великих мастеров, потому что копирование заставляет пристальнее вглядываться, как сделано полотно.

Писатели тоже так делают. Бенджамин Франклин учился писать, резюмируя основные пункты эссе Эддисона и Стила, а затем пытаясь их воспроизвести. Рэймонд Чандлер то же самое проделывал с детективными рассказами.

И хакеры могут учиться программировать, изучая качественные программы, - не только снаружи, исходники тоже. Один из наименее известных плюсов программирования с открытыми исходниками в том, что оно сильно упростило обучение программированию. Когда я учился, нам приходилось в основном изучать примеры из книг. Единственный тогдашний большой кус кода - Unix, но даже он не был открытым исходником. Большинство тех, кто его читал, изучали незаконные фотокопии в книге Джона Лайонза, написанной в 1977 году, но разрешенной к публикации лишь в 1996-м.

И вот еще чему учит нас живопись: картины создаются путем пошагового совершенствования. Обычно картина начинается с наброска. Постепенно добавляются детали. Но не просто добавляются. Иногда первоначальный план оказывается ошибочным. На множестве картин, если рассмотреть их под рентгеном, обнаруживаются передвинутые руки и ноги или перекроенные черты лица.

Этому мы могли бы у живописи поучиться. По-моему, хакерам следует действовать именно так. Глупо рассчитывать, что спецификации программы окажутся идеальными. Уж лучше признать это сразу и писать программы так, чтобы менять спецификации на лету.

(Структура крупных корпораций этого не позволяет, так что и здесь у стартапов преимущество.)

Теперь вроде бы всем известно об опасности преждевременной оптимизации. Я думаю, есть основания тревожиться из-за преждевременной разработки - из-за того, что слишком рано будет решено, что именно программа должна делать.

Избежать этой опасности помогут правильные инструменты. Хороший язык программирования, как масляные краски, без проблем позволяет с легкостью передумать. Динамический контроль типов - большой плюс: не надо сразу подписываться на конкретное представление данных. Но ключ к гибкости в том, чтобы сделать язык очень абстрактным. Короткие программы переписывать легче.

Звучит парадоксом, но великое полотно должно быть лучше, чем должно быть. . Создавая портрет Джиневры де Бенчи (Национальная галерея), Леонардо поместил за ее головой можжевеловый куст. В нем он тщательно прописал каждый листик. Многие художники полагали, что это просто фон, обрамление для головы. Кто станет пристально изучать куст?

Не таков Леонардо. Он тщательно работал над каждым фрагментом - все равно, будут его тщательно разглядывать или нет. Он был как Майкл Джордан. Неумолим.

Неумолимость - ключ к победе: невидимые детали все вместе становятся видимы. Проходя мимо портрета Джиневры де Бенчи, люди нередко обращают на него внимание, даже не взглянув на табличку с подписью "Леонардо да Винчи". Все невидимые детали вместе образуют нечто потрясающее, словно тысяча едва слышимых голосов, что поют в унисон.

Прекрасные программы тоже требуют фанатичной преданности красоте. Если заглянуть внутрь хорошей программы, видно, что в ней красивы даже те фрагменты, которые вроде бы никто не увидит. Я не утверждаю, что пишу прекрасное ПО. Однако веди я себя в повседневной жизни так же, как над кодом, мне бы лекарства прописывали. Я бешусь, если код плохо сформатирован, или если в нем некрасивые переменные.

Будь хакер простым исполнителем, превращающим спецификацию в код, он бы работал с начала до конца, будто канаву копал. Но если хакер - творец, следует учитывать вдохновение.

В хакерстве, как и в живописи, работа происходит циклами. Иногда новый проект захватывает так, что готов работать по шестнадцать часов в сутки. А иногда ничего особо не цепляет.

Чтобы качественно работать, не следует забывать об этих циклах: они зависят от того, как их воспринимаешь. Когда едешь в гору на машине с ручной коробкой передач, порой нужно притормаживать, чтобы не заглохнуть. Отступление спасает замыслы, и они не глохнут. И в живописи, и в хакерстве одни задачи ужасающе честолюбивы, а другие -- утешительно обычны. Разумно придерживать простые задачи до моментов, когда без них просто заглохнешь.

В хакерстве это буквально значит оставлять баги. Мне нравится отладка: во время отладки хакерство получается прямолинейным, каким его все и считают. Есть конкретная проблема, и нужно ее решить. Программа должна делать X. А она делает Y. Что не так? Ты понимаешь, что в итоге победишь. Расслабляет, как стену красить.

Живопись учит нас не только справляться с собственной работой, но и работать вместе. Многие великие работы прошлого - плод трудов десятков рук, хотя на табличке в музее, быть может, значится лишь одно имя. Леонардо учился в мастерской дель Вероккио и написал ангела в "Крещении Христа". Подобные случаи были правилом, а не исключением. Микеланджело считали особо рьяным, поскольку он настаивал на том, чтобы самому написать все фигуры на потолке Сикстинской капеллы.

Насколько мне известно, художники, вместе работая над полотном, никогда не писали одни и те же фрагменты. Обычно мастер писал основные фигуры, а помощники - остальные и фон. Но ни один не писал поверх чужой работы.

По-моему, это и в программировании удачная модель сотрудничества. Не перегибайте палку. Когда один фрагмент кода пишется тремя или четырьмя людьми, и никому по-настоящему не принадлежит, в итоге он превращается в какой-то общий зал. Безрадостный, заброшенный, пыль собирает. По-моему, правильнее делить проекты на жестко очерченные модули, каждому выдавать по модулю, а интерфейсы между модулями разрабатывать столь же аккуратные и, в идеале, столь же ясные, как языки программирования.

Программы, как и живопись, в основном предназначены для людей. И поэтому для создания великих работ хакеры, как и художники должны уметь сопереживать. Смотреть на продукт глазами пользователя.

В детстве мне все время советовали посмотреть на что-нибудь с чужой точки зрения. В действительности это всегда означало, что надо поступать, как хочет кто-то, а не как хочу я. От этого сопереживание приобрело дурную репутацию, и я нарочно не уделял ему внимания.

Господи, как я ошибался. Выяснилось, что умение смотреть чужими глазами - практически ключ к успеху. Сопереживание - совершенно не обязательно самопожертвование. Вовсе нет. Если понимаешь чужую точку зрения, совсем не значит, что станешь действовать в чужих интересах. В некоторых ситуациях - на войне, к примеру, - действуешь ровно наоборот [4].

Большинство творцов творят для людей. А чтобы привлечь аудиторию, требуется понять, что ей нужно. Почти на любом живописном полотне - люди, потому что люди интересуют людей.

Быть может, сопереживание - единственное важнейшее различие между хорошим хакером и великим. Некоторые хакеры очень умны, но с точки зрения сопереживания - просто солипсисты. Таким людям трудно создавать великое ПО [5]: они не видят продукт глазами пользователя.

Чтобы проверить, насколько людям дается сопереживание, понаблюдайте, как они разъясняют технические вопросы собеседнику, ничего не смыслящему в технологиях. У всех есть знакомые, вообще-то умные, но комически не способные решить эту задачу. Если спросить их за ужином, что такое язык программирования, они отвечают примерно так: "Ну, высокоуровневый язык - то, что использует компилятор на входе для генерирования объектного кода". Высокоуровневый язык? Компилятор? Объектный код? Человек, не знающий, что такое язык программирования, этих слов уж точно не знает.

Программное обеспечение отчасти само себя объясняет. Поэтому, чтобы написать хорошее ПО, следует понимать, как мало понимает пользователь. Он обратится к ПО без малейшей подготовки, и лучше пусть ПО не обманет пользовательских ожиданий и сделает, что должно, потому что пользователь инструкций читать не станет. Лучшая известная мне система с этой точки зрения - "макинтош" 1985 года. Он делал то, что обычно ПО не делает: просто работал [6].

Исходники тоже должны себя объяснять. Если бы мне требовалось научить людей единственной фразе о программировании, я бы научил их цитате, приведенной в начале "Структуры и интерпретации компьютерных программ":

1. Программы пишутся, чтобы люди их читали, и лишь иногда - чтобы машины их выполняли.

Сопереживать надо не только пользователям, но и читателям. Это в ваших интересах - вы сами окажетесь одним из них. Немало хакеров сначала писали программы, а спустя полгода выясняли, что понятия не имеют, как эти программы работают. Несколько моих знакомы после таких случаев поклялись никогда больше не писать на perl-е [7].

Недостаток умения сопереживать связывается с интеллектом - до такой степени, что в определенных кругах он даже моден в некотором роде. Не думаю, что они как-то коррелируют. В математике и естественных науках можно обойтись и без сопереживания; в таких областях люди обычно умны, поэтому два этих качества образовали связку. Но есть куча тупиц, которым сопереживание тоже не дается. Вы послушайте людей, которые звонят с вопросами на ток-шоу. Они задают эти свои вопросы настолько криво, что ведущему нередко приходится переформулировать за них.

Итак, механизм хакерства - тот же, что у живописи и литературы, - но так ли оно круто? В конце концов, жизнь всего одна. Может, лучше посвятить ее чему-нибудь великому?

К сожалению, простого ответа нет. Слава всегда сильно запаздывает. Как свет далекой звезды. Живопись пользуется признанием из-за великих полотен, созданных пятьсот лет назад. Тогда этим полотнам придавали гораздо меньше значения, нежели сегодня. В те времена людям показалось бы крайне странным, что когда-нибудь Федерико да Монтефельтро, герцог Урбино, будет известен в основном как парень со странным носом на картине Пьеро делла Франческо.

Да, я признаю, что сейчас хакерство - не так круто, как живопись, однако следует помнить, что и живопись во времена расцвета не казалось такой уж крутой.

С некоторой долей уверенности можно утверждать: сейчас - дни расцвета хакерства. В большинстве других областей великие работы были созданы раньше. Живопись, созданная в период между 1430 и 1500 гг., остается непревзойденной по сей день. Шекспир появился, когда только возник профессиональный театр; Шекспир вознес его на такие вершины, что любой драматург по сей день живет в его тени. Альбрехт Дюрер сделал то же самое с гравюрами, а Джейн Остин - с романистикой.

Это повторяется снова и снова. Новая среда возникает и захватывает людей так, что те за первую пару поколений выжимают из ее возможностей почти все. Судя по всему, хакерство сейчас находится как раз в этой фазе.

Во времена Леонардо живопись не была такой классной, какой ее сделали его работы. Насколько крутым окажется хакерство, зависит от того, что нам удастся сделать с этой новой средой. Если вдуматься, временная задержка с признанием - достоинство. Общаясь с человеком, который пишет компилятор или ядро Unix, знаешь, по крайней мере, что он это делает не ради того, чтобы девчонок снимать.

Примечания

[1] Самый большой вред, который фотография нанесла живописи, возможно, заключается в том, что она убила лучшую дневную работу. Большинство великих художников в истории поддерживали себя, рисуя портреты.

[2] Мне говорили, что компания Microsoft не поощряет сотрудников вносить вклад в проекты с открытым исходным кодом, даже в свободное время. Но сейчас так много лучших хакеров работают над проектами с открытым исходным кодом, что главным эффектом этой политики может быть гарантия того, что они не смогут нанять ни одного первоклассного программиста.

[3] То, что вы узнаете о программировании в колледже, во многом похоже на то, что вы узнаете о книгах, или одежде, или свиданиях: какой плохой вкус у вас был в средней школе.

[4] Вот пример прикладного сопереживания. Если мы в Viaweb не могли выбрать из двух вариантов, мы спрашивали себя, какой из них больше расстроит конкурентов. Однажды конкурент добавил в свой продукт опцию - в сущности, бесполезную, но то была одна из немногих опций, которые не добавили мы, и в профессиональной прессе о конкуренте много писали. Можно было объяснять, что опция бесполезна, но мы решили, что конкурент больше расстроится, если мы сами ее внедрим. В общем, мы написали свою версию в тот же вечер.

[5] Кроме текстовых редакторов и компиляторов. Для них хакерам сопереживание не требуется, потому что типичные пользователи - сами хакеры.

[6] Ну, почти. Они немного переборщили с памятью, отчего получался неудобный свопинг, но это легко исправлялось за несколько месяцев путем покупки дополнительного жесткого диска.

[7] Упростить чтение программ не означает забить их комментариями. Я бы развил мысль Эбелсона и Сассмена: языки программирования должны создаваться для выражения алгоритмов и лишь изредка - чтобы сообщать компьютерам, как их выполнять. Хороший язык программирования объясняет ПО лучше английского. Комментарии нужны лишь в том случае, если в программе какой-то ляп, про который нужно читателю сообщить, - как на дороге, где стрелки висят лишь на резких поворотах.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

What You'll Wish You'd Known

Оригинал Перевод

Январь 2005

(Я написал эту речь для учеников старших классов. Я так и не прочитал её, потому что руководство школы наложило вето на план пригласить меня.)

Когда я сказал, что собираюсь читать речь в школе, мои друзья удивились. Что ты скажешь старшеклассникам? Тогда я спросил их, а что бы вы хотели, чтобы вам кто-нибудь сказал, когда вы были в старших классах? Их ответы были заметно схожи. Так что я расскажу вам то, что мы все хотели бы, чтобы нам кто-то сказал заранее.

Я начну с того, что расскажу вам нечто, что вы не обязаны знать в старших классах: чем вы собираетесь заниматься в своей жизни. Вас постоянно об этом спрашивают, и вы полагаете, что вы должны знать ответ. Только дело в том, что взрослые спрашивают это просто чтобы начать разговор. Они хотят узнать, что вы за человек, и этот вопрос - это просто, чтобы разговорить вас. Они спрашивают это примерно так же, как вы могли бы тыкать краба-отшельника в приливной яме, чтобы посмотреть, что он будет делать.

Если бы я сейчас был старшеклассником, и кто-то спросил бы меня о моих планах, я бы сказал, что первым делом я собираюсь узнать, из чего я могу выбирать. Вы совершенно не должны торопиться выбрать дело всей вашей жизни. Что вы должны сделать, это понять, что вам нравится. Вы должны заниматься тем, что вам нравится, если вы хотите быть хорошим специалистом в своём деле.

Может показаться, что нет ничего проще, чем решить, что вам нравится, но, как оказывается, это очень даже непросто. Отчасти из-за того, что сложно получить точное представление о большинстве профессий. Быть врачом на самом деле это совсем не то, как это изображается по телевизору. К счастью вы всегда можете понаблюдать работу настоящих врачей, если пойдёте поработать санитарами-добровольцами в больницу. [1]

Но ещё есть такие виды деятельности, о которых вы не можете ничего узнать, потому что пока ещё нет никого, кто бы ими занимался. Большая часть дел, которыми я занимался за последние десять лет, ещё не существовали когда я был в старших классах. Мир быстро изменяется, и скорость, с которой он изменяется, всё увеличивается. В таком мире, иметь жёсткие планы - не слишком хорошая идея.

И, несмотря на это, каждый год, в мае, ораторы по всей стране читают "стандартное обращение к выпускникам", тема которого: не отступайте от своей мечты. Я знаю, что они хотят сказать, но это плохой способ выразить это, потому что он подразумевает, что вы должны быть привязаны к какому-то заранее сделанному плану. В компьютерном мире этому есть название: преждевременная оптимизация. И это тождественно бедствию. Эти ораторы сделали бы лучше, если бы просто сказали: не сдавайтесь.

На самом деле они имеют в виду: не теряйте духа. Не думайте, что вы не можете сделать то, что могут другие люди. И я согласен с ними, вы не должны недооценивать свой потенциал. Люди, которые создали великие вещи кажутся нам немного другой расой. И большинство биографий только увеличивает эту иллюзию, отчасти благодаря преклоняющейся позиции, в которую неизбежно впадают биографы, отчасти потому, что зная, чем история заканчивается, они не могут не обтачивать сюжет до тех пор, пока жизнь описываемого субъекта не будет казаться предопределённой судьбой, просто раскрытием некоего врождённого гения. Если честно, я подозреваю, что если бы с вами в школе учились шестнадцатилетние Шекспир и Эйнштейн, они бы казались впечатляющими, но не совершенно отличными от остальных ваших друзей.

Это неприятная мысль. Если они были такими же, как мы, значит они должны были очень упорно работать, чтобы сделать то, что они сделали. Это одна из причин, по которым нам нравится верить в гениальность. Она даёт нам оправдание нашей лени. Если эти парни смогли сделать то, что сделали, только благодаря некоей волшебной Шекспировскости или Эйнштейности, то это не наша вина, что мы не можем сделать нечто, настолько же хорошее.

Я не говорю, что нет такой вещи как гениальность, но если вы пытаетесь выбрать между двумя теориями, и одна из них даёт оправдание вашей лени, то возможно, что другая верна.

Пока что мы отшлифовали стандартное обращение к выпускникам с "Не отступайте от своей мечты" до "Что может сделать другой, можете сделать и вы". Но её всё ещё надо шлифовать дальше. Существуют некоторые отличия в естественных способностях. Большинство людей переоценивают их роль, но они существуют. Если бы я разговаривал с парнем ростом метр-двадцать, который хочет играть в NBA, я бы чувствовал себя довольно глупо, если бы говорил "ты можешь достичь чего угодно, если только будешь как следует стараться". [2]

Нам нужно отшлифовать стандартное обращение к выпускникам до "Что может сделать другой, с вашими способностями, можете сделать и вы. И не недооценивайте свои способности." Но, как часто случается, чем ближе подбираешься к истине, тем более путаным становится предложение. Мы взяли красивый, аккуратный слоган и перемесили его, как грязную лужу. Он уже больше не может служить основой для хорошего обращения. Но, что ещё хуже, он уже больше не говорит вам, что нужно делать. Кто-то с вашими способностями? Какие у вас способности?

Против ветра

Я думаю, решение в том, чтобы работать в другом направлении. Вместо того, чтобы работать к цели, работайте от перспективных ситуаций. В любом случае, это как раз то, что делает большинство успешных людей.

В том подходе, который предлагает обращение к выпускникам, вы решаете, где вы хотите оказаться через 20 лет, и спрашиваете: что я должен сделать сейчас, чтобы попасть туда? Я предлагаю, чтобы вы вместо того, чтобы привязываться к чему-то в будущем, просто посмотрели на возможности, доступные вам сейчас, и выбрали те, которые дадут вам наиболее широкий диапазон возможностей потом.

Не так важно, над чем именно вы работаете, если только вы не теряете время. Работайте над вещами, которые интересуют вас и вы увеличите свои возможности выбора, а потом уже будете беспокоиться, которую из них вам выбрать.

Представьте, что вы новичок в колледже, который решает, специализироваться ему на математике, или экономике. Математика даст вам больше возможностей выбора: вы можете пойти почти в любую область из математики. Если вы специализируетесь на математике, вам будет легко попасть в аспирантуру по экономике, но если вы специализируетесь на экономике, будет сложно попасть в аспирантуру по математике.

Полёты на планере хорошая метафора в данном случае. Из-за того, что у планера нет двигателя, невозможно лететь по ветру не теряя при этом значительно высоту. Если вы позволите себе пролететь далеко по ветру в поиске хорошего места для приземления, ваш выбор сузится до некомфортного. Как правило, вам лучше держаться против ветра. Вот это я и предлагаю в качестве заменителя для "не отступайте от своей мечты". Держитесь против ветра.

Как же это делать? Даже если математика находится против ветра относительно экономики, откуда вы знаете это пока вы ещё только старшеклассники?

Честно говоря, ниоткуда. Вот именно это вы и должны выяснить. Ищите умных людей и сложные задачи. Умные люди склонны собираться в группы, и если вы найдёте такую группу, вероятно имеет смысл войти в неё. Но это не так просто, найти такие группы, потому что кругом полно подделок.

Свежеприбывшему новичку все факультеты университета кажутся примерно одинаковыми. Профессора все кажутся отталкивающе заумными и публикующими статьи, непостижимые для неспециалистов. Однако, в то время как некоторые статьи непостижимы из-за того, что полны сложных идей, другие намеренно написаны запутанным языком, чтобы казалось, что в них написано что-то важное. Это может казаться скандальным предположением, но оно было экспериментально подтверждено знаменитой афёрой "Общественный текст". Подозревая, что статьи, публикуемые литературными теоретиками, часто являются научно звучащей бессмыслицей, один физик намеренно написал статью, полную научно звучащей бессмыслицы, и отправил её в журнал о литературной теории, который её и опубликовал.

Лучшая защита от этого - постоянно работать над сложными задачами. Писать рассказы сложно. Читать рассказы - нет. Сложные проблемы - это те, которые беспокоят вас: если вы не беспокоитесь, что то, что вы делаете, может получиться плохо, или что вы не сможете понять что-то, что вы учите, значит задача недостаточно сложная. Всегда должна присутствовать некая напряжённость.

Вы можете подумать, это кажется суровым взглядом на мир. Я говорю вам, что вы должны беспокоиться? Да, но это не так плохо, как кажется. Преодолевать беспокойство - это очень бодряще. Редко увидишь лица, намного более счастливые, чем у людей, которые выиграли золотые медали. И знаете, почему они так счастливы? Облегчение.

Я не хочу сказать, что это единственный способ стать счастливым. Просто некоторые виды беспокойства не так плохи, как они кажутся.

Честолюбие

На практике, "Держитесь против ветра" уменьшается до "работайте над сложными задачами". И вы можете начать уже сегодня. Хотел бы я знать это в старших классах.

Большинству людей нравится быть хорошими специалистами в том, что они делают. В так называемом настоящем мире это желание является мощной силой. Но старшеклассники редко получают от этого выгоду, потому что их заставляют заниматься чем-то ненастоящим. Когда я был в старших классах, я уверил себя, что моя работа заключается в том, чтобы быть старшеклассником. И, таким образом, я удовлетворил своё желание делать хорошо свою работу просто тем, что учился в школе хорошо.

Если бы вы меня спросили, когда я был старшеклассником, в чём разница между старшеклассниками и взрослыми, я бы сказал, что взрослые должны зарабатывать на жизнь. Неправильно. Разница в том, что взрослые сами несут ответственность за себя. Зарабатывание на жизнь только маленькая часть этого. Намного более важно самому нести умственную ответственность за себя.

Если бы я должен был снова отучиться в старших классах, я бы относился к школе, как к подработке. Я не имею в виду, что я бы расслаблялся в школе. Делать что-то в качестве подработки, не значит делать это плохо. Это значит не определять себя по этой работе. Я имею в виду, что я бы не думал о себе как о старшекласснике, как музыкант, который подрабатывает официантом, не думает о себе, как об официанте. [3] А в то время, когда я не занят подработкой, я бы начал пытаться делать настоящую работу.

Когда я спрашиваю людей, о чём они больше всего сожалеют, связанном со старшими классами, все отвечают примерно одно и то же: они сожалеют, что потеряли так много времени. Если вы задаётесь вопросом, что вы такое делаете сейчас, о чём вы будете больше всего потом сожалеть, вероятно это и есть ответ. [4]

Некоторые могут сказать, что это неизбежно, что старшеклассники ещё не способны заниматься чем-то дельным, но я не думаю, что это правда. И доказательство тому то, что вам скучно. Я полагаю, что вам не было скучно, когда вам было восемь лет. Когда вам восемь лет, это называется "играть", а не "тусоваться", хотя это одно и то же. Когда мне было восемь лет, мне редко было скучно. Дайте мне задний двор и ещё несколько детей, и я мог бы играть целый день.

Теперь я понимаю, что в средних и старших классах это потеряло свою привлекательность потому, что я уже был готов к чему-то другому. Детство уходило в прошлое.

Я не хочу сказать, что вы не должны тусоваться с друзьями, что вы должны стать маленькими роботами, лишёнными чувства юмора, которые только и работают. Тусование с друзьями - это как шоколадный торт. Он нравится больше, если вы едите его время от времени, чем если вы едите исключительно шоколадный торт на завтрак, обед, и ужин. Не важно, как сильно вам нравится шоколадный торт, после третьего приёма пищи только из этого блюда, вас будет тошнить от него. Вот именно это недомогание чувствуют в старших классах: умственную тошноту.[5]

Вы можете подумать, "мы должны делать больше, чем просто получать хорошие оценки, мы должны работать сверх учебной программы". Только вы и сами отлично знаете, насколько всё это фальшиво. Сбор пожертвований на благотворительные цели это достойное уважения занятие, но это не сложно. Вы не достигаете этим какой-то цели. Под достижением какой-то цели я понимаю, например, когда человек учиться хорошо писать сочинения, или программировать компьютеры, или изучает, какой, на самом деле, была жизнь в преиндустриальных обществах, или учится рисовать человеческое лицо с натуры. Такие вещи редко упоминают в заявлениях на приём в колледж.

Разложение

Нацеливать всю свою жизнь на поступление в колледж - опасно, потому что люди, которых вы должны впечатлить, чтобы попасть в колледж - не слишком проницательная публика. В большинстве колледжей решение о поступлении принимают не профессора, а члены приёмной комиссии, а они и близко не так умны. Они "неуполномоченные чиновники" интеллектуального мира. Они не могут сказать, насколько вы умны. Само по себе существование подготовительных школ доказывает это.

Мало родителей стали бы платить такие большие деньги, чтобы их дети ходили в школу, которая не увеличивает их шансы поступления. Подготовительные школы открыто заявляют, что это одна из их целей. Но это означает, если перестать думать о поступлении, что они могут провести приёмную комиссию: они могут взять того же самого ребёнка и сделать так, чтобы он выглядел более привлекательным кандидатом, чем если бы он ходил в обычную школу рядом с домом. [6]

Сейчас большинство из вас думает, что ваша задача в жизни - это быть многообещающим абитуриентом колледжа. Но это значит, что вы планируете свою жизнь для того, чтобы удовлетворить процесс, который настолько бездумен, что существует целая индустрия, предназначенная для обведения его вокруг пальца. Неудивительно что вы становитесь циничными. Недовольство, которое вы чувствуете, то же самое, что чувствует продюсер телевизионного реалити-шоу, или руководитель в табачной промышленности. А вам, в отличие от них, совсем не платят за это.

Так что же делать? Что вы не должны делать - это бунтовать. Я, в своё время, взбунтовал, и это было ошибкой. Я не понял что именно происходило с нами, но чувствовал неладное. И я просто сдался. Очевидно, что мир был отстой, чего было дёргаться?

Когда я обнаружил, что одна из наших учительниц сама пользовалась Cliff's Notes, это казалось очевидной оценкой всего предмета. Естественно, что получить хорошую оценку по такому предмету ничего не значило.

Оглядываясь назад, я считаю, что это было глупо. Это всё равно, если бы кого-то ударили в футболе и он бы сказал "Эй! Ты меня ударил, это не по правилам" и ушёл бы с поля в негодовании. Нарушения случаются. Если вас задели, вы не должны терять хладнокровия. Просто продолжайте играть.

Поставив вас в такую ситуацию, общество нечестно сыграло с вами. Да, как вы и подозреваете, многое из того, что вы учите, просто чепуха. А также, как вы и подозреваете, процесс приёма в колледж во многом просто лотерея. Но как и многие нарушения, это было нечанным. [7] Так что просто продолжайте играть.

Бунтарство почти также глупо, как покорство. В любом их этих случаев вы позволяете определять себя тем, что вам говорят делать. Лучший план, по-моему, встать на перпендикулярный вектор. Не надо просто делать, что вам говорят, и не надо просто отказываться от этого. Вместо этого относитесь к школе, как к подработке. Как это бывает с подработкой, она довольно приятна. В три часа вы уже свободны, и вы даже можете заниматься своими собственными делами пока вы в школе.

Любопытство

А в чём же тогда ваша настоящая работа? Если только вы не Моцарт, то это как раз и есть ваша первейшая задача: выяснить, в чём. Где можно делать великие вещи? В каких областях работают впечатляющие люди? И, самое важное, чем вы интересуетесь? Слово "склонность" вводит в заблуждени, потому что оно подразумевает нечто врождённое. Самый сильный вид склонности это всепоглощающий интерес к какому-нибудь вопросу, и такой интерес часто является приобретённым чувством.

Искаженная версия этой идеи просочилась в популярную культуру под словом "страсть". Я недавно видел рекламу для официантов, в которой говорилось, что им нужны люди со "страстью к обслуживанию". Обслуживание столиков не назовёшь настоящим делом. И страсть плохое слово для него. Любопытство было бы лучшим словом.

Дети любопытны, но я имею в виду любопытство другого рода. Детское любопытство широкое и мелкое; они спрашивают "почему" совершенно беспорядочно обо всём подряд. В большинстве взрослых это любопытство иссякает полностью. И так и должно быть: невозможно сделать что-либо, если ты всё время спрашиваешь "почему" обо всём. Но у целеустремлённых взрослых, вместо того, чтобы иссякать, любопытство становится узконаправленным и глубоким. Грязная поверхность преобразуется в родник.

Любопытство превращает работу в игру. Для Эйнштейна теория относительности не была книгой, полной сложных вещей, которые он должен был выучить к экзамену. Она была загадкой, которую он пытался разгадать. Так что вероятно, что изобрести её для него было легче, чем для кого-то другого выучить её в школе.

Одна из самых опасных иллюзий, которую вы приобретаете в школе, заключается в идее, что создание великих вещей требует огромной самодисциплины. Большинство предметов преподаётся таким скучным образом, что только посредством самодисциплины вам удаётся продраться через них. Так что я был весьма удивлён, когда в самом начале обучения в колледже прочитал цитату Виттгенштейна о том, что у него полностью отсутствовала самодисциплина, и он никогда не мог отказать себе ни в чём, даже в чашке кофе.

Сейчас я знаю довольно много людей, которые делают великолепную работу, и они все схожи в этом. У них слабая дисциплина. Они все ужасно долго откладывают, и практически не в состоянии заставить себя сделать что-то, что им не интересно. Один из них до сих пор не отправил благодарственные открытки со своей свадьбы, которая была четыре года назад. У другой в папке "Входящие" 26000 писем.

Я не говорю, что вы можете обойтись совсем без самодисциплины. Я думаю, что вам нужно примерно столько дисциплины, сколько необходимо, чтобы пойти бегать. Мне часто неохота идти бегать, но после того, как я начал, я получаю от бега удовольствие. И если я не бегаю несколько дней, я чувствую себя неважно. С людьми, которые делают великие вещи, то же самое. Они знают, что они будут чувствовать себя плохо, если не будут работать, поэтому они достаточно дисциплинированы, чтобы усадить себя за свои столы и начать работать. Но как только они начали, интерес начинает преобладать и дисциплина больше не нужна.

Думаете Шекспир скрипел зубами и усердно пытался написать Великую Литературу? Конечно нет. Он получал удовольствие. Именно поэтому он так хорош.

Если вы хотите сделать нечто хорошее, вам нужно огромное любопытство по какому-нибудь перспективному вопросу. Критическим моментом для Эйнштейна было когда он посмотрел на уравнения Максвелла и спросил: что здесь, чёрт возьми, происходит?

Поиск продуктивного вопроса может занять годы, потому что на то, чтобы понять, о чём, собственно, речь, могут уйти многие годы. В качестве крайнего случая давайте рассмотрим математику. Большинство людей думает, что они ненавидят математику, но те скучные вещи, которые вы делаете в школе под вывеской "Математика", совсем не похожи на то, чем занимаются настоящие математики.

Великий математик Г.Г. Харди говорил, что ему тоже не нравилась математика в школе. Он выбрал её только потому, что у него получалось лучше, чем у других учеников. Только потом он обнаружил, что математика была интересна - только потом он начал задавать вопросы вместо того, чтобы просто отвечать на них правильно.

Когда один мой друг начинал ворчать, что он должен написать какою-то работу для школы, его мать говорила ему: придумай способ, как сделать это интересным. Вот что вам надо сделать: найти вопрос, который делает мир интересным. Люди, которые делают великие вещи, смотрят на тот же мир, что и все остальные, но замечают какую-то деталь, которая хранит в себе непреодолимую таинственность.

И это относится не только к мыслительным материям. Великий вопрос Генри Форда был: почему машины должны быть роскошью? Что было бы, если бы к ним относились, как к товару широкого потребления? Вопрос Франца Бекенбауера был, по сути: почему все должны стоять в его позиции? Почему защитники не могут тоже забивать голы?

Сейчас

Если сформулировать великий вопрос занимает годы, что вам делать сейчас, когда вам шестнадцать лет? Работайте над поиском такого вопроса. Великие вопросы не появляются неожиданно. Они постепенно застывают у вас в голове. И заставляет их сворачиваться опыт. То есть, чтобы найти великий вопрос не надо искать его - не надо бродить в раздумьи, какое великое открытие мне совершить? Вы не можете ответить на этот вопрос; если бы вы могли, вы бы уже сделали это открытие.

Чтобы в вашей голове появилась большая идея, надо не охотиться за большими идеями, а вложить много времени в работу, которая интересует вас, и в процессе держать ум достаточно открытым, чтобы большая идея могла войти в него. Эйнштейн, Форд, Бекенбауер - все использовали этот рецепт. Они все знали свою работу, как пианист знает клавиши. Поэтому, когда им что-то казалось ошибочным, у них было достаточно уверенности в себе, чтобы сказать это.

Как вложить время и во что? Просто выберите проект, который кажется интересным: овладеть каким-то материалом, или сделать что-то, или ответить на какой-то вопрос. Выберите проект, который займёт меньше месяца и пусть это будет что-то, для чего вам хватит средств на завершение. Сделайте что-нибудь достаточно сложное, чтобы напрячь вас, но только слегка, особенно поначалу. Если вы выбираете между двумя проектами, выбирайте тот, который кажется более увлекающим. Если один проект провалится, начинайте другой. Повторяйте пока, как в двигателе внутреннего сгорания, процесс не станет самоподдерживающимся и каждый проект не начнёт производить следующий. (Это может занять годы.)

Не делать какой-то проект "для школы" вполне может быть обоснованным, если он ограничивает вас, или делает школу похожей на работу. Привлеките своих друзей, если хотите, но не слишком много, и только если они не яркие индивидуалы. Друзья дают моральную поддержку (мало фирм открывается одним человеком), но секретность тоже имеет свои преимущества. Есть что-то приятное в секретном проекте. И, к тому же, вы можете больше рисковать, потому что никто не узнает если вы провалитесь.

Не переживайте, если проект кажется отклонившимся от пути, на котором вы, вроде как, должны быть. Пути могут растягиваться намного больше, чем вы думаете. Так что дайте пути вырасти из проекта. Самое интересное в этом то, что вы учитесь непосредственно делая что-то.

Не пренебрегайте недостойными мотивами. Один из наиболее мощных мотивов - это желание быть лучше, чем другие люди, в чём-то. Харди сказал, что именно это дало ему начальный толчок, и я думаю, что единственная необычная черта в нём это то, что он признал это. Другой мощный мотив это желание делать, или знать, что-то что, как предполагается, вы не должны знать. Близкородственным мотивом к нему является желание делать что-то отважное. Предполагается, что шестнадцатилетние не пишут романов. Так что если вы попробуете, то что бы вы не достигли, окажется на положительной стороне шкалы; если вы совершенно провалитесь, это всё равно будет не хуже ожиданий. [8]

Опасайтесь плохих моделей. Особенно если они оправдывают лень. Когда я был старшеклассником, я писал короткие "экзистенциалистские" рассказы, вроде тех, какие я видел у известных писателей. В моих историях не было много интриги, но они были очень глубокими. И их было легче написать, чем развлекательные рассказы. Я должен был бы знать, что это был признак опасности. И в действительности мои рассказы были довольно скучными; меня возбуждала идея написания чего-то серьёзного, интеллектуального, как известные писатели.

Сейчас у меня достаточно опыта, чтобы понять, что те писатели были, на самом деле, отстойными. Множество известных людей делают отстой; в краткосрочной перспективе, качество работы человека составляет только маленькую часть известности. Я должен был меньше думать о том, чтобы сделать что-то, что выглядело бы круто, и больше делать то, что мне нравилось. На самом деле это и есть дорога к крутости.

Ключевой составляющей многих проектов, даже почти отдельным проектом, является поиск хороших книг. Большинство книг плохие. Почти все учебники плохие. [9] Поэтому не надо полагать, что предмет надо учить по любой книге, которая попадётся под руки. Вы должны активно искать крошечное количество хороших книг.

Важно сдвинуться с места и начать делать. Вместо того, чтобы ждать пока вас научат, пойти и выучить.

Вашей жизнью не должны руководить члены приёмной комиссии. Ей вполне может руководить ваше собственное любопытство. Оно руководит жизнями всех целеустремлённых взрослых. И вы не обязаны ждать, чтобы начать. По правде говоря, вы не должны ждать, чтобы стать взрослыми. В вас нет никакого переключателя, который волшебным образом поворачивается, когда вы достигаете определённого возраста, или получаете диплом какого-то заведения. Вы становитесь взрослыми когда вы решаете принять на себя ответственность за свою жизнь. Вы можете сделать это в любом возрасте. [10]

Это может звучать как полная туфта. Вы можете подумать, я всего лишь несовершеннолетний, у меня нет денег, я должен жить дома, я должен делать то, что взрослые говорят мне целый день. Ну, большинство взрослых работают в таких же сложных условиях, и они справляются. Если вы думаете, что быть ребёнком обременительно, представьте себе каково иметь детей.

Единственное настоящее различие между взрослыми и старшеклассниками в том, что взрослые осознают, что они должны делать то-то и то-то, а старшеклассники - нет. Это осознание ударяет в голову большинства людей около 23-х лет. Но я посвящаю вас в этот секрет заранее, так что начинайте работать. Возможно вы сможете стать первым поколением, которое не будет сожалеть, как много времени оно потеряло в старших классах.

Примечания

[1] Мой друг-доктор предупреждает, что даже это может дать неправильное представление. "Кто бы знал, как много времени это займёт, как мало свободы действий я получу за бесчисленные годы учёбы, и как невыносимо раздражает, когда ты должен носить с собой пейджер!"

[2] Его лучшей ставкой было бы, наверное, стать диктатором, и угрожать NBA, чтобы ему позволили играть. Пока что ближе всех смог приблизиться к этому только секретарь лейбористской партии.

[3] Подработка - это работа, на которую вы идёте, чтобы оплачивать счета, чтобы вы могли заниматься тем, что действительно хотите. Например, играть в музыкальной группе, или изобретать теорию относительности.

Отношение к школе как к подработке, могло бы, на самом деле, помочь некоторым получать хорошие оценки. Если вы относитесь к урокам как к игре, вы не будете деморализованы, если они кажутся бессмысленными.

Как бы ни были плохи ваши уроки, вам надо получать на них хорошие оценки, чтобы попасть в приличный колледж. И это стоит делать, потому что университеты в наши дни - это те места, где собирается множество умных людей.

[4] Второе наибольшее сожаление было о том, что они так много беспокоились о совершенно не важных вещах. Особенно о том, что другие люди думали о них.

Я думаю, они на самом деле имели в виду то, что посторонние люди думали о них. Взрослых в той же мере волнует, что другие люди думают, но они становятся более избирательными в выборе "других" людей.

У меня примерно тридцать друзей, чьи мнения волнуют меня, а мнение остального мира едва ли влияет на меня. Проблема в старших классах в том, что ваше окружение составлено случайностями возраста и географии, а не выбранными вами людьми, основываясь на уважении к их суждениям.

[5] Ключ к бессмысленной трате времени - развлечения. Без развлечений вашему мозгу становится слишком очевидно, что вы совершенно не используете его, и вы начинаете чувствовать себя неуютно. Если хотите измерить, насколько вы стали зависимы от развлечений, попробуйте провести следующий эксперимент: выделите некоторый промежуток времени в выходные, сядьте наедине, и думайте. Можете взять блокнот, чтобы записывать свои мысли, но ничего больше: никаких друзей, телевизора, музыки, телефона, аськи и иже с ней, электронной почты, интернета, игр, книг, газет, журналов. В течение часа большинство людей почувствует сильную тоску по развлечениям.

[6] Я не подразумеваю, что единственной целью подготовительных школ является провести вступительную комиссию. Они также в целом дают лучшее образование. Но попробуйте провести такой мысленный эксперимент: представьте, что подготовительные школы дают такой же превосходящий уровень образования, но имеют крошечное (.001) отрицательное влияние на поступление в колледж. Сколько родителей отправили бы детей в такие школы несмотря на это?

Можно также утверждать, что дети, которые учились в подготовительных школах, являются лучшими кандидатами в колледж, из-за того, что они учили больше. Но это кажется эмпирически неверным. То, что учат даже в самой лучшей школе, это всего лишь ошибка округления по сравнению с тем, что учат в колледже. Дети из обычных школ немного отстают вначале, но они начинают выбиваться в лидеры на втором курсе.

(Я не имею в виду, что дети из обычных школ умнее, чем из подготовительных, а только то, что они есть в каждом колледже. Это неизбежно следует, если вы согласитесь с тем, что подготовительные школы увеличивают шансы на поступление.)

[7] Почему общество нечестно играет с вами? Равнодушие, в основном. Просто нет таких внешних сил, которые заставляли бы школу быть хорошей. Система регуляции воздушного движения работает, потому что иначе самолёты начали бы сталкиваться. В бизнесе, производители должны делать поставки, потому что иначе конкуренты переманят клиентов. Но если ваша школа отстой, самолёты не упадут. И конкурентов у неё нет. Школа не злонамеренная, она просто никакая, а никакая - это довольно плохая.

[8] Ну и конечно, ещё есть деньги. Они не являются большим фактором в старших классах, потому что вы ещё не особо умеете делать то, что кому-нибудь надо, но в целом, довольно много великих вещей было сделано в основном ради зарабатывания денег. Самуэль Джонсон (Samuel Johnson) сказал: "только болван мог когда-либо написать что-то не за деньги." (Многие надеются, что он преувеличивал.)

[9] Даже в колледже учебники плохи. Когда вы поступите в колледж, вы обнаружите, что учебники (за небольшим исключением) написаны не ведущими учёными в описываемой области. Написание колледжских учебников это неприятная работа, которой занимаются в основном люди, которым нужны деньги. Она неприятна потому, что издатели очень строго контролируют её, и мало можно придумать вещей, более непрятных, чем когда за вами надзирает кто-то, кто не разбирается в том, что вы делаете. Это явление несомненно ещё хуже в производстве учебников для старших классов.

[10] Ваши учителя постоянно говорят вам, чтобы вы вели себя как взрослые. Интересно, как бы им понравилось, если бы вы действительно начали? Вы можете быть громкими и неорганизованными, но вы очень даже послушные в сравнении со взрослыми. Если бы вы действительно начали вести себя как взрослые, это было бы как если бы кучу взрослых переместили бы в ваши тела. Представьте себе агента ФБР, или водителя такси, или журналиста, если бы им сказали, что они должны спросить разрешения, чтобы пойти в туалет, и только один человек может быть в туалете одновременно. Не говоря уже о тех вещах, которым вас учат. Если бы куча настоящих взрослых неожиданно обнаружила себя заключённой в старших классах, первым делом они бы сформировали профсоюз и передоговорились бы обо всех правилах с администрацией.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Why Startup Hubs Work

Оригинал Перевод

Октябрь 2011

Если вы взглянёте на упорядоченный по числу жителей список американских городов, вы заметите, что количество успешных стартапов на душу населения зависит от их размера. Почему-то это выглядит так, как если бы большинство небольших городков было обрызгано стартапосептиком.

Этот вопрос интересовал меня годами. Мне представлялось, что средний городок – это мотель с тараканами для стартап-амбиций: умные, амбициозные люди входили в него, но стартапы не выходили никогда. Но я не понимал, что же происходит внутри мотеля — что же это за яд, который убивает все потенциальные стартапы1.

Пару недель назад меня,наконец, осенило. Я неправильно обозначил вопрос. Проблема не в том, что большинство городков убивает стартапы. Стартапы по умолчанию мертвы, и большинство городков их не спасает. Вместо того чтобы думать, что большинство городков обрызгано стартапосептиком, более корректным было бы думать, что все стартапы отравлены, и только некоторые места обрызганы противоядием.

В других местах стартапы делают то, что положено делать стартапам: терпят неудачу. По-настоящему важно другое: что спасает стартапы в таких местах, как Кремниевая долина2?

Окружающая среда

Я думаю, у противоядия две составляющих: атмосфера, в которой заниматься стартапами — это круто, и случайные встречи с людьми, которые могут вам помочь. И обе составляющих напрямую зависят от количества «стартаперов» вокруг вас.

Первая составляющая особенно полезна на начальном этапе существования стартапа, когда вы переходите от простого желания создать компанию к реальным шагам. Создать стартап – это настоящий рывок. Это не заурядное решение. Но в Кремниевой Долине это кажется нормальным3.

В большинстве других мест, когда вы открываете стартап, люди воспринимают вас как безработного. Обитатели Долины не будут автоматически впечатлены вами исключительно из-за того, что вы открываете компанию, но они обратят на вас внимание. Любой, кто провёл здесь какое-то время, знает, что не следует предаваться скептицизму, безотносительно того, насколько неопытным вы кажетесь и насколько малообещающим представляется ваш проект, потому что они видели неопытных основателей с малообещающими идеями, которые через несколько лет становились миллиардерами.

Окружающие, которых волнует то, чем ты занимаешься — это необычайно могущественная сила. Даже самые своенравные люди к ней восприимчивы. Примерно через год после того, как мы открыли Y Combinator, я как-то бросил партнёру из известной венчурной фирмы что-то, что произвело на него (ошибочное) впечатление, будто я обдумываю открытие ещё одного стартапа. Он ответил так увлечённо, что полсекунды я по-настоящему это обдумывал.

В большинстве городов перспектива открыть стартап просто не выглядит реальной. В Долине это не только возможно, но даже модно. Что, без сомнения, приводит к тому, что стартапы открывает большое количество людей, которым не следовало бы это делать. Но, думаю, это нормально. Очень немногие люди годятся для запуска стартапа, и этих людей очень сложно вычислить заранее (что я знаю слишком хорошо, так как мой бизнес — прозревать), так что большое количество людей, открывающих стартапы, хотя им и не следовало бы — это наилучшее положение вещей. Пока возраст позволяет вам мириться с риском провала, наилучший способ выяснить, можете ли вы заниматься стартапом — попробовать.

Удача

Вторая составляющая противоядия — это шанс встретиться с людьми, которые могут тебе помочь. Эта сила действует на обеих этапах: и при переходе от желания основать стартап к его реальному открытию, и на пути от открытия стартапа к успеху. Влияние случайных знакомств более непостоянно, чем влияние окружающих, которых интересуют стартапы, которое, как фоновая радиация, затрагивает всех одинаково, но когда этих встреч много, они действуют гораздо более сильно.

Случайные знакомства творят чудеса, что компенсирует несчастья, которые, как им это и свойственно, приключаются со стартапами. В Долине, как и везде, ужасные вещи случаются со стартапами постоянно. Причина, по которой стартапы здесь чаще достигают успеха в том, что с ними случаются и прекрасные вещи. В Долине молния оставляет заметный след.

К примеру, вы создаёте сайт для студентов колледжа, и вы решаете отправиться на лето в Долину, чтобы поработать над ним. И вот на случайной узкой улочке в Поло Альто вы встречаете Шона Паркера, который действительно хорошо разбирается в этой области, потому что он сам основал такой же стартап. Вдобавок он знаком с инвесторами. И, кроме того, у него продвинутые взгляды (для 2004-го) относительно учредителей, сохраняющих контроль над своими компаниями.

Вы не можете точно сказать ни каким именно будет чудо, ни случится ли оно вообще. Уверенно можно сказать следующее: если вы в центре притяжения стартапов, с вами, вероятно, случатся приятные неожиданности, особенно если вы их заслуживаете.

Держу пари, это верно даже для стартапов, в которые мы вкладываем деньги. Даже когда мы работаем над тем, чтобы события происходили с ними целенаправленно, а не случайно, вероятность неожиданной случайной встречи в Долине настолько велика, что она многое добавляет к тому, что мы можем обеспечить.

Случайные встречи играют такую же роль, какую отдых играет для новых идей. Большинству людей знакома ситуация, когда вы много работаете над проблемой, не можете её решить, бросаете и идёте спать, а потом обдумываете решение во время утреннего душа. Ответ заставляет появиться то, что вы позволили своим мыслям немного поплыть по течению, и они просочились с неверного пути, которым вы следовали прошлой ночью, на нужный, находившийся по соседству.

Случайные встречи позволяют вашим знакомствам так же плыть по течению, как вы позволяете своим мыслям, когда принимаете душ. Решающий момент в обоих случаях, это то, что они идут самотёком ровно столько сколько нужно. Хороший пример – встреча Ларри Пейджа и Сергея Брина. Они позволили себе плыть по течению, знакомясь с людьми, но только совсем немного, они оба общались с теми, с кем у них было много общего.

Для Ларри Пейджа важнейшим компонентом противоядия был Сергей Брин, и наоборот. Противоядие – это люди. Кремниевую долину приводит в действие не физическая инфраструктура, или погода, или что-нибудь другое в этом роде. Это помогло всему начаться, но сейчас это цепная реакция, основной компонент которой – люди.

Многие наблюдатели заметили, что одна из наиболее характерных черт центров притяжения стартапов – это, как много люди помогают друг другу, не ожидая ничего взамен. Возможно, это потому, что в стартапах значительно меньше от игры с нулевой суммой, чем в большинстве видов бизнеса, их редко убивают конкуренты. Или, возможно, это потому, что так много основателей стартапов вышли из мира науки, где сотрудничество поощряется.

Значительная часть функций YC заключается в том, чтобы ускорить этот процесс. Мы — что-то вроде Долины внутри Долины, где плотность людей, работающих над стартапами и их готовность помогать друг другу искусственно увеличены.

Многочисленность

Обе составляющие противоядия — окружение, которое поощряет стартапы и случайные встречи с людьми, которые тебе помогают — вызваны одной лежащей в основе причиной: количеством занятых стартапами людей вокруг тебя. Для того, чтобы сделать центр притяжения стартапов, вам нужно много людей, заинтересованных в стартапах.

Этому есть три причины. Первая, естественно, в том, что если у вас нет достаточной плотности, случайные встречи не происходят4. Вторая заключается в том, что разные стартапы требуют настолько разных вещей, что вам понадобится множество людей, чтобы снабдить каждый стартап всем наиболее необходимым. Шон Паркер был именно тем, в чём в 2004 году нуждался Facebook. Другой стартап мог нуждаться в парне, разбирающемся в базах данных, или в ком-то со связями в кино.

Между прочим, это одна из причин, по которым мы вкладываемся в такое большое количество компаний. Чем больше сообщество, тем выше шансы, что оно содержит человека, у которого есть то, в чём вы больше всего нуждаетесь.

Третья причина того, что вам нужно много людей для того, чтобы создать центр притяжения стартапов, заключается в том, что когда у вас есть достаточно людей, интересующихся одной и той же проблемой, они начинают устанавливать социальные нормы. И это особенно ценно тогда, когда окружающая вас атмосфера побуждает вас сделать что-то, что при других обстоятельствах казалось бы слишком амбициозным. В большинстве мест атмосфера просто поставит вас на место.

Несколько дней назад я прилетел в Bay Area. Каждый раз, когда я лечу над Долиной, я замечаю: каким-то образом вы чувствуете, что что-то происходит. Очевидно, вы можете оценить процветание по тому, насколько хорошо выглядит город. Но есть разные виды процветания. Кремниевая Долина не выглядит как Бостон, или Нью-Йорк, или Лос-Анджелес, или Вашингтон. Я пытался спросить себя, каким словом можно опасть ощущение, которым облучена Кремниевая Долина, и слово, которое пришло мне на ум, было оптимизм.

Примечания

[1] Я не хочу сказать, что нельзя преуспеть в городе с небольшим количеством других стартапов, просто это труднее. Если вы сами прекрасно справляетесь с тем, чтобы поддерживать боевой дух, вы можете справиться без посторонней поддержки. Wufoo были основаны в Тампе, и они пришли к успеху. Но Wufoo исключительно дисциплинированы.

[2] Между прочим, это явление не относится только к стартапам. Большая часть необычных начинаний проваливается, если их создатели не находят походящее общество.

[3] Основание компании – обычное явление, но основание стартапа случается редко. Я уже говорили о разнице между этими понятиями, но вкратце, стартап – это новый бизнес с большими амбициями.

[4] Когда я это писал, я наткнулся на пример, демонстрирующий плотность связанных со стартапами людей в Долине. Джессика и я отправились на велосипедах на Юнивёрсити Авеню в Пало Альто, для того, чтобы пообедать в восхитительном «Oren's Hummus». Когда мы вошли, мы увидели Чарли Чивера, сидящего около двери. Selina Tobaccowala остановилась, чтобы поздороваться на выходе. Затем Josh Wilson заскочил, чтобы забрать заказ с собой. После обеда мы пошли поесть замороженного йогурта. По дороге мы встретили Rajat Suri. Когда мы добрались до йогурта, мы встретили Dave Shen, и по дороге обратно мы столкнулись с Yuri Sagalov. Мы прошли с ним около квартала и напали на Muzzammil Zaveri, и ещё через квартал Aydin Senkut. Такова обычная жизнь в Пало Альто. Я не старался встречаться с людьми, я просто обедал. И я уверен, что на каждого основателя стартапа или инвестора, которых я знал, там было пятеро, которых я не знал. Если бы с нами был Ron Conway, мы бы встретили 30 его знакомых.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Hundred-Year Language

Оригинал

Апрель 2003

(Это эссе взято из основного доклада на PyCon 2003).

Трудно предсказать, какой будет жизнь через сто лет. Есть только несколько вещей, о которых мы можем сказать с уверенностью. Мы знаем, что все будут ездить на летающих автомобилях, что законы о зонировании будут смягчены и позволят строить здания высотой в сотни этажей, что большую часть времени будет темно, и что все женщины будут обучены боевым искусствам. Здесь я хочу увеличить одну деталь этой картины. На каком языке программирования будет написано программное обеспечение, управляющее этими летающими автомобилями?

Об этом стоит задуматься не столько потому, что мы действительно будем использовать эти языки, сколько потому, что, если нам повезет, мы будем использовать языки на пути от этой точки к той.

Я думаю, что, как и виды, языки будут образовывать эволюционные деревья с тупиковыми ветвями. Мы уже видим, как это происходит. Cobol, при всей своей популярности, похоже, не имеет интеллектуальных потомков. Это эволюционный тупик - неандертальский язык.

Я предсказываю похожую судьбу Java. Люди иногда присылают мне письма: "Как вы можете говорить, что Java не станет успешным языком? Это уже успешный язык". И я признаю, что это так, если измерять успех по местам на полках, занятым книгами по нему (особенно отдельными книгами по нему), или по количеству студентов, которые считают, что должны его выучить, чтобы получить работу. Когда я говорю, что Java не станет успешным языком, я имею в виду нечто более конкретное: что Java окажется эволюционным тупиком, как Cobol.

Это всего лишь предположение. Я могу ошибаться. Я не хочу осуждать Java, но хочу поднять вопрос об эволюционных деревьях и заставить людей спросить, где на дереве находится язык X? Причина задать этот вопрос не только в том, чтобы наши призраки могли сказать через сто лет: "Я же вам говорил". Это потому, что держаться ближе к основным ветвям - полезная эвристика для поиска языков, на которых хорошо программировать сейчас.

В любой момент времени вы, вероятно, наиболее счастливы на основных ветвях эволюционного дерева. Даже когда неандертальцев было еще много, быть одним из них, должно быть, было отстойно. Кроманьонцы постоянно приходили, избивали вас и крали вашу еду.

Я хочу знать, какими будут языки через сто лет, только для того, чтобы знать, на какую ветвь дерева делать ставку сейчас.

Эволюция языков отличается от эволюции видов тем, что ветви могут сближаться. Ветвь Fortran, например, похоже, сливается с потомками Algol. Теоретически это возможно и для видов, но вряд ли это произошло с чем-то большим, чем клетка.

Конвергенция более вероятна для языков отчасти потому, что пространство возможностей меньше, а отчасти потому, что мутации не случайны. Разработчики языков намеренно включают идеи из других языков.

Особенно полезно для разработчиков языков думать о том, куда может привести эволюция языков программирования, потому что они могут направлять ее соответствующим образом. В этом случае "оставаться на главной ветке" становится не просто способом выбрать хороший язык. Это становится эвристикой для принятия правильных решений о разработке языка.

Любой язык программирования можно разделить на две части: некоторый набор фундаментальных операторов, которые играют роль аксиом, и остальной язык, который в принципе может быть написан в терминах этих фундаментальных операторов.

Я думаю, что фундаментальные операторы - это самый важный фактор в долгосрочном выживании языка. Остальное можно изменить. Это похоже на правило, что при покупке дома нужно в первую очередь обращать внимание на местоположение. Все остальное можно исправить позже, но местоположение исправить нельзя.

Я думаю, что важно не только, чтобы аксиомы были хорошо выбраны, но и чтобы их было немного. Математики всегда так относились к аксиомам - чем меньше, тем лучше - и я думаю, что они в чем-то правы.

По крайней мере, это должно быть полезным упражнением - внимательно изучить ядро языка, чтобы понять, есть ли там аксиомы, которые можно отсеять. За свою долгую карьеру неряхи я убедился, что хлам порождает хлам, и я видел, как это происходит в программах, а также под кроватями и в углах комнат.

У меня есть предположение, что основные ветви эволюционного древа проходят через языки, которые имеют самые маленькие, самые чистые ядра. Чем больше язык может написать сам в себе, тем лучше.

Конечно, я делаю большое допущение, задавая вопрос о том, какими будут языки программирования через сто лет. Будем ли мы вообще писать программы через сто лет? Не будем ли мы просто говорить компьютерам, что мы хотим, чтобы они делали?

Пока что в этом направлении нет большого прогресса. Я думаю, что и через сто лет люди будут указывать компьютерам, что делать, используя программы, которые мы будем считать таковыми. Возможно, будут задачи, которые мы сейчас решаем с помощью программ, а через сто лет для их решения не нужно будет писать программы, но я думаю, что программирование того типа, которым мы занимаемся сегодня, все еще будет иметь место.

Может показаться самонадеянным, что кто-то может предсказать, как будет выглядеть любая технология через сто лет. Но помните, что у нас за плечами уже почти пятьдесят лет истории. Заглянуть на сто лет вперед - вполне понятная идея, если учесть, как медленно развивались языки за последние пятьдесят лет.

Языки развиваются медленно, потому что на самом деле они не являются технологиями. Языки - это условные обозначения. Программа - это формальное описание проблемы, которую вы хотите, чтобы компьютер решил за вас. Поэтому скорость эволюции языков программирования больше похожа на скорость эволюции математической нотации, чем, скажем, транспорта или связи. Математическая нотация действительно развивается, но не такими гигантскими скачками, как технологии.

Из чего бы ни были сделаны компьютеры через сто лет, можно с уверенностью предсказать, что они будут намного быстрее, чем сейчас. Если закон Мура продолжит действовать, они будут быстрее в 74 квинтиллиона (73 786 976 294 838 206 464) раз. Это трудно себе представить. И действительно, наиболее вероятным прогнозом в области скорости может быть то, что закон Мура перестанет работать. Все, что должно удваиваться каждые восемнадцать месяцев, вероятно, в конце концов столкнется с каким-то фундаментальным пределом. Но мне нетрудно поверить, что компьютеры будут намного быстрее. Даже если в итоге они окажутся быстрее всего в миллион раз, это должно существенно изменить правила программирования. Среди прочего, появится больше места для тех языков, которые сейчас считаются медленными, то есть для языков, не дающих очень эффективного кода.

И все же некоторые приложения по-прежнему будут требовать скорости. Некоторые проблемы, которые мы хотим решить с помощью компьютеров, создаются компьютерами; например, скорость, с которой вы должны обрабатывать видеоизображения, зависит от скорости, с которой другой компьютер может их генерировать. Есть и другой класс проблем, которые по своей природе обладают неограниченной способностью поглощать циклы: рендеринг изображений, криптография, симуляция.

Если одни приложения могут быть все более неэффективными, в то время как другие продолжают требовать всей скорости, которую может обеспечить аппаратное обеспечение, более быстрые компьютеры будут означать, что языки должны охватывать все более широкий диапазон эффективности. Мы уже видим, как это происходит. Текущие реализации некоторых популярных новых языков являются шокирующе расточительными по стандартам предыдущих десятилетий.

Это происходит не только с языками программирования. Это общая историческая тенденция. По мере совершенствования технологий каждое поколение может делать вещи, которые предыдущее поколение считало бы расточительными. Люди тридцатилетней давности были бы поражены тем, как непринужденно мы совершаем междугородние телефонные звонки. Люди столетней давности были бы еще больше удивлены тем, что однажды посылка может быть доставлена из Бостона в Нью-Йорк через Мемфис.

Я уже могу сказать, что произойдет со всеми теми дополнительными циклами, которые даст нам более быстрое оборудование в ближайшие сто лет. Почти все они будут потрачены впустую.

Я учился программировать, когда компьютерные мощности были в дефиците. Я помню, как убирал все пробелы из своих программ на Basic, чтобы они поместились в память 4K TRS-80. Мысль о том, что все эти потрясающе неэффективные программы сжигают циклы, делая одно и то же снова и снова, кажется мне отвратительной. Но я думаю, что мои интуиции здесь ошибочны. Я похож на человека, который вырос в бедности и не переносит тратить деньги даже на что-то важное, например, на поход к врачу.

Некоторые виды расточительства действительно отвратительны. Внедорожники, например, были бы отвратительны, даже если бы они работали на топливе, которое никогда не кончается и не загрязняет окружающую среду. Внедорожники отвратительны, потому что они являются решением отвратительной проблемы. (Как сделать минивэны более мужественными). Но не все отходы плохи. Теперь, когда у нас есть необходимая инфраструктура, подсчет минут междугородних звонков начинает казаться ничтожным. Если у вас есть ресурсы, то элегантнее считать все телефонные разговоры одним видом, независимо от того, где находится собеседник.

Есть хорошие и плохие отходы. Меня интересуют хорошие отходы - такие, когда, потратив больше, мы можем получить более простые конструкции. Как мы воспользуемся возможностями нерационального использования циклов, которые появятся благодаря новому, более быстрому оборудованию?

Стремление к скорости настолько глубоко укоренилось в нас, в наших ничтожных компьютерах, что потребуются сознательные усилия, чтобы преодолеть его. При разработке языка мы должны сознательно искать ситуации, в которых мы можем обменять эффективность даже на минимальное повышение удобства.

Большинство структур данных существует из-за скорости. Например, во многих современных языках есть и строки, и списки. Семантически строки - это более или менее подмножество списков, в которых элементами являются символы. Так зачем же нужен отдельный тип данных? На самом деле, нет. Строки существуют только для эффективности. Но загромождать семантику языка хаками, чтобы заставить программы работать быстрее, - это отстой. Наличие строк в языке кажется случаем преждевременной оптимизации.

Если мы считаем, что ядро языка - это набор аксиом, то, конечно, противно иметь дополнительные аксиомы, которые не добавляют выразительных возможностей, просто ради эффективности. Эффективность важна, но я не думаю, что это правильный способ ее добиться.

Правильный способ решения этой проблемы, как мне кажется, состоит в том, чтобы отделить смысл программы от деталей реализации. Вместо того, чтобы иметь и списки, и строки, иметь только списки, с некоторым способом дать компилятору рекомендации по оптимизации, которые позволят ему выкладывать строки как непрерывные байты, если это необходимо.

Поскольку скорость не имеет значения в большинстве программ, вам обычно не нужно беспокоиться о такого рода микроменеджменте. Это будет становиться все более и более верным по мере того, как компьютеры будут становиться быстрее.

Если говорить меньше о реализации, то это также должно сделать программы более гибкими. Спецификации меняются в процессе написания программы, и это не только неизбежно, но и желательно.

Слово "эссе" происходит от французского глагола "essayer", что означает "пробовать". Эссе в первоначальном смысле - это то, что вы пишете, чтобы попытаться что-то понять. Это происходит и в программном обеспечении. Я думаю, что некоторые из лучших программ были эссе, в том смысле, что авторы не знали, когда начинали, что именно они пытались написать.

Lisp-хакеры уже знают о ценности гибкости в работе со структурами данных. Мы склонны писать первую версию программы так, чтобы она все делала со списками. Эти первые версии могут быть настолько шокирующе неэффективными, что требуется сознательное усилие, чтобы не думать о том, что они делают, точно так же, как, по крайней мере, для меня, поедание стейка требует сознательного усилия, чтобы не думать, откуда он взялся.

Что программисты через сто лет будут искать больше всего, так это язык, на котором можно с наименьшими усилиями создать невероятно неэффективную первую версию программы. По крайней мере, именно так мы бы описали это в современных терминах. Они скажут, что им нужен язык, на котором легко программировать.

Неэффективное программное обеспечение не является отвратительным. Отвратительным является язык, который заставляет программистов делать ненужную работу. Трата времени программистов - вот истинная неэффективность, а не трата машинного времени. Это будет становиться все более очевидным по мере того, как компьютеры будут становиться быстрее.

Я думаю, что избавление от строк - это то, о чем мы уже можем подумать. Мы сделали это в Arc, и, кажется, это победа; некоторые операции, которые было бы неудобно описывать в виде регулярных выражений, можно легко описать в виде рекурсивных функций.

Как далеко зайдет это уплощение структур данных? Я могу представить себе возможности, которые шокируют даже меня, с моим сознательно расширенным кругозором. Избавимся ли мы, например, от массивов? В конце концов, это всего лишь подмножество хэш-таблиц, где ключами являются векторы целых чисел. Заменим ли мы сами хэш-таблицы списками?

Есть даже более шокирующие перспективы, чем эта. Например, в Lisp, который Маккарти описал в 1960 году, не было чисел. С точки зрения логики, вам не нужно иметь отдельное понятие чисел, потому что вы можете представлять их в виде списков: целое число n может быть представлено как список из n элементов. Вы можете заниматься математикой таким образом. Это просто невыносимо неэффективно.

На практике никто не предлагал представлять числа в виде списков. На самом деле, статья Маккарти 1960 года в то время вообще не была предназначена для реализации. Это было теоретическое упражнение, попытка создать более элегантную альтернативу машине Тьюринга. Когда кто-то неожиданно взял эту статью и перевел ее в работающий интерпретатор Lisp, числа, конечно, не были представлены в виде списков; они были представлены в двоичном виде, как и в любом другом языке.

Может ли язык программирования зайти так далеко, чтобы избавиться от чисел как фундаментального типа данных? Я задаю этот вопрос не столько как серьезный вопрос, сколько как способ поиграть с будущим. Это похоже на гипотетический случай, когда непреодолимая сила встречает недвижимый объект - здесь невообразимо неэффективная реализация встречает невообразимо большие ресурсы. Я не вижу причин для этого. Будущее довольно длинное. Если есть что-то, что мы можем сделать, чтобы уменьшить количество аксиом в основном языке, то, похоже, это та сторона, на которую стоит сделать ставку по мере приближения t к бесконечности. Если идея все еще кажется невыносимой через сто лет, то, возможно, она не будет таковой через тысячу.

Чтобы внести ясность, я не предлагаю, чтобы все числовые вычисления производились с помощью списков. Я предлагаю, чтобы основной язык, до каких-либо дополнительных обозначений о реализации, был определен таким образом. На практике любая программа, которая хочет выполнять какие-либо математические вычисления, вероятно, будет представлять числа в двоичном формате, но это будет оптимизацией, а не частью семантики основного языка.

Еще один способ сжигать циклы - иметь много уровней программного обеспечения между приложением и аппаратным обеспечением. Это тоже тенденция, которую мы уже наблюдаем: многие современные языки компилируются в байт-код. Билл Вудс однажды сказал мне, что, как правило, каждый слой интерпретации стоит 10 раз в скорости. Эта дополнительная стоимость покупает вам гибкость.

Самая первая версия Arc была экстремальным случаем такой многоуровневой медлительности с соответствующими преимуществами. Это был классический "метациркулярный" интерпретатор, написанный поверх Common Lisp, с определенным семейным сходством с функцией eval, определенной в оригинальной статье Маккарти о Lisp. Вся эта штука состояла всего из нескольких сотен строк кода, поэтому ее было очень легко понять и изменить. Common Lisp, который мы использовали, CLisp, сам по себе работает поверх интерпретатора байт-кода. Таким образом, у нас было два уровня интерпретации, один из которых (верхний) был шокирующе неэффективным, и язык был пригоден для использования. Едва пригодный, я признаю, но пригодный.

Написание программ в виде нескольких слоев - это мощная техника даже в рамках приложений. Программирование снизу вверх означает написание программы в виде серии слоев, каждый из которых служит языком для вышележащего. Этот подход, как правило, дает более компактные и гибкие программы. Это также лучший путь к святому Граалю - возможности многократного использования. Язык по определению является многоразовым. Чем больше частей вашего приложения вы можете перенести в язык, предназначенный для написания приложений данного типа, тем большая часть вашего программного обеспечения будет многоразовой.

Каким-то образом идея многократного использования привязалась к объектно-ориентированному программированию в 1980-х годах, и никакое количество доказательств обратного, кажется, не может избавить от нее. Но хотя некоторые объектно-ориентированные программы являются многоразовыми, то, что делает их многоразовыми, - это их восходящий характер, а не объектно-ориентированность. Рассмотрим библиотеки: они многоразовые, потому что они языковые, независимо от того, написаны они в объектно-ориентированном стиле или нет.

Кстати, я не предсказываю кончину объектно-ориентированного программирования. Хотя я не думаю, что оно может многое предложить хорошим программистам, за исключением некоторых специализированных областей, оно неотразимо для крупных организаций. Объектно-ориентированное программирование предлагает устойчивый способ написания спагетти-кода. Оно позволяет вам накапливать программы в виде серии патчей. Крупные организации всегда склонны разрабатывать программное обеспечение таким образом, и я ожидаю, что через сто лет это будет так же верно, как и сегодня.

Пока мы говорим о будущем, нам лучше поговорить о параллельных вычислениях, потому что именно там, похоже, живет эта идея. То есть, когда бы вы ни говорили, параллельные вычисления кажутся чем-то, что произойдет в будущем.

Догонит ли когда-нибудь будущее? Люди говорят о параллельных вычислениях как о чем-то неизбежном уже по крайней мере 20 лет, и до сих пор это не сильно повлияло на практику программирования. Или нет? Уже сейчас разработчики чипов вынуждены думать об этом, как и люди, пытающиеся написать системное программное обеспечение для многопроцессорных компьютеров.

Настоящий вопрос заключается в том, как далеко вверх по лестнице абстракции зайдет параллелизм? Через сто лет он затронет даже прикладных программистов? Или это будет что-то, о чем думают авторы компиляторов, но что обычно незаметно в исходном коде приложений?

Одно кажется вероятным - большинство возможностей для параллелизма будет упущено. Это частный случай моего более общего предсказания о том, что большинство дополнительных компьютерных мощностей, которые мы получаем, будут потрачены впустую. Я ожидаю, что, как и в случае с потрясающей скоростью базового оборудования, параллелизм будет чем-то доступным, если вы явно попросите об этом, но обычно не используемым. Это подразумевает, что вид параллелизма, который мы будем иметь через сто лет, не будет, за исключением специальных приложений, массивным параллелизмом. Я ожидаю, что для обычных программистов это будет скорее возможность разделять процессы, которые в итоге будут выполняться параллельно.

И это, как и запрос конкретных реализаций структур данных, будет чем-то, что вы делаете довольно поздно в жизни программы, когда вы пытаетесь ее оптимизировать. Версии 1 обычно игнорируют любые преимущества, которые можно получить от параллельных вычислений, точно так же, как они игнорируют преимущества, которые можно получить от конкретных представлений данных.

За исключением специальных приложений, параллелизм не проникнет в программы, которые будут написаны через сто лет. Это было бы преждевременной оптимизацией, если бы это произошло.

Сколько языков программирования будет через сто лет? В последнее время появилось огромное количество новых языков программирования. Отчасти это объясняется тем, что более быстрое оборудование позволяет программистам находить различные компромиссы между скоростью и удобством в зависимости от конкретного приложения. Если это действительно тенденция, то аппаратное обеспечение, которое мы будем иметь через сто лет, должно только усилить ее.

И все же, возможно, через сто лет останется всего несколько широко используемых языков. Отчасти я говорю это с оптимизмом: кажется, что, если бы вы действительно хорошо поработали, вы могли бы создать язык, который идеально подходит для написания медленной версии 1, но при правильных рекомендациях компилятору по оптимизации, при необходимости, даст очень быстрый код. Итак, поскольку я оптимист, я предскажу, что, несмотря на огромный разрыв между приемлемой и максимальной эффективностью, через сто лет у программистов будут языки, способные преодолеть большую его часть.

По мере того, как этот разрыв будет увеличиваться, профилировщики будут приобретать все большее значение. Сейчас профилированию уделяется мало внимания. Многие люди все еще верят, что способ получить быстрые приложения - это написать компиляторы, которые генерируют быстрый код. По мере того как разрыв между приемлемой и максимальной производительностью увеличивается, становится все более очевидным, что способ получения быстрых приложений - это хороший проводник от одного к другому.

Когда я говорю, что языков может быть всего несколько, я не имею в виду "маленькие языки", специфичные для конкретной области. Я думаю, что такие встроенные языки - отличная идея, и я ожидаю, что они будут распространяться. Но я ожидаю, что они будут написаны под достаточно тонкой оболочкой, чтобы пользователи могли видеть под ней язык общего назначения.

Кто будет разрабатывать языки будущего? Одной из самых интересных тенденций последних десяти лет стал подъем языков с открытым исходным кодом, таких как Perl, Python и Ruby. Проектирование языков переходит в руки хакеров. Результаты пока беспорядочные, но обнадеживающие. В Perl, например, есть несколько потрясающе новых идей. Многие из них потрясающе плохи, но это всегда верно для амбициозных усилий. При нынешней скорости мутаций Бог знает, во что может превратиться Perl через сто лет.

Неправда, что те, кто не умеет делать, учат (некоторые из лучших хакеров, которых я знаю, - профессора), но правда, что есть много вещей, которые не умеют делать те, кто учит. Исследования накладывают сдерживающие кастовые ограничения. В любой научной области есть темы, над которыми можно работать, а есть те, над которыми нельзя. К сожалению, различие между приемлемыми и запрещенными темами обычно основано на том, насколько интеллектуально звучит работа при описании в научных статьях, а не на том, насколько она важна для получения хороших результатов. Крайним случаем, вероятно, является литература; люди, изучающие литературу, редко говорят что-то, что может быть полезно тем, кто ее создает.

Хотя в науке ситуация лучше, совпадение между видом работы, которую вам разрешено делать, и видом работы, которая дает хорошие языки, катастрофически мало. (Олин Шиверс красноречиво ворчал по этому поводу.) Например, типы кажутся неисчерпаемым источником исследовательских работ, несмотря на то, что статическая типизация, похоже, исключает истинные макросы - без которых, по моему мнению, ни один язык не стоит использовать.

Тенденция заключается не только в том, что языки разрабатываются как проекты с открытым исходным кодом, а не как "исследования", но и в том, что языки разрабатываются прикладными программистами, которые должны их использовать, а не авторами компиляторов. Это хорошая тенденция, и я ожидаю, что она продолжится.

В отличие от физики через сто лет, которую практически невозможно предсказать, я думаю, что в принципе возможно разработать язык сейчас, который будет интересен пользователям через сто лет.

Один из способов разработки языка - просто написать программу, которую вы хотели бы иметь возможность написать, независимо от того, существует ли компилятор, который может ее перевести, или аппаратное обеспечение, которое может ее выполнить. Когда вы это делаете, вы можете предположить, что ресурсы неограниченны. Кажется, что мы должны быть в состоянии представить неограниченные ресурсы как сегодня, так и через сто лет.

Какую программу хотелось бы написать? Любую, которая требует меньше всего работы. Только не совсем: любую, которая была бы наименее трудоемкой, если бы ваши представления о программировании не были уже под влиянием языков, к которым вы привыкли. Это влияние может быть настолько сильным, что для его преодоления требуются большие усилия. Можно подумать, что для таких ленивых существ, как мы, очевидно, как выразить программу с наименьшими усилиями. На самом деле, наши представления о возможном настолько ограничены тем языком, на котором мы думаем, что более простые формулировки программ кажутся очень удивительными. Это то, что вы должны открыть для себя, а не то, к чему вы естественно погружаетесь.

Один из полезных приемов здесь - использовать длину программы в качестве приблизительного показателя того, сколько работы по ее написанию. Не длину в символах, конечно, а длину в отдельных синтаксических элементах - по сути, размер дерева разбора. Возможно, не совсем верно, что самая короткая программа требует меньше всего работы по написанию, но это достаточно близко, чтобы лучше стремиться к твердой цели краткости, чем к нечеткой, близкой цели наименьшей работы. Тогда алгоритм разработки языка становится следующим: посмотрите на программу и спросите, есть ли способ написать ее короче?

На практике написание программ на воображаемом столетнем языке будет работать в разной степени в зависимости от того, насколько близко вы находитесь к ядру. Сортировочные рутины вы можете писать уже сейчас. Но сейчас трудно предсказать, какие библиотеки могут понадобиться через сто лет. Предположительно, многие библиотеки будут предназначены для доменов, которые еще даже не существуют. Например, если SETI@home будет работать, нам понадобятся библиотеки для общения с инопланетянами. Если, конечно, они не настолько развиты, что уже общаются на XML.

С другой стороны, я думаю, что вы можете разработать основной язык уже сегодня. На самом деле, некоторые могут утверждать, что он уже был в основном разработан в 1958 году.

Если бы язык столетней давности был доступен сегодня, захотели бы мы программировать на нем? Один из способов ответить на этот вопрос - оглянуться назад. Если бы современные языки программирования были доступны в 1960 году, захотел бы кто-нибудь их использовать?

В некотором смысле, ответ отрицательный. Современные языки предполагают наличие инфраструктуры, которой не существовало в 1960 году. Например, язык, в котором отступы имеют большое значение, такой как Python, не очень хорошо работает на принтерных терминалах. Но если отбросить эти проблемы - предположим, например, что все программы были написаны на бумаге - понравилось бы программистам 1960-х годов писать программы на языках, которые мы используем сейчас?

Думаю, да. Некоторые из менее изобретательных, у которых артефакты ранних языков были встроены в их представления о том, что такое программа, могли бы столкнуться с проблемами. (Как можно манипулировать данными, не выполняя арифметику с указателями? Как можно реализовать блок-схемы без гото?) Но я думаю, что у самых умных программистов не было бы проблем с использованием современных языков, если бы они у них были.

Если бы у нас сейчас был язык столетней давности, из него, по крайней мере, получился бы отличный псевдокод. А как насчет того, чтобы использовать его для написания программ? Поскольку столетний язык должен будет генерировать быстрый код для некоторых приложений, предположительно, он сможет генерировать код, достаточно эффективный, чтобы работать приемлемо хорошо на нашем оборудовании. Возможно, через сто лет нам придется давать больше советов по оптимизации, чем пользователям, но это все равно может быть чистым выигрышем.

Теперь у нас есть две идеи, которые, если их объединить, предлагают интересные возможности: (1) язык столетней давности, в принципе, может быть разработан сегодня, и (2) такой язык, если он существует, может быть хорошим для программирования сегодня. Когда видишь эти идеи в таком виде, трудно не подумать: почему бы не попробовать написать столетний язык сейчас?

Когда вы работаете над созданием языка, я думаю, что хорошо иметь такую цель и сознательно помнить о ней. Когда вы учитесь водить машину, один из принципов, которому вас учат, заключается в том, чтобы выравнивать автомобиль не путем совмещения капота с полосами, нарисованными на дороге, а путем прицеливания в какую-то точку вдали. Даже если вас волнует только то, что произойдет в следующих десяти футах, это правильный ответ. Я думаю, что мы можем и должны сделать то же самое с языками программирования.

Примечания

Я считаю, что Lisp Machine Lisp был первым языком, воплотившим принцип, согласно которому объявления (за исключением объявлений динамических переменных) были всего лишь советами по оптимизации и не меняли смысла корректной программы. Common Lisp, кажется, был первым, кто заявил об этом явно.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Hardware Renaissance

Оригинал

Октябрь 2012

Одно из преимуществ раннего, широкого фокуса Y Combinator заключается в том, что мы видим тенденции раньше большинства других людей. И одной из самых заметных тенденций в последней партии было большое количество стартапов в области аппаратного обеспечения. Из 84 компаний 7 производили аппаратное обеспечение. В целом, их результаты оказались лучше, чем у тех компаний, которые не делали аппаратное обеспечение.

Конечно, они столкнулись с сопротивлением со стороны инвесторов. У инвесторов есть укоренившееся предубеждение против аппаратного обеспечения. Но мнение инвесторов - это индикатор. Лучшие основатели лучше видят будущее, чем лучшие инвесторы, потому что лучшие основатели его создают.

Не существует какой-то одной силы, определяющей эту тенденцию. Оборудование хорошо продается на краудфандинговых сайтах. Распространение планшетов делает возможным создание новых вещей, управляемых и даже включающих их в себя. Улучшились электродвигатели. Беспроводное подключение различных типов теперь можно считать само собой разумеющимся. Производство вещей становится все более простым. Arduino, 3D-печать, лазерные резаки и более доступные фрезерные станки с ЧПУ облегчают создание прототипов оборудования. Розничные сети становятся все менее узким местом, поскольку покупатели все чаще покупают через Интернет.

Я могу ответить на один вопрос: почему аппаратное обеспечение вдруг стало крутым? Оно всегда было крутым. Физические вещи - это здорово. Они просто не были таким же отличным способом начать быстро растущий бизнес, как программное обеспечение. Но это правило может быть не постоянным. Оно даже не такое уж и старое: оно датируется примерно 1990 годом. Возможно, преимущество программного обеспечения окажется временным. Хакеры любят создавать аппаратное обеспечение, а клиенты любят его покупать. Так что если простота поставки аппаратного обеспечения хотя бы приблизится к простоте поставки программного обеспечения, мы увидим гораздо больше аппаратных стартапов.

Это был бы не первый раз, когда что-то было плохой идеей, пока не стало ею. И инвесторы не в первый раз усваивают этот урок от основателей.

Так что если вы хотите работать над аппаратным обеспечением, не отказывайтесь от этого из-за опасений, что инвесторы будут вас дискриминировать. И в частности, не отказывайтесь от подачи заявки в Y Combinator с идеей аппаратного обеспечения, потому что мы особенно заинтересованы в аппаратных стартапах.

Мы знаем, что здесь есть место для следующего Стива Джобса. Но почти наверняка найдется место и для первого <Ваше имя>.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

How to Work Hard

Оригинал Перевод

Июнь 2021

Возможно выглядит как будто нельзя ничего сделать, чтобы научиться работать более усердно, но это не так. На первый взгляд не требуется учиться тому, как работать усердно. Все, кто был в школе, знают что такое усердный труд, даже если они не особо трудились. В тоже время, когда меня спрашивают больше ли я знаю об усердном труде сейчас, чем в школе — ответ всегда «да».

Я знаю одно: если вы хотите делать великие дела, вам придется очень много работать. В детстве я не был в этом уверен. Школьные задания различались по сложности; не всегда нужно очень много работать, чтобы преуспеть. А кое-что из того, что делали известные взрослые, казалось, делалось почти без усилий. Может быть, есть какой-то способ избежать тяжелой работы с помощью чистого таланта? Теперь я знаю ответ на этот вопрос. Нет.

Причина, по которой некоторые предметы казались мне легкими, заключалась в том, что в моей школе были низкие стандарты. И причина, по которой известные взрослые, казалось, делали что-то легко, — это годы практики. Благодаря годам практики кажется, что мастер выполняет работу легко.

Конечно, у этих выдающихся взрослых обычно было много природных способностей. Чтобы сделать Великую Работу есть три составляющих: природные способности, практика и усилия. Вы можете неплохо справиться всего с двумя, но для наилучшего выполнения вам нужны все три: вам нужны большие природные способности, много тренировок и очень много усилий. [1]

Возьмём, к примеру, Билла Гейтса — один из умнейших предпринимателей своего времени, одновременно отличается невероятным трудолюбием. Он говорил: «Когда мне было 20, у меня не было выходных. Ни одного.» Или другой пример — Леонель Месси: спортсмен, невероятно талантливый от рождения, однако все тренеры, занимающиеся с ним в молодые годы, вспоминают прежде всего не его талант, а его упорство и волю к победе.

Если бы меня попросили выбрать лучшего английского писателя 20 века, то я без сомнения бы отдал свой голос Пи Джи Вудхаусу — пожалуй, нет никого, чей слог выглядит настолько легким, и нет никого, кто работал бы столь же много над своими произведениями. В свои 74 он писал:

«С каждой новой книгой, которую я написал, у меня возникало чувство, что на этот раз мне достался горький лимон с дерева литературы. Но я полагаю, что это даже хорошо. Что-то держит тебя в напряжении и заставляет переписывать одно предложение по десять раз. Или даже по двадцать раз.»

Звучит как крайность, подумаете вы. И все же Билл Гейтс еще больше перегибает край. Ни одного выходного дня за десять лет? У этих двоих было столько же способностей, сколько могло быть у всех, и, тем не менее, они работали так усердно, как только могли. Вам нужно и то, и другое.

Это кажется таким очевидным, но на практике нам трудно это понять. Существует слабое противопоставление таланта и трудолюбия. Отчасти это происходит от популярной культуры, где это всё глубоко укоренилось, и отчасти от того, что не так уж много в мире людей, выбивающихся из общего ряда. Если большой талант и большое стремление — редкость, то люди с тем и другим — вдвойне. Большинство людей, которых вы встретите, обладающих большим количеством одного, будут обладать меньшим количеством другого. Но вам понадобится и то, и другое, если вы хотите выделяться. Поскольку вы не можете изменить свои природные способности, задача сделать работу выдающейся сводится к тому, чтобы упорно трудиться.

Легко усердно работать, если у вас есть четко сформулированные и навязанные цели извне, как в школе. Для этого есть техника: нужно научиться не лгать себе, не прокрастинировать (что является одной из форм лжи себе), не отвлекаться и не сдаваться, когда что-то идет не так. Но такой уровень дисциплины, похоже, под силу и совсем маленьким детям, если они этого хотят.

Что я научился делать с того момента, когда был ребёнком, так это то, как достигать целей, которые не были ни чётко определены, ни навязаны. Вам, вероятно, потребуется научиться достигать такого рода целей, если вы стремитесь к великим свершениям.

Самый базовый уровень — это просто чувствовать, что ты должен работать без чьих-либо указаний. Сейчас, когда я не работаю усердно, срабатывают тревожные звоночки. Я не могу быть уверен, что у меня что-то получается, когда я усердно работаю, но я могу быть уверен, что у меня ничего не получается, когда я не работаю, и это ужасное чувство.

Не было ни одного момента, когда я научился этому. Как и большинство маленьких детей, я наслаждался чувством достижения, когда узнавал или делал что-то новое. По мере взросления это чувство трансформировалось в чувство отвращения, когда я ничего не достигал. Единственная точно датированная веха, которая у меня есть, — это когда я перестал смотреть телевизор, в возрасте 13 лет.

Те, с которыми я разговаривал вспоминают, что как раз в этом возрасте стали относиться к работе серьезно. Когда я спросил Патрика Коллисона, когда он стал считать безделье неприемлемым, он ответил:

Думаю где-то в 13 или 14 лет. И четко помню как где то в этом возрасте я сидел в комнате, смотрел в окно и не мог понять почему я трачу свои летние каникулы на ерунду.

Наверное, в юности что-то меняется. Это имеет смысл.

Достаточно странно, что наибольшим затруднением в том, чтобы начать серьезно относиться к работе, пожалуй, была школа, которая заставила казаться работу (то, что они называют работой) скучной и бессмысленной. Я был вынужден узнать, что такое реальная работа до того, как смог всей душой захотеть сделать это. На это требуется время, потому что даже в колледже много бессмысленной работы; есть даже целые департаменты, которые бессмысленны. Но, как только я узнал суть реальной работы, я обнаружил, что мое желание содержится внутри нее так, как если бы они были созданы друг для друга.

Я подозреваю, что большинству людей нужно узнать, что это за работа, прежде чем они смогут полюбить ее. Харди красноречиво написал об этом в «Апологии математика»:

«Я не помню, чтобы в детстве я испытывал страсть к математике, и мои представления о карьере математика, были далеко не благородными. Я думал о математике с точки зрения экзаменов и стипендий: я хотел утереть нос другим мальчикам, и, похоже, это был способ, которым я мог сделать это наиболее решительно.»

Он так и не понимал, что такое математика, пока, учась в университете, не прочитал Cours d'analyse Камиля Жордана.

«Мне никогда не забыть потрясение, с которым я прочел эту выдающуюся работу, вдохновившую стольких будущих математиков моего поколения; изучая ее я впервые осознал истинную суть математики.»

Существует два разных вида ненастоящести, которые нужно научиться сбрасывать со счетов, чтобы понять, что такое настоящая работа. С одним из них Харди встретился в школе. Для обучения детей предметы адаптируют, часто искажая суть настолько сильно, что она более не имеет ничего общего с работой реальных практиков. [3]

Другой вид фальши присущ определенным типам работы. Некоторые типы работы являются подделкой по своей сути, и, в лучшем случае, просто создают видимость деятельности.

В настоящей работе есть «основательность». Не вся она сравнится с написанием «Математических начал натуральной философии» Ньютона, но любая серьезная работа дает ощущение нужности того, чем вы занимаетесь.

Как только вы осознаете суть настоящей работы, вы должны понять, сколько часов в день нужно тратить на нее. Вы не сможете решить эту проблему, просто работая каждый свободный час, потому что во многих видах работы есть точка, после которой качество результата начнет снижаться.

Этот предел зависит от конкретной работы и человека. Я выполнял несколько разных видов работ, и для каждой из них предел был разным. Мой предел для более тяжелых видов работы, таких как написание текстов или программирование, составляет около пяти часов в день. В то время как когда я руководил стартапом, я мог работать все время. По крайней мере, в течение трех лет, пока я этим занимался; если бы я продолжал работать дольше, мне, вероятно, пришлось бы периодически брать отпуск. [5]

Единственный способ найти предел — это переступить его. Воспитывайте в себе чувствительность к качеству выполняемой работы, и тогда вы заметите, снизится ли оно из-за того, что вы работаете слишком много. Здесь крайне важна честность, причем в обоих направлениях: вы должны замечать, когда ленитесь, а также, когда работаете слишком много. И если вы думаете, что в слишком усердной работе есть что-то достойное восхищения, выбросьте эту мысль из головы. Вы не просто получите худшие результаты, а получите их потому, что выпендриваетесь — если не перед другими людьми, то перед самим собой. [6]

Поиск предела усердной работы — это постоянный, непрерывный процесс, а не разовая задача. Как сложность работы, так и ваша способность выполнить её это могут меняться от часа к часу, так что вам нужно постоянно оценивать, как сильно вы стараетесь и как хорошо вы делаете.

Стараться не значит постоянно заставлять себя работать. Возможно, есть люди, которые так и поступают, но мне приходится время от времени подталкивать себя (думаю, мой опыт типичен), когда я начинаю проект или сталкиваюсь с какой-то проверкой. Вот тогда-то мне и грозит опасность прокрастинации. Но стоит мне начать — остановиться уже сложно.

Причины, которые заставляют меня продолжать зависят от вида работы. Когда я работал над Viaweb, мной руководил страх неудачи. Я практически не бездельничал тогда, потому что всегда было что то срочное, что надо было сделать и если я мог что то предпринять, чтобы отдалить от себя монстра по имени провал, почему бы не сделать это немедленно?

Сейчас же, когда я пишу свои эссе, меня подталкивает их несовершенство. Между написанием я кручусь вокруг своей оси, как собака, решающая, где бы прилечь. Но как только я начинаю работать, мне не надо заставлять себя, потому что какая-то ошибка или недостаток в тексте заставляют меня работать.

Я прилагаю определенные усилия, чтобы сосредоточиться на важных темах. Большое количество проблем состоят из «сложного» ядра, которое окружено более легкими периферийными подзадачами. Тяжело работать означает стремиться решать центральные задачи настолько, насколько это возможно. Иногда у вас это не будет получаться и вам придется работать над более легкими задачами. Но вы всегда должны стремиться работать как можно ближе к ядру, не останавливаясь.

Более важный вопрос «что делать со своей жизнью» — это одна из проблем со «сложным» ядром. В центре есть важные проблемы, которые обычно бывают сложными, и менее важные, более легкие по краям. Таким образом, помимо небольших ежедневных корректировок, связанных с работой над конкретной проблемой, вам иногда придется вносить большие корректировки в масштабе всей жизни в отношении того, какой тип работы следует выполнять. И правило то же: усердно работать — значит стремиться к центру — к самым амбициозным проблемам.

Под центром, однако, я имею ввиду настоящий центр, а не просто текущий консенсус о центре. Консенсус о том, какие проблемы наиболее важные часто ошибочен, как в общем, так и в конкретных областях. Если вы не согласны с этим, и вы правы, это может представлять ценную возможность сделать что-то новое.

Более амбициозные виды работы обычно тяжелее, но, хотя вам и не стоит отрицать это, также не стоит расценивать сложность как бесспорный указатель на то, что стоит делать. Если же вы обнаруживаете, что какой-то амбициозный вид работы дает вам преимущество, будучи проще для вас, чем для всех остальных, или из-за возможностей, которыми вам посчастливилось обладать, или из-за какого-то нового подхода, который вы обнаружили, или просто потому что вы чувствуете больший восторг от этой работы, в любом случае — беритесь за нее. Зачастую лучше всего работа выполняется людьми, которые нашли простой способ сделать нечто сложное.

Когда вы поймете, что является настоящей работой, вам потребуется осознать какая подходит вам. Речь идет не о том, чтобы просто сопоставить ваши природные способности с разными типами задач (если вы под 2 метра роста, не означает, что нужно идти в баскетбол). То, насколько подходит вам работа/задача больше зависит не от ваших талантов, а от ваших интересов. Сильный интерес к теме заставляет людей работать усерднее, чем любая дисциплина.

Бывает труднее в себе обнаружить интересы, чем таланты.

Существует меньше видов талантов, чем интересов, и их начинают оценивать в раннем детстве, в то время как интерес к какой-либо теме это тонкая вещь, которая может не созреть до двадцати лет или даже позже. А раньше этой темы вообще может не существовать. К тому же есть несколько мощных источников ошибок, которые нужно научиться сбрасывать со счетов. Действительно ли вас интересует вопрос Х, или вы хотите работать над этим, потому что вы заработаете много денег, или потому что другие люди будут впечатлены вами, или потому что ваши родители хотят этого? [8]

Сложность определения того, над чем работать, сильно варьируется от одного человека к другому. Это одна из самых важных вещей, которые я узнал о работе с тех пор, как был ребенком. В детстве у вас складывается впечатление, что у каждого есть призвание, и все, что им нужно сделать, это выяснить, в чем оно заключается. Именно так это работает в фильмах и в обтекаемых биографиях, которыми кормят детей. Иногда это работает именно так в реальной жизни. Некоторые люди в детстве понимают, что делать, и просто делают это, как Моцарт. Но другие, такие как Ньютон, беспокойно переключаются с одного вида работы на другой. Возможно, оглядываясь назад, мы сможем определить одно из них как их призвание — мы можем пожелать, чтобы Ньютон тратил больше времени на математику и физику и меньше на алхимию и теологию, — но это иллюзия, вызванная предвзятостью. Не было никакого голоса, зовущего его, который он мог бы услышать.

Так что если у одних людей жизнь сходится быстро, то будут и другие, чья жизнь не сходится никогда. И для этих людей выяснение того, над чем работать, является не столько прелюдией к напряженной работе, сколько ее постоянной частью, как одно из множества одновременных уравнений. Для этих людей процесс, который я описал ранее, имеет третий компонент: наряду с измерением того, насколько усердно вы работаете и насколько хорошо вы справляетесь, вы должны подумать о том, следует ли вам продолжать работать в этой области или переключиться на другую. Если вы усердно работаете, но не получаете достаточно хороших результатов, вам следует сменить сферу деятельности. Это звучит просто, но на практике это очень сложно. Не стоит сдаваться в первый же день только потому, что вы много работаете и ничего не добились. Вы должны дать себе время, перед тем как уходить. Но сколько времени? И что делать, если работа, которая хорошо получалась, больше не получается? Тогда сколько времени вы себе дадите? [9]

Что вообще считать хорошими результатами? Это может быть достаточно сложно определить. Если вы исследуете область, в которой работали лишь немногие, вы можете даже и не знать, как выглядят хорошие результаты. История полна примеров людей, которые недооценили важность того, над чем работали.

Лучший индикатором того, стоит ли над чем то работать это то, находите ли вы это интересным. Такой индикатор может показаться чрезмерно субъективным, но, возможно, он является наиболее точным из тех, которые могут оказаться в вашем распоряжении. Именно вы лично занимаетесь этим делом. Поэтому кто лучше вас может судить о том, насколько важной эта работа является и что может лучше предсказать ее важность, чем то, насколько эта работа интересна лично вам?

Для того, чтобы этот индикатор сработал, вам нужно быть честным с самим собой. Действительно, это самое поразительное в вопросе усердной работы: как в каждом конкретном случае это зависит от честности перед самим собой.

Усердная работа — это не просто вкалывание по 11 часов в день. Это сложная динамическая система, которую нужно настраивать точно в каждой точке. Вы должны понимать суть реальной работы, ясно видеть, для какой работы вы лучше всего подходите, стремиться как можно ближе к ее истинной сути, точно выносить суждения в каждый момент про то, на что вы способны, и про то, как вы делайте это и уделяйте как можно больше часов каждый день, не ухудшая качества результата. Эти взаимопереплетения слишком сложны, чтобы можно было схитрить. Но если вы неизменно честны и дальновидны, он автоматически приобретет оптимальную форму, и вы станете настолько продуктивны, как немногие из людей.

Примечания

[1] В "Теории гениальности по автобусным билетам" я говорил, что три составляющие великой работы - это природные способности, решимость и интерес. Это формула предыдущего этапа; решимость и интерес порождают практику и усилия.

[2] Я имею в виду это в разрезе дней, а не часов. Часто можно добиться чего-то, не работая, в том смысле, что решение проблемы приходит к вам во время принятия душа или даже во сне, но только потому, что вы упорно работали над ним накануне.

Хорошо иногда ездить в отпуск, но когда я еду в отпуск, мне нравится узнавать новое. Мне бы не понравилось просто сидеть на пляже.

[3] То, чем дети занимаются в школе и что больше всего похоже на реальную жизнь, - это спорт. Конечно, потому что многие виды спорта возникли как игры, в которые играют в школах. Но, по крайней мере, в этой области дети делают то же самое, что и взрослые.

В средней американской школе у вас есть выбор: притворяться, что вы делаете что-то серьезное, или серьезно делать что-то притворное. Возможно, последний вариант ничуть не хуже.

[4] Знание того, над чем вы хотите работать, не означает, что вы сможете это сделать. Большинству людей приходится тратить много времени на работу над тем, над чем они не хотят, особенно в начале пути. Но если вы знаете, чем хотите заниматься, вы, по крайней мере, знаете, в каком направлении направить свою жизнь.

[5] Снижение временных рамок для интенсивной работы предполагает решение проблемы, связанной с тем, что после рождения детей у вас останется меньше времени на работу: переключитесь на более трудные задачи. По сути, я так и сделал, хотя и не намеренно.

[6] В некоторых культурах существует традиция перформативной тяжелой работы. Мне не нравится эта идея, потому что (а) она пародирует нечто важное и (б) заставляет людей изнурять себя неважными делами. Я не знаю достаточно, чтобы с уверенностью сказать, хорошо это или плохо, но мое предположение - плохо.

[7] Одна из причин, по которой люди так усердно работают над стартапами, заключается в том, что стартапы могут потерпеть неудачу, а когда они терпят неудачу, эта неудача, как правило, становится решающей и заметной.

[8] Это нормально - работать над чем-то, чтобы заработать много денег. Вам нужно как-то решить проблему денег, и нет ничего плохого в том, чтобы сделать это эффективно, пытаясь заработать много и сразу. Я полагаю, что это даже нормально - интересоваться деньгами ради них самих; все, что угодно, лишь бы это было в вашей лодке. Лишь бы вы осознавали свои мотивы. Главное, чего следует избегать, - это бессознательно позволить потребности в деньгах исказить ваши представления о том, какая работа кажется вам наиболее интересной.

[9] Многие люди сталкиваются с этим вопросом в меньшем масштабе, занимаясь отдельными проектами. Но легче признать и принять тупик в одном проекте, чем полностью отказаться от какого-то вида работы. Чем решительнее вы настроены, тем сложнее. Подобно жертве испанского гриппа, вы боретесь с собственной иммунной системой: Вместо того чтобы сдаться, вы говорите себе: "Я просто должен больше стараться". И кто может сказать, что вы не правы?

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Revenge of the Nerds

Оригинал Перевод

Май 2002

«Мы гонялись за С++ программистами. Нам удалось перетащить их целую кучу на полпути к Lisp.»

- Гай Стил, соавтор Java спецификации.

В бизнесе программного обеспечения идет вечная борьба между вооруженными до зубов знаниями учеными, и другой, не менее грозной силой, начальниками, в арсенале которых одно сплошное невежество (* в оригинале pointy-haired boss – персонаж серии комиксов «Дилберт» Скота Адамса, отличается необразованностью и полнейшим отсутствием базовых знаний области, которой он управляет). Все ведь знают, что это за зверь такой? Полагаю, большинство людей в мире технологий не только распознают этого карикатурного персонажа, но и знакомы с реальным человеком из своей фирмы, с которого этот образ срисован.

Невежественный начальник чудесным образом сочетает в себе два качества, которые сами по себе довольно распространены, но редко, когда объединяются в одном лице: (а) он ровным счетом ничего не знает о технологиях, и (б) у него всегда есть самые твердые убеждения по любому касающемуся их вопросу.

Предположим, например, Вам надо написать некоторую программу. Ваш начальник-невежда не имеет ни малейшего понятия о том, как она должна работать, и не может отличить один язык программирования от другого, и все же, он знает, на каком языке Вам следует писать эту программу. А именно, он считает, что Вам следует писать ее на Java.

Почему он так думает? Давайте посмотрим, что творится в это время в голове у начальника-профана. То, что он думает, выглядит вот так. Java это стандарт. Я знаю, так должно быть, потому что я постоянно читаю об этом в СМИ. Поскольку это стандарт, у меня не будет проблем из-за его использования, что также означает, что всегда будет куча Java программистов. Поэтому, если программисты, работающие сейчас на меня, уволятся, так как все программисты, работающие у меня, так всегда и делают по какой-то таинственной причине, я могу с легкостью их заменить.

Ну, это не лишено смысла. Но это все основано на одном негласном предположении, которое на самом деле ложно. Такой начальник считает, что все языки программирования довольно сильно схожи. Если бы это было так, он бы попал в самую точку. Если бы все языки были бы взаимозаменяемы, то конечно, можно было бы использовать любой язык, которым пользуются другие.

Но все языки разные, и я полагаю, что могу доказать это Вам без излишних подробностей об их различиях. Если бы Вы спросили начальника в 1992 году на каком языке программирования следует писать программу, он бы без сомнения ответил так, как и сегодня. Программное обеспечение следует писать на С++. Но если все языки равносильны, почему тогда мнение начальства должно вообще измениться? То есть почему Java разработчикам вообще следовало беспокоиться о создании нового языка?

По всей видимости, если Вы создаете новый язык, то только потому, что думаете, что он, в некотором роде, лучше, чем то, что уже есть у людей. И действительно, Гослинг дает понять в первой официальной документации по Java, что тот (язык программирования Java), в свою очередь, был создан, чтобы решить некоторые проблемы С++. И вот, пожалуйста. Не все языки равносильны. Если Вы проследите за ходом мыслей в голове нашего начальника до Java и обратно, через историю Java к его истокам, у Вас возникнет догадка, идущая в разрез с предположением, с которого Вы начали.

Так кто же прав? Джеймс Гослинг, или наш невежественный начальник? Неудивительно, что прав Гослинг. Некоторые языки лучше других для конкретных задач. И, знаете ли, это поднимает ряд интересных вопросов. Java был разработан, чтобы быть лучшим для некоторого круга задач, по сравнению с С++. Каких задач? Когда лучше использовать Java, а когда С++? Существуют ли ситуации, когда другие языки лучше, чем эти.

Как только Вы начнете раздумывать над этим вопросом, Вы попадете в запутанную ситуацию. Если бы начальнику пришлось думать о задачах комплексно, у него бы мозги взорвались. Как только он определит все языки программирования как равнозначные, все, что ему нужно сделать, это выбрать тот, у которого окажутся наиболее мощные темпы развития. И, т.к. это больше вопрос моды, чем технологий, даже он, вероятно, сможет получить верный ответ. Но если языки разные, ему, вдруг, приходится решать две системы уравнений, пытаясь найти оптимальный баланс между двумя вещами, о которых ему ничего неизвестно: относительная приемлемость 20, или около того, ведущих языков для задачи, которую ему нужно решить, и сложность поиска программистов, библиотек, и т.д. для каждого из них. Если это то, что кроется за дверью, неудивительно, что невежественный начальник не захочет ее открывать.

Недостаток убеждения в том, что все языки программирования эквивалентны, состоит в том, что это на самом деле не так. Но преимущество заключается в том, что это значительно упрощает Вашу жизнь. И я думаю, это основная причина, по которой данное убеждение так широко распространено. Так удобно.

Нам известно, что Java должен быть довольно хорош, потому что это новый, современный язык программирования. Так ли это? Если взглянуть на мир языков программирования свысока, то будет казаться, что Java это самая последняя новинка. (Если смотреть с достаточно большой дистанции, все, что можно будет увидеть, это большой сияющий рекламный щит, оплаченный корпорацией Sun.) Но если взглянуть на этот мир с довольно близкого расстояния, обнаружится, что существует некоторая степень этой крутости. В субкультуре хакеров есть другой язык, под названием Perl, который считается намного круче Java. Сайт Slashdot, например, сгенерирован на Perl. Я не думаю, что Вы бы увидели, как эти парни используют Java Server Pages. Но существует еще один, более новый язык, который называется Python, чьи пользователи стараются смотреть на Perl свысока, но и это еще не все.

Если рассмотреть эти языки в таком порядке Java, Perl, Python, то можно заметить интересную схему. По крайней мере, эта схема заметна, если Вы используете Lisp. Каждый из них все больше и больше похож на Lisp. Python копирует даже такие особенности, которые многие Lisp программисты принимают за ошибки. Можно было бы построчно перевести простые Lisp программы на Python. На дворе 2002 год, и языки программирования почти сравнялись тем, что было разработано в 1958 году.

Идя в ногу с математикой

Что я хочу сказать, так это то, что Lips был впервые открыт Джоном Маккарти в 1958 году, а популярные языки программирования только сейчас подхватывают идеи, которые он в то время развивал.

Итак, как же такое может быть? Разве компьютерные технологии не меняются очень быстро? Я только хочу сказать, что в 1958 году компьютеры были гигантами величиной с холодильник с мощностью процессоров как у наручных часов. Как могла такая старая технология оставаться актуальной, не говоря уже о том, чтобы превзойти последние разработки?

Я расскажу Вам как. Все потому, что Lisp, в действительности, не разрабатывался как язык программирования, по крайней мере, не в том смысле, что мы понимаем сегодня. То, что мы подразумеваем под языком программирования, является тем, чем мы пользуемся для указания компьютеру, что делать. Маккарти, в конце концов, планировал разрабатывать язык программирования в этом смысле, но Lisp, к которому мы пришли, был основан на некоторой отдельной его работе, чисто теоретического характера, — попытке определить более удобную альтернативу машине Тьюринга. Как Маккарти позже говорил:

1. «Другой способ показать, что Lisp точнее машин Тьюринга, это написать универсальную Lisp функцию и показать, что она короче и более понятна, чем описание универсальной машины Тьюринга. Таковой была Lisp функция eval …, которая вычисляет значение Lisp выражения…. Описание eval требовало создания нотации, представляющей Lisp функции как данные языка Lisp, и такая нотация была разработана ради самого исследования, не задумываясь о том, что она будет использоваться для выражения Lisp программ на практике.»

А потом произошло вот что. Спустя некоторое время в конце 1958 года, Стив Рассел, один из аспирантов Маккарти, взглянул на определение eval и осознал, что если бы он перевел это в машинный язык, то результатом был бы интерпретатор для Lisp.

Это было большой неожиданностью в те времена. И вот что позже в интервью Маккарти сказал по этому поводу:

1. Стив Рассел сказал: «Послушай, почему бы мне не запрограммировать эту eval функцию.» А я ответил ему: «Ха, ты путаешь теорию с практикой. Эта eval функция предназначена для чтения, а не вычислений.» Но он продолжил работу и сделал ее. Таким образом, он скомпилировал eval функцию из моей работы в машинный код IBM 704, исправил ошибки, а потом представил это как интерпретатор для Lisp, чем это на самом деле и являлось. Таким образом, с этой точки зрения Lisp обладал в основном той формой, какую имеет сегодня…

Внезапно, полагаю, за какие-то несколько недель, Маккарти обнаружил, что это чисто теоретическое мероприятие преобразовалось в настоящий язык программирования, и даже более мощный, чем он предполагал.

Таким образом, кратким объяснением того, почему этот язык 1950-х годов не относят к устаревшим, является тот факт, что его основой была не технология, а математика. Ведь математика не обладает сроком годности. Будет правильнее сравнивать Lisp не с аппаратурой 1950 года, а, скажем, с алгоритмом быстрой сортировки, который был открыт в 1960 году и все еще является самым быстрым алгоритмом сортировки общего назначения.

Существует другой язык, выживший со времен 1950-х годов, Fortran, и он представляет противоположный подход к разработке языков. Lisp был теорией, которая неожиданно превратилась в язык программирования. Fortran изначально разрабатывался как язык программирования, но, как бы мы сейчас оценили, в качестве низкоуровневого.

Fortran I, разработанный в 1956 году, был совсем другого поля ягода, в отличие от нынешнего языка Fortran. Fortran I в большей степени был языком ассемблера с математикой. В некотором роде он был слабее более новых языков ассемблера. Например, в нем отсутствовали подпрограммы, только операции перехода. Современный Fortran сейчас, возможно, ближе к Lisp, чем к Fortran I.

Lisp и Fortran были ветвями двух различных древ эволюции. Один брал свое начало из математики, а второй – из архитектуры машин. Эти два древа с тех пор переплетаются. Lisp мощно выстрелил и на протяжении последующих 20 лет ускорился. Так называемые господствующие (mainstream) языки быстро стартовали, но на данный момент наиболее продвинутые из них едва ли могут поравняться с Lisp. Они недалеко от него ушли, но им все еще не хватает пары вещей.

Чем отличается Lisp

Когда Lisp был впервые разработан, он воплощал в себе 9 новых принципов. Сегодня некоторые из них мы воспринимаем как само собой разумеющееся, другие можно увидеть только в более продвинутых языках, а два все еще остаются прерогативой Lisp. Эти 9 принципов перечислены ниже в порядке их применения в основном IT-течении.

1. 1. Условные высказывания (Conditionals). Условное высказывание представляет собой конструкцию if-then-else. Сегодня для нас это стандарт, но вот в Fortran I они отсутствовали. Там был только условный переход goto, на основе низлежащей машинной инструкции.

1. 2. Функциональный тип данных (A function type). В Lisp функции – это такой же тип данных, как integer или string. Они имеют буквенное представление, могут быть присвоены переменным, могут передаваться в качестве аргументов, и т.д.

1. 3. Рекурсия (Recursion). Lisp был первым языком программирования, который ее поддерживал.

1. 4. Динамическое типизирование (Dynamic typing). В Lisp все переменные, в сущности своей, являются указателями. Значения – вот что имеет тип, а не переменные, и присвоение или связывание переменных означает копирование указателей, а не того, на что они указывают.

1. 5. Сборка мусора (Garbage-collection).

1. 6. Программы, составленные из выражений (Programs composed of expressions). Программы на Lisp представлены в виде деревьев выражений, каждое из которых возвращает значение. Это как противопоставление Fortran и большинству последующих языков, которое различает понятия «выражения» и «операторы».

1. Для Fortran I это различие было естественным, потому что операторы не могли быть вложенными. И таким образом, пока для работы нужны были математические выражения, не было смысла в создании чего-то такого, что возвращало бы значение, т.к. это значение никуда не могло быть сохранено.

1. Такое ограничение ушло в прошлое с появлением языков с блочной структурой, но к тому моменту было уже слишком поздно. Различие между выражениями и операторами сильно укоренилось и распространилось с Fortran на Algol, а затем и на всех их потомков.

1. 7. Символьный тип (symbol type). Символы по факту являются указателями на строки, сохраненные в хеш-таблицах. Таким образом, проверять равенство можно путем сравнения указателей, а не каждого символа.

1. 8. Нотации для кода, использующего деревья символов и констант.

1. 9. Постоянная целостность языка. В действительности различия между временем чтения кода, временем компиляции и временем выполнения нет. Можно компилировать или запускать код во время чтения, читать или запускать код во время компиляции, и читать или компилировать код во время его выполнения.

1. Запуск кода во время чтения позволяет пользователям перепрограммировать синтаксис Lisp. Запуск кода во время компиляции – это базовый принцип макроса. Компиляция во время выполнения – это принцип использования Lisp в качестве языка расширения в программах подобных Emacs. А чтение во время выполнения позволяет программам общаться посредством S-выражений, что не так давно было заново изобретено как XML.

Когда Lisp впервые появился, эти принципы были далеко за пределами обычной практики программирования, что, в основном, было продиктовано аппаратурой, появившейся в конце 1950-ых годов. Со временем, базовый язык, воплощенный в последователях популярных языков, постепенно эволюционировал в Lisp. Принципы 1-5 сейчас широко распространены. Принцип под номером 6 еще только начинает проявляться в мейнстриме. Python находится на 7 стадии, хотя, кажется, для этого принципа отсутствуют какие-либо синтаксические правила.

Что касается пункта 8, то он, возможно, является одним из самых интересных. Принципы 8 и 9 стали частью Lisp случайно, потому что Стив Рассел внедрил то, что Маккарти никогда и не собирался делать. И все же, эти принципы оказались лежащими в основе как странного появления Lisp, так и его наиболее отличительных черт. Lisp выглядит настолько странно не потому что у него своеобразный синтаксис, а потому что у него нет синтаксиса как такового. Вы пишете программы прямо в деревьях грамматического разбора, которые строятся за кулисами во время парсинга в других языках программирования, и эти деревья состоят из списков, которые являются структурами данных в Lisp.

Выражение языка в его собственных структурах данных оказывается довольно мощным свойством. Принципы 8 и 9 в совокупности означают, что можно написать программы, которые пишут программы. Это, возможно, звучит как бред, но в Lisp это обычное дело. Наиболее распространенным способом для осуществления этого является макрос.

Макрос (в контексте Lisp) все еще, насколько мне известно, редкость для языка Lisp. Частично это потому, что, чтобы написать макрос, Вам, вероятно, придется создать синтаксис Вашего языка программирования таким же странным как и у Lisp. Это также может быть потому, что если Вы внедрите этот финальный штрих, то больше нечего и ожидать разработок нового языка, а только нового диалекта Lisp.

В основном, я это все преподношу как шутку, но в ней есть доля правды. Если определить язык, в котором есть car, cdr, cons, quote, cond, atom, eq и нотация для функций, выраженных в виде списков, тогда из всего этого можно построить все остальное нутро Lisp. Это, на самом деле, и есть определяющее качество Lisp: все было организовано так, чтобы Маккарти придал Lisp ту форму, которую он имеет сейчас.

Где языки имеют значение

Итак, предположим, Lisp представляет некоторое ограничение, к которому асимптотически приближаются популярные языки. Означает ли это, что следует использовать этот язык для написания программного обеспечения? Сколько Вы теряете на использовании менее мощного языка? Не лучше ли, иногда, оставаться в стороне от передовых инноваций? И разве популярность до некоторой степени не является своим собственным обоснованием? Разве невежественный начальник не прав, например, в том, чтобы использовать язык, для которого он сможет легко нанять программистов?

Конечно, существуют проекты, где выбор языка программирования не имеет значения. Как правило, чем требовательнее приложение, тем больший выигрыш Вы получаете от использования мощного языка. Но множество проектов не настолько требовательные. Большая часть процесса программирования состоит из написания небольших программ-посредников, где можно использовать любой язык, с которым Вы уже знакомы, и у которого есть хороший набор библиотек для любых Ваших целей. Если Вам нужно только передать данные из одной Windows программы в другую, конечно же, используйте Visual Basic.

Вы можете также писать программы-посредники и на Lisp (я его использую как настольный калькулятор), но наибольшая выгода от использования языков подобных Lisp в другом спектре применения, где Вам нужно написать сложные программы для решения сложных задач в условиях жесткой конкуренции. Хорошим примером является программа поиска цен на авиаперелеты, право на использование которой ITA Software предоставила компании Orbitz. Эти ребята вошли на рынок, где уже доминировали два крупных сильных противника, Travelocity и Expedia, и, казалось, просто подавили их с технологической точки зрения.

Ядро приложения ITA составляют 200 000 строк программы на Common Lisp, которая ищет на порядок больше возможностей, чем их конкуренты, все еще, по-видимому, использующие технологии эпохи программирования мейнфреймов. (Хотя ITA также в некотором смысле использует язык программирования эпохи мейнфреймов). Я ни разу не видел ни строчки кода из программы ITA, но, согласно одному из их лучших специалистов, они используют много макросов, чему я нисколько не удивляюсь.

Центростремительные силы

Я и не утверждаю, что при использовании нестандартных технологий не требуется никаких затрат. Не такими уж беспочвенными оказались опасения нашего начальника-профана. Но без осознания всех рисков он склонен к их преувеличению.

Мне на ум приходят три проблемы, которые могут возникнуть при использовании менее популярных языков программирования. Ваши программы могут некорректно работать с программами, написанными на других языках. В вашем распоряжении может быть гораздо меньше различных библиотек. Вы также столкнетесь с трудностями при найме программистов.

Насколько страшна каждая из перечисленных проблем? Важность первой варьируется в зависимости от того, есть ли у вас контроль над всей системой. Если вы создаете ПО, которое будет запускаться на удаленной пользовательской машине, управляющей кадиллаком, на закрытой операционной системе (не буду приводить названия), то, возможно, есть преимущества в том, чтобы писать свое приложение на том же языке, на котором написана сама ОС. Но, если вы держите под контролем всю систему и владеете исходными кодами всех ее частей, как, вероятно, в случае с ITA, то вы можете использовать любой язык, какой захотите. При возникновении несовместимости, вы можете самостоятельно это исправить.

В серверных приложениях вы можете выйти из положения посредством использования передовых технологий, и я думаю, что это главная причина того, что Джонатан Эриксон называет «возрождением языка программирования». Вот почему мы узнаем о новых языках, таких как Perl и Python. Мы знаем про эти языки не потому, что люди используют их для написания Windows приложений, а потому, что люди используют их на серверах. И, поскольку ПО переходит с десктопов на серверную платформу (будущее, с которым даже Microsoft, кажется, смирился), вынужденная необходимость использования попсовых технологий со временем сойдет на нет.

Что касается библиотек, то их важность также зависит от самого приложения. Для менее требовательных задач наличие библиотек может перевесить подлинную мощь языка. Так где же эта точка безубыточности? Это непросто точно сформулировать, но где бы она ни находилась, в ней будет наблюдаться нехватка всего того, под чем подразумевается приложение. Если фирма решилась выйти на рынок ПО, и в ней люди занимаются созданием приложения, которое будет позиционироваться как один из ее продуктов, тогда эта компания, вероятнее всего, вовлечет в работу нескольких опытных специалистов, и ей потребуется минимум 6 месяцев, чтобы создать его. В проектах таких масштабов мощные языки программирования начинают перевешивать удобство наличия библиотек.

Третья причина беспокойства начальства, трудность в найме программистов, является ложным опасением. В конце концов, сколько специалистов вам нужно нанять? Конечно, сейчас нам всем известно, что лучше всего ПО разрабатывается командами до десяти человек. И у вас не должно возникнуть проблем при найме сотрудников в таком масштабе для любого языка программирования, включая тот, о котором некоторые едва ли слышали. Если вы не можете найти десять Lisp программистов, тогда ваша фирма, вероятнее всего, расположена не в том городе, чтобы заниматься там разработкой ПО.

На самом деле, выбор более мощного языка программирования немного снизит разрмер необходимой вам команды, потому что (а) если вы используете более мощный язык, то вам, вероятно, не понадобится так много специалистов, а также (б) программисты, работающие с более продвинутыми языками, являются более умными.

Я не утверждаю, что вы не будете вынуждены использовать то, под чем понимают «стандартные» технологии. В Viaweb (ныне Yahoo Store) мы вызвали всеобщее недоумение среди венчурных капиталистов и потенциальных покупателей фирмы самим фактом использования Lisp. Но мы также всех удивили использованием в качестве серверов универсальных коробочных сборок Intel вместо серверов «профессионального уровня» таких фирм как Sun, эксплуатацией, в те времена непонятного, опенсорсного варианта Unix-подобной системы FreeBSD вместо настоящих коммерческих решений наподобие Windows NT, игнорированием предполагаемого стандарта электронной коммерции SET, который сейчас никто даже и не вспомнит, и прочими вещами.

Нельзя позволять управленцам принимать технические решения за вас. Встревожило ли некоторых потенциальных покупателей фирмы то, что мы использовали Lisp? Некоторых да, слегка. Но если бы мы не работали с Lisp, мы бы не смогли создать ПО, которое бы пробудило в них желание нас купить. То, что казалось для них аномальным, было, на самом деле, причиной и следствием.

Если вы начинаете startup, то не проектируйте свой продукт таким образом, чтобы понравиться инвесторам или потенциальным покупателям. Разрабатывайте свой продукт так, чтобы понравиться пользователям. Если вы завоюете пользователей, то все остальное приложится. А если этого сделать не удастся, то никому не будет и дела до того, насколько угодно правоверными были ваши технологические решения.

Цена посредственности

Сколько вы теряете при использовании менее мощного языка программирования? На этот счет существуют некоторые данные.

Самой удобной для измерения мерой является, скорее всего, размер кода. Цель высокоуровневых языков состоит в том, чтобы предоставить вам большее число абстракций, более крупные кирпичики, так сказать, чтобы вы обходились без их огромного количества в ходе построения стены определенных размеров. Поэтому, чем мощнее язык, тем короче программа (не только по количеству символов, конечно, но и по числу отдельных элементов).

Как же более мощный язык программирования позволяет писать более короткие программы? Одним из подходов, которым вы можете воспользоваться, если язык позволит, является восходящее программирование. Вместо того, чтобы просто писать ваше приложение на базовом языке, вы поверх базового языка конструируете язык для создания программ подобно вашей, а затем уже на нем пишете вашу программу. Скомпонованный таким образом код может быть гораздо короче, чем если бы вы писали всю вашу программу на базовом языке. На самом деле именно так и работают большинство алгоритмов сжатия. Такую программу будет легче модифицировать, т.к. в большинстве случаев языковой слой вообще не придется изменять.

Объем кода важен, т.к. время на написание программы зависит в основном от длины кода. Если бы ваша программа была в три раза длиннее на другом языке программирования, то вам бы потребовалось написать в три раза больше исходных текстов. И с этим не справиться с помощью найма большего числа людей, потому что по достижению определенного размера дополнительный найм рабочей силы превратится в чистый убыток. Фред Брукс описал этот феномен в своей известной книге «Мифический человеко-месяц», и все, что я видел, лишь подтверждает его слова.

Так на сколько же короче будут ваши программы, если вы будете писать их на Lisp? Чаще всего при сравнении Lisp с С, например, отмечают примерно семи-десятикратное уменьшение. Но в недавней заметке про ITA в журнале New Architect указано, что «одна строка на Lisp может заменить 20 строк на С», а поскольку эта статья сплошь состоит из цитат президента фирмы ITA, я допускаю, что они это число узнали от самой ITA. Если это так, тогда этому утверждению можно доверять. ITA приложения включают в себя много кода на С и С++, так же как и на Lisp, следовательно, они опираются на свой опыт.

Смею предположить, что эти численные показатели даже не являются постоянными. Думаю, они возрастают, когда вы сталкиваетесь с проблемами посерьезнее, а также когда у вас работают более умные программисты. Из лучших инструментов настроящий специалист может выжать больше.

В крайнем случае, если бы вы конкурировали с ITA и решили бы писать программы на С, они бы смогли разработать ПО в 20 раз быстрее вас. Если бы вы потратили целый год на новую функцию, они бы умудрились продублировать ее менее чем за три недели. Тогда как если бы они провели всего три месяца за разработкой чего-то нового, то прошло бы пять лет, прежде чем вам бы удалось это реализовать.

И знаете что? Это только в лучшем случае. Когда мы обсуждаем размеры кода, вы неявно допускаете, что можно писать программы, как ни странно, на менее эффективных языках программирования. Но в действительности существуют пределы возможностей программистов. Если вы пытаетесь решить сложную задачу с помощью слишком низкоуровневого языка, то вы достигнете той точки, когда возникнет чрезвычайно много вещей, которые нужно одновременно удерживать в голове.

Поэтому, когда я говорю, что вооброжаемому конкуренту ITA потребовалось бы пять лет на дублирование того, что в самой ITA могли бы написать на Lisp за три недели, я имею в виду такие пять лет, когда все идет по плану и без единой ошибки. На самом деле, в большинстве компаний это работает так: любой разрабатываемый проект, требующий пяти лет работы, возможно, вообще никогда не будет закончен.

Признаю, это крайний случай. Специалисты из ITA кажутся необычайно смекалистыми, а С – довольно низкоуровневым языком. Но на конкурирующем рынке, даже разница два или три к одному была бы гарантией того, что вы всегда будете позади.

Самый верный способ

Существует некоторая вероятность, что наш невежественный начальник даже не захочет и время тратить на раздумья обо всем вышеперечисленном. Как большинство из них и делает. А все потому, что, знаете ли, когда до этого дойдет дело, невежественному начальству все равно, отвесит ли люлей за это его фирма или нет, пока невозможно доказать его вину. Самый безопасный лично для него план состоит в том, чтобы держаться поближе к центру стада.

В крупных организациях, чтобы описать такой подход, используют фразу «лучшие отраслевые практики». Ее целью является оградить невежественного начальника от ответственности: если он что-то решил в соответствии с «лучшими отраслевыми практиками», а фирма понесла убытки, то его нельзя в этом винить. Не он принял такое решение, а отрасль.

Я считаю, что данное понятие было изначально придумано для описания бухгалтерского учета и т.п. Грубо говоря, его смысл в том, чтобы не делать ничего странного. А для бухгалтерии, вероятно, это очень даже хорошая идея. Термины «передовой» и «бухгалтерия» не очень хорошо смотрятся вместе. Но когда вы вносите данный критерий в решения относительно используемых технологий, вы начинаете получать неверные ответы.

Технологии часто должны быть передовыми. В языках программирования, как указал Эранн Гет (Erann Gat), то, что на самом деле дают вам «лучшие отраслевые практики» не является наилучшим, а всего лишь относится к среднему уровню. Когда решение вынуждает вас разрабатывать ПО в темпе более агрессивных конкурентов, то «лучшие практики» это ошибочное использование термина.

Итак, перед нами два факта, которые я считаю очень ценными. На самом деле, я знаю это из своего собственного опыта. Первый факт: языки программирования различны по своим возможностям. Второй факт: большинство менеджеров намеренно это игнорируют. Эти сведения в буквальном смысле рассматриваются как самый верный способ зарабатывания денег. Организация ITA – пример этого способа в действии. Если вы хотите одержать победу в сфере разработки ПО, просто сформулируйте самую сложную проблему, какую только можете, используйте самый мощный язык программирования, который только найдете, и ждите, когда невежественное начальство ваших конкурентов приведет свои фирмы к тому, что те упадут в цене.

Приложение: мощь языков программирования

Чтобы проиллюстрировать то, что я подразумеваю под сравнительной мощью языков программирования, представьте следующую задачу. Мы хотим написать функцию, генерирующую накапливающие элементы – функцию, которая берет число n и возвращает функцию, которая использует другое число i для возврата n, увеличенного на i. (Это приращение с шагом, а не просто сложение. Накапливающий параметр должен накапливать).

В Common Lisp это будет

1. (defun foo (n)

1. (lambda (i) (incf n i)))

а в Perl 5

1. sub foo {

1. my ($n) = @_;

1. sub {$n += shift}

1. }

что включает больше элементов, чем в версии на Lisp, т.к. в Perl вам придется извлекать параметры вручную.

В Smalltalk код немного длиннее, чем на Lisp

1. foo: n

1. |s|

1. s := n.

1. ^[:i| s := s+i. ]

потому что, хоть, в общем и целом, лексические переменные работают, к параметру нельзя применять присваивание, поэтому и приходится создавать новую переменную s.

В Javascript пример, опять же, немного длиннее, т.к. в Javascript сохраняется различие между операторами и выражениями, поэтому для возврата значений нужен явный оператор return:

1. function foo(n) {

1. return function (i) {

1. return n += i } }

(если честно, Perl также сохраняет это различие, но обрабатывает это в типичной для Perl манере, позволяя опускать операторы возврата return).

Если попытаться перевести Lisp/Perl/Smalltalk/Javascript код на Python, то вы столкнетесь с некоторыми ограничениями. Т.к. Python не поддерживает полностью лексические переменные, вам придется создавать структуру данных для хранения значения n. И, хоть в Python и есть функциональный тип данных, точного представления для него нет (если тело функции не представляет из себя одно единственное выражение), поэтому вам нужно создать именованную функцию для возрвата. Вот к чему вы, в итоге, придете:

1. def foo(n):

1. s = [n]

1. def bar(i):

1. s[0] += i

1. return s[0]

1. return bar

Пользователи Python могли бы вполне обоснованно задать вопрос: почему они не могут просто написать

1. def foo(n):

1. return lambda i: return n += i

или даже

1. def foo(n):

1. lambda i: n += i

И я предполагаю, что так когда-нибудь и случится. (Но если они не захотят ждать, пока Python эволюционирует в Lisp, они всегда могут просто...)

В объектно-ориентированных языках, можно, до определенной степени, сымулировать замыкание (функцию, которая ссылается на переменные, определенные вне тела этой функции) посредством определения класса с одним методом и полем для замены каждой переменной из объемлющего контекста. Это вынуждает программиста проводить некоторого рода анализ кода, который мог бы быть сделан компилятором в языке с полной поддержкой контекста лексического анализа. И это не сработает, если к одной и той же переменной идет обращение из более чем одной функции, но этого достаточно в простых ситуациях, похожих на эту.

Эксперты по Python, похоже, согласны с тем, что для решения задач на Python предпочтительнее способ, при котором нужно писать либо

1. def foo(n):

1. class acc:

1. def __init__(self, s):

1. self.s = s

1. def inc(self, i):

1. self.s += i

1. return self.s

1. return acc(n).inc

либо

1. class foo:

1. def __init__(self, n):

1. self.n = n

1. def __call__(self, i):

1. self.n += i

1. return self.n

Я привожу эти примеры потому, что мне бы не хотелось, чтобы защитники Python говорили потом, что я исказил язык, а потому, что оба эти примера, как мне кажется, сложнее первой версии кода. Вы же делаете то же самое, когда устанавливаете отдельное место для хранения накапливающего параметра; это просто поле в объекте, вместо первого элемента списка. А использование этих специальных, зарезервированных имен полей, особенно таких как __call__, кажется немного грубоватым способом.

В соперничестве между Perl и Python заявлением со стороны Python специалистов, по-видимому, выступает то, что Python – более простая альтернатива Perl, но данная ситуация показывает, что мощь языка содержится в максимальной простоте: программа на Perl проще (меньше элементов), даже если синтаксис немного убогий.

А что насчет других языков? В других упомянутых в данном разговоре языках – Fortran, C, C++, Java и Visual Basic – неясно, можно ли на самом деле решить эту задачу. Кен Андерсон говорит, что следующий код также близок к тому, что можно получить на Java:

1. public interface Inttoint {

1. public int call(int i);

1. }

1. public static Inttoint foo(final int n) {

1. return new Inttoint() {

1. int s = n;

1. public int call(int i) {

1. s = s + i;

1. return s;

1. }};

1. }

Этот код не соответствует нашему описанию задачи, т.к. он работает только с целыми числами. После обмена множеством электронных писем с Java специалистами, я бы сказал, что факт создания полностью полиморфной версии кода, которая работает также как и предыдущие примеры, находится где-то между чертовски сложным и невозможным. Если кому-то захочется написать такой код, мне было бы очень любопытно на него посмотреть, но лично я взял перерыв в этом деле.

Конечно, то, что вы не можете решить эту проблему на других языках программирования, не является истиной в буквальном смысле. Тот факт, что все эти языки эквивалентны по Тьюрингу означает, что, строго говоря, можно написать любую программу на любом из них. Так как бы вы это сделали? В этом ограниченном случае посредством написания Lisp интерпретатора на менее мощном языке.

Это похоже на шутку, но это так часто происходит в той или иной степени в крупных программных проектах, что данный феномен назвали десятым правилом Гринспена:

1. любая достаточно сложная программа на С или Fortran содержит заново написанную, неспецифицированную, глючную и медленную реализацию половины языка Common Lisp.

Если вы попытаетесь решать сложную задачу, вопрос будет состоять не в том, будете ли вы использовать достаточно мощный язык, а в том, (а) будете ли вы использовать мощный язык, (б) напишете ли реальный интерпретатор для одного такого, или (в) станете ли сами компилятором в человеческом обличии для одного из таких языков. Мы уже видим, как это начинает происходить на примере для Python, где мы имитируем код, который сгенерировал бы сам компилятор для реализации лексической переменной.

Такая практика не только является общей тенденцией, но и превратилась в институционализированную деятельность. Например, в ОО мире вы много слышите о «шаблонах». Интересно, не являются ли эти шаблоны воплощением случая (в), о человеке-компиляторе, в действии. Когда я в своих программах вижу шаблоны, я рассматриваю это как сигнал тревоги. Модель программы должна отражать только ту проблему, которую ей нужно решить. Любая другая закономерность в коде, по крайней мере для меня, является признаком того, что я использую не достаточно мощные абстракции, а часто и то, что я вручную порождаю детализацию некоторого макроса, который мне нужно написать.

Примечания

— Процессор IBM 704 был размером с холодильник, но намного тяжелее. Процессор весил 3150 фунтов (около 1428 кг – прим. пер.), а ОЗУ объемом 4K располагалось в отдельной коробке, которая дополнительно весила еще 4000 фунтов (около 1814 кг – прим. пер.). Один из крупнейших холодильников для домашнего использования Sub-Zero 690 весил 656 фунтов (около 298 кг – прим. пер.).

— Стив Рассел также написал первую (цифровую) компьютерную игру Spacewar в 1962 году.

— Если вы хотите обмануть невежественного начальника так, чтобы он вам позволил писать ПО на Lisp, то можно попробовать сказать ему, что это всего лишь XML.

— Ниже представлен генератор сумм на других диалектах Lisp:

1. Scheme: (define (foo n)

1. (lambda (i) (set! n (+ n i)) n))

1. Goo: (df foo (n) (op incf n _)))

1. Arc: (def foo (n) [++ n _])

— Печальный рассказ Эрана Гата о «лучших отраслевых практиках» на JPL вдохновил меня на использование этой неверно используемой повсеместно фразы.

— Питер Норвиг выяснил, что 16 из 23 шаблонов в Шаблонах проектирования были «скрыты или проще» в реализации на Lisp.

Дополнительно:

Многие люди откликнулись на эту беседу, поэтому я открыл дополнительную страницу, чтобы иметь возможность рассматривать сложности, с которыми они столкнулись: Re: Revenge of the Nerds.

Эта статья также повлекла за собой всесторонние и часто полезные обсуждения в списке адресатов LL1. См. в частности письмо Антона ванн Штратена по семантическому сжатию.

Некоторые из писем на LL1 побудили меня глубже копнуть в области способностей языков программирования в Succinctness is Power.

Расширенный набор канонических реализаций эталона генератора накопительного параметра представлен на отдельной странице.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Ideas for Startups

Оригинал Перевод

Октябрь 2005

(Это эссе основано на разговоре в Школе Стартапов 2005.)

Откуда вы берете хорошие идеи для стартапов? Из тех вопросов, которые мне задают, этот, пожалуй, номер один.

Я отвечу так: а почему, собственно, люди думают, что придумать идею для стартапа настолько сложно?

Может показаться, что это глупый вопрос. Как почему? Если люди не могут придумать идею, то это довольно сложно, по крайней мере, для них. Верно?

На самом деле, может быть, и нет. Обычно, люди говорят не то, что они не могут придумать идею, а что у них нет идей. А это не совсем одно и то же. То, что у них нет идей, может быть и следствием того, что они никогда не пытались их придумывать.

Я считаю, что чаще всего причина именно в этом. Люди думают, что придумать идею для стартапа очень сложно, и поэтому даже не пытаются. Они считают идеи чем-то из разряда чудес, которые либо появляются в вашей голове, либо нет.

У меня есть теория, почему люди так думают. Они переоценивают значение идей. Они думают, что для того, чтобы создать стартап, нужно просто реализовать какую-нибудь грандиозную начальную идею. И так как успешный стартап обычно стоит несколько миллионов долларов, то, тем самым, хорошая идея - это идея на миллион.

Если придумать идею для стартапа означает придумать идею на миллион, то неудивительно, что это кажется сложным. Настолько сложным, что даже и пробовать не хочется. Интуиция подсказывает, что нечто столь ценное не будет так просто валяться на дороге.

На самом деле, идеи для стартапа не стоят миллион долларов. Вот эксперимент, который можно провести, чтобы доказать это: просто попытайтесь продать идею. Ничто не развивается так быстро, как рынок. И тот факт, что рынка для идей не существует, говорит о том, что на них нет спроса. А это означает, что идеи для стартапа ничего не стоят.

Задачи

Большинство стартапов умирают на стадии начальной идеи. Основная ценность начальной идеи состоит в том, что в процессе выяснения того, что она не работает, вы придумываете настоящую идею.

Начальная идея - это всего лишь точка отправления, это не план, а задача. Будет проще, если относиться к идее таким образом. Вместо того чтобы говорить, что вы хотите сделать многопользовательское интернет-приложение для электронных таблиц, говорите: а можно ли сделать многопользовательское интернет-приложение для электронных таблиц? Несколько грамматических трюков, и ужасающая идея превращается в многообещающий вопрос, который можно исследовать.

И это различие вполне реально, потому что утверждение вызывает возражения, а вопрос нет. Если вы будете говорить, что собираетесь создать вышеуказанное приложение, то критики — а наиболее опасный из них сидит в вашей же голове — начнут говорить, что вы собираетесь конкурировать с Микрософт, что вы не сможете дать им интерфейс, который они ожидают увидеть, что пользователи не захотят хранить данные на вашем сервере и так далее.

Вопрос ставит более простую задачу: давайте попробуем сделать такие электронные таблицы и посмотрим, насколько далеко мы сможем зайти. Очевидно, что при таком подходе, у вас будет возможность сделать что-нибудь полезное. Может быть, то, что получится в итоге, даже не будет электронными таблицами. Может быть, это будет какой-нибудь новый инструмент, похожий на электронные таблицы, для которого еще нет названия. Такой инструмент сложно придумать сразу, к нему можно только постепенно придти.

Если относиться к идее для стартапа как к вопросу, то цель ваших поисков меняется. Если бы идея была планом, то было бы необходимо, чтобы она была верной. Но если это задача или вопрос, то она может быть и неверной до тех пор, пока ведет к другим идеям.

Одной из ценностей неверных идей является то, что они помогают решить частную задачу. Когда кто-нибудь работает над большой задачей, я всегда спрашиваю: есть ли какой-нибудь способ решить частный случай проблемы и затем постепенно продвигаться к полному решению?

Это обычно срабатывает, если только вы не попались в ловушку локального максимума, подобно Искусственному Интелекту в стиле 80-х годов или языку программирования С.

Против ветра

Таким образом, мы заменили проблему придумывания идеи, которая принесет миллион долларов, на проблему придумывания задачи, которая может быть и неверной. А это уже гораздо проще, не так ли?

Чтобы придумывать такие задачи, вам нужно две вещи: быть знакомым с перспективными новыми технологиями и иметь подходящих друзей. Новые технологии - это ингредиенты, из которых готовятся стартапы, а общение с друзьями - это кухня, в которой эти ингредиенты варятся.

В университетах есть и то и другое, именно поэтому многие стартапы начинают в них свой путь. Университеты наполнены новыми технологиями, потому что они занимаются исследованиями. И в них полно людей, которые отлично подходят для того, чтобы разделять с ними свои идеи - другие студенты, которые не только умны, но и достаточно гибки, чтобы легко пережить ошибку.

Противоположная ситуация у тех, у кого есть хорошо оплачиваемая, но скучная работа в большой компании. Большие компании с предубеждением относятся к новым технологиям, а люди, которые в них работают не подходят для создания стартапа.

В эссе, которое я написал для студентов высших учебных заведений, я сказал, что хорошее “правило правой руки” — идти против ветра, то есть заниматься вещами, которые максимально расширят ваши будущие возможности. Тот же принцип подходит и для взрослых, хотя и нуждается в небольшой модификации: идите против ветра столько, сколько сможете, и воспользуйтесь накопленной потенциальной энергией, когда придет время кормить ваших детей.

Я думаю, что люди не осознают этого, но одна из причин, из-за которой работы, вроде написания софта на Java для банков, хорошо оплачиваются, состоит в том, что вы идете по ветру. Рыночная цена подобной работы высока потому, что она дает меньше возможностей в будущем. Работа, которая позволяет вам заниматься новыми интересными вещами, обычно оплачивается меньше, так как в дополнение к жалованию вы получаете новые навыки.

На самом деле, для того чтобы попасть в подходящую для создания стартапа среду, не надо идти именно в университет. Достаточно попасть в ситуацию, в которой вам нужно будет много учиться.

Итак, очевидно, что нужно заниматься новыми технологиями, но зачем нужны другие люди? Неужели нельзя придумывать идеи самостоятельно? Опыт показывает, что нет. Даже Эйнштейн нуждался в других людях, чтобы обмениваться с ними идеями. Идеи развиваются, когда обсуждаешь их с подходящими людьми. Вам нужно это сопротивление, так же как резчику по дереву нужно сопротивление древесины.

Это одна из причин, по которой у Y Combinator есть правило против инвестиций в стартапы с одним основателем. Почти все успешные компании имеют как минимум двух. А поскольку основатели стартапа работают под большим психологическим давлением, критично, чтобы они были друзьями

Сейчас, когда я пишу это эссе, я начинаю осознавать, что это может помочь объяснить, почему так мало женщин - основателей стартапов. Я читал в интернете (значит это, скорее всего, правда), что только 1.7% стартапов, которые получили инвестиции, были основаны женщинами. Процент женщин-хакеров мал, но не настолько же. Так почему же разница так велика?

Когда понимаешь, что успешные стартапы обычно основываются несколькими друзьями, то возможное объяснение само напрашивается на ум. Лучшие друзья, как правило, одного пола, и если некоторая группа в меньшинстве, то пары из этой группы будут меньшинством в квадрате[1].

Рисование на полях

То, чем занимаются эти люди в начинающем стартапе, сложнее, чем просто совместное придумывание идей. Я подозреваю, что наиболее продуктивный подход - это нечто вроде солянки из совместной и одиночной работы. Вместе вы обсуждаете некую сложную проблему, вероятно, ничего не придумываете. Затем, на следующее утро кому-нибудь из вас, когда он моется в душе, приходит гениальная идея, как решить эту проблему. Он, сломя голову, несется рассказать ее остальным, и вы вместе работаете над деталями.

Что происходит в душе? Кажется, что идеи просто впрыгивают в вашу голову. Но можно ли сказать что-нибудь кроме этого?

Принятие душа — это такая форма медитации. Вы в сознании, но вас ничего не отвлекает. Именно в такой ситуации, когда ваш разум свободно блуждает, он натыкается на новые идеи.

Что происходит, когда ваш разум бродит? Это похоже на бессознательное рисование картинок. У большинства людей есть свои характерные черты такого рисования. Эта привычка бессознательна, но не случайна. Я заметил, что стал делать это по-другому, после того, как начал учиться рисовать. Мои жесты стали такими, как будто я рисую что-нибудь из жизни. Это элементы разных рисунков, но расположены они случайно[2].

Возможно, позволить разуму блуждать, означает позволить ему рисовать идеи. Ваш мозг делает определенные жесты, которым он научился в работе, и если не обращать на это внимания, то он будет делать это, в каком-то смысле случайно. Грубо говоря, вы вызываете одни и те же функции, но со случайными параметрами. Вот метафора: функции, вызываемые с параметрами неверного типа.

Когда я писал это, в моем мозгу всплыло: интересно, возможно ли использовать метафоры в языках программирования? Я не знаю: у меня нет времени обдумать это. Но это хороший пример того, как работает мой мозг. Я провел много времени, придумывая дизайн языков программирования, поэтому приобрел привычку постоянно спрашивать себя: “можно ли использовать Х в программировании?”.

Конечно же, ваш способ применять это не должен быть обязательно связан с тем, над чем вы работаете. На самом деле, зачастую лучше, если он не связан. Вы ищете не просто идеи, а хорошие и новые идеи, и у вас гораздо больше шансов придумать такие, если вы комбинируете понятия из различных областей. Например, мы часто спрашиваем: “что будет, если Х сделать open-source?”. Что будет, если сделать open-source операционную систему? Идея хорошая, но не очень новая. Тем не менее, если спрашивать, можно ли нечто отдать на open-source, можно наткнуться на что-нибудь интересное.

Являются ли какие-нибудь виды деятельности лучшими источниками таких вот привычек мозга? Мне кажется, что чем деятельность сложнее, тем лучшим источником она является, ведь вам нужно мощное оружие, чтобы атаковать трудные задачи. Я обнаружил, что математика — отличный источник метафор, достаточно хороший, чтобы изучать ее из-за этого. Взаимосвязанные области также являются хорошими источниками, особенно, если их связь неочевидна. Все знают, что компьютеры связаны с электроникой, но именно потому, что всем это известно, перенос идей из одной области в другую мало чего дает. Это то же самое, что импортировать товары из Висконсина в Мичиган. С другой стороны (я это ответственно заявляю) программирование и рисование тоже связаны, в том смысле, что и те и другие занимаются творчеством, и этот источник - практически непаханое поле.

Проблемы

Теоретически, можно сталкивать разные идеи друг с другом в случайном порядке и смотреть что получится. Можно ли сделать peer-to-peer сайт знакомств? Можно ли сделать автоматическое бронирование? Можно ли ввести теоремы в повседневную жизнь? Когда вы соединяете идеи случайным образом, то они получаются не просто бессмысленными, но даже семантически выглядят глупо. Что это вообще означает: ввести теоремы в повседневную жизнь? Вы меня поймали. Я придумал не идею, а только название.

Наверное, можно придумать что-нибудь полезное и таким способом, но у меня ни разу не получилось. Это то же самое что знать, что в куске мрамора спрятана прекрасная скульптура, и все что вам нужно сделать, это убрать лишний мрамор. Это ободряющая мысль, потому что напоминает вам, что ответ существует, но на практике ею редко можно воспользоваться, так как область поиска слишком велика.

Я понял, что для того, чтобы придумать идею, нужно работать над какой-нибудь задачей. Вы не можете начать с пустого места. Нужно начать с проблемы и затем позволить вашему сознанию бродить так далеко, чтобы оно могло формировать новые идеи.

Кстати говоря, увидеть проблему часто сложнее, чем найти ее решение. Большинство людей предпочитает не замечать проблемы. Причина очевидна: проблемы раздражают. Ведь они — проблемы! Представьте себе, что люди, жившие в 1700 году, получили бы возможность увидеть свою жизнь так, как видим ее мы. Это было бы невыносимо для них. Отрицание проблем настолько сильно, что даже если предлагать возможные решения, люди предпочтут думать, что они не сработают.

Я наблюдал этот феномен, когда работал на спам-фильтрами. В 2002 году большинство людей предпочитали игнорировать спам, а большинство из тех, кто не игнорировал, думали, что фильтры, которые были тогда доступны, это лучшее, что может быть.

Я терпеть не мог спама, и я чувствовал, что должен быть способ распознавать его статистически. И впоследствии выяснилось, что это все, что было нужно для решения проблемы. Алгоритм, который я использовал, был до смешного простой. Любой, кто попытался бы по настоящему решить эту проблему, придумал бы его. Просто никто даже и не пытался[3].

Позвольте мне повторить рецепт: ищите неразрешимые проблемы, которые, как вам кажется, можно решить. Это простой рецепт для огромного количества идей для стартапов.

Богатство

Все, что я говорил до этого, подходит для идей вообще. Что такого особенного в идеях для стартапов? Идеи для стартапов нужны компаниям, а компании должны зарабатывать деньги. А для того, чтобы зарабатывать деньги, нужно делать что-нибудь, в чем нуждаются другие люди.

Таким образом, идея для стартапа — это идея о чем-то, что будет нужно людям. Может ли любая хорошая идея быть чем-то, что нужно людям? К сожалению, нет. Я думаю, что придумывать новые теоремы — замечательная идея, но на них не очень большой спрос. Зато, похоже, большой спрос на журналы со слухами о жизни знаменитостей. Определение ценностей очень расплывчато. Хорошие идеи не совсем то же самое, что ценные идеи, и это различие зависит от индивидуальных вкусов.

И все же хорошие идеи очень близки к ценным идеям. Я думаю, что они настолько близки, что можно работать так, как будто вашей целью является придумывание хороших идей, а затем остановиться и спросить себя: “Будут ли люди на самом деле платить за это?” Очень немного идей останется после этого вопроса.

Одним из способов сделать что-то нужное является поиск вещей, которыми пользуются люди, и которые неправильно работают. Первый пример, который приходит в голову — сайты знакомств. У них миллионы пользователей, соответственно они точно нужны людям. И все равно, они до сих пор ужасно работают. Спросите любого, кто когда-нибудь пользовался ими. Такое впечатление, что разработчики пользовались подходом “от худшего к лучшему”, но остановились на первом этапе и выбросили продукт на рынок.

И, конечно же, наиболее очевидный источник проблем в жизни пользователей — это сама Windows. Но это особый случай: вы не можете опрокинуть монополию, атакуя ее с фронта. Windows может и должна быть свергнута, но это нельзя сделать, просто дав людям лучшую операционную систему. Убить ее можно, переопределив проблему в более общую. Ведь вопрос не в том, какая операционная система должна стоять на персональных компьютерах. А в том, как люди должны использовать программное обеспечение вообще. На этот вопрос существуют ответы, которые вообще не связаны с персональными компьютерами.

Сейчас все думают, что Google собирается решить эту проблему, но это очень тонкий вопрос, настолько тонкий, что даже такой гигант как Google может не справиться с ним. Я думаю, что с вероятностью более чем 50% убийца Windows, а если более точно — ее преемник, вырастет из какого-нибудь небольшого стартапа.

Другой классический способ сделать что-нибудь полезное состоит в том, чтобы взять нечто, что является роскошью, и ввести в обиход. Если люди платят за что-то кучу денег, оно им, скорее всего, нужно. И мало таких вещей, которые вы не смогли бы сделать существенно дешевле, если бы попытались.

В этом и состоял план Генри Форда. Он сделал автомобили, которые тогда были роскошью, доступными обычным людям. Но сама идея гораздо старше. Водяные мельницы сделали доступной механическую энергию, и использовались еще в Римской империи.

Если вы сделаете продукт дешевле, то сможете продать его больше. Но если вы сделаете что-нибудь существенно дешевле, то вы можете получить качественные изменения, потому что люди начнут использовать это по-другому. Например, когда компьютеры станут настолько дешевыми, что будут в каждом доме, их можно будет использовать в качестве устройств для общения.

Часто, для того, чтобы сделать что-нибудь очень дешевым, нужно сформулировать задачу по-другому. У Модели Т не было всех тех функций, которые были у других машин. Например, они выпускались только черного цвета. Но они решали основную задачу, которая заботила людей - перемещаться из одного места в другое.

Делать вещи дешевле — это, на самом деле, частный случай более общей техники: делать вещи проще. В течение очень долгого периода эта техника заключалась именно в упрощении вещей, но в наше время вещи часто делаются настолько сложными, что она трансформировалась в другую: делать вещи проще в использовании.

Это область, в которой можно много чего улучшить. Мы все хотим иметь возможность сказать: эта штука просто работает. Много ли вещей, про которые мы говорим это?

Простота требует усилий, даже гениальности. Средний программист обычно делает ужасный пользовательский интерфейс. Пару недель назад, когда я гостил у родителей, я пытался воспользоваться духовкой. Это была новая модель, и вместо обычных ручек у нее были кнопки и небольшой светодиодный дисплей. Я понажимал несколько кнопок, которые предположительно должны были ее разогреть, и знаете, что она выдала? “Err.” Даже не “Error.” “Err.” Вы не можете просто говорить “Err.” пользователю духовки. Нужно разработать дизайн таким образом, чтобы ошибок не было вообще. И ведь у идиота, который придумал дизайн для этой духовки, был пример хорошего интерфейса - старый вариант. Нужно повернуть одну ручку, чтобы выставить температуру, и другую, чтобы выставить таймер. Что ему не понравилось? Она просто работала.

Похоже, что для среднего инженера, чем больше опций, тем более запутанный интерфейс он сделает. Таким образом, если вы хотите создать стартап, то вы можете взять практически любую технологию, созданную большой компанией и начать упрощать ее использование.

План выхода

Успех для стартапа почти всегда означает его покупку. Вам нужна какая-нибудь стратегия для выхода из бизнеса, потому что вы не сможете нанять очень умных сотрудников, если не предложите им достаточно хороших условий. Это означает, что вам нужно будет либо продать стартап, либо стать публичной компанией, а число стартапов, которые становятся публичными, очень невелико.

Если успех с большой вероятностью означает продажу стартапа, то стоит ли делать это вашей сознательной целью? Некоторое время назад нужно было отвечать - нет: вы должны были притворяться, что хотите создать большую публичную компанию, и очень удивляться, когда кто-нибудь предлагал вам продать стартап. Вы, правда, хотите купить нас? Вообще-то мы не собирались продаваться, но если вы предложите подходящую цену…

Я думаю, что сейчас ситуация изменилась. Если в 98% случаев успех означает продажу стартапа, то почему бы не делать это открыто? Если в 98% случаев вы разрабатываете продукт специально для какой-нибудь компании, то почему бы не сделать это вашей задачей? Одним из преимуществ такого подхода является то, что это дает еще один источник идей: посмотрите на большие компании, найдите что-нибудь, что они должны были бы сделать, и сделайте это за них. Даже если они уже делают это, у вас, возможно, получится быстрее.

Убедитесь только, что делаете что-то, что понадобится нескольким потенциальным покупателям. Не надо исправлять Windows, так как единственный заинтересованный покупатель – это Микрософт, и поэтому им некуда торопиться. Они могут просто подождать и затем скопировать ваш продукт. Если хотите, что ваша цена была высокой, работайте в области, где есть конкуренция.

Если количество стартапов, созданных специально для разработки какого-то продукта для большой компании, будет расти, то это и будет естественным противовесом существующим монополиям.

Способ Стива Возняка (Steve Wozniak)

Самый эффективный способ придумать идею для стартапа, как это не невероятно звучит – случайно. Если посмотреть на то, как начинались знаменитые стартапы, то оказывается, что большинство из них сначала вообще не были стартапами. Lotus началась с программы, написанной Митчем Капором (Mitch Kapor) для друга. Apple появилась потому, что Стив Возняк хотел делать компьютеры, а его работодатель, Hewlett-Packard, не дал ему заниматься этим на работе. Yahoo началась с личной коллекции ссылок Дэвида Фило (David Filo).

Это не единственный способ придумать стартап. Можно сесть и специально придумать идею компании — мы так и сделали. Но рынком доказано, что модель “сделай что-нибудь, чем будешь пользоваться сам” может быть более плодоносна. И уж совершенно точно, это наиболее интересный способ придумать идею. А так как стартап должен создаваться несколькими друзьями, то им нужно заниматься тем, чем обычно и занимаются программисты: писать забавные программки для своих друзей.

Может показаться, что это нарушает какой-нибудь закон сохранения, но вот мой вывод: лучший способ придумать идею на миллион – просто заниматься тем, чем хакерам нравится заниматься и так.

Примечания

[1] Этот феномен может объяснить целое множество подобных различий, в которых сейчас винят различные запрещеные учения. Не нужно считать такие различия чьим-то злым умыслом, если они могут быть объяснены математически.

[2] Классический абстрактный экспрессионизм — это как раз рисование такого типа: художники учатся рисовать, используя такие же жесты, как обычно, но не стараясь нарисовать что-то определенное. Это объясняет, почему такие картины (немного) интереснее, чем просто случайные мазки.

[3] Бил Еразунис (Bill Yerazunis) решил эту проблему. Но пришел к решению другим путем. Он придумал общий алгоритм классификации файлов, который был настолько хорош, что работал также и для спама.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Keep Your Identity Small

Оригинал Перевод

Февраль 2009

Сегодня я наконец-то понял, почему разговоры о политике и религии бывают настолько бесполезными.

Как правило, любое упоминание религии на интернет-форуме скатывается в религиозную перепалку. Почему? Почему это происходит с религией, а не Javascript или кулинарией или другими темами, которые обсуждаются на форумах?

Отличие религии в том, что люди считают, что можно иметь мнение, не имея никаких знаний по теме. Всё, что им нужно — сильно верить, а это умеет каждый. Никакая форумная ветка про Javascript не будет расти так быстро, как ветка про религию, потому что люди считают, что чтобы написать своё мнение, нужно обладать минимумом знаний. А по религии каждый — эксперт.

Меня поразило вот что: та же проблема с политикой. Политика, как и религия — тема, где нет порога знаний, чтобы высказывать мнение. Всё, что нужно — сильные убеждения.

Есть ли у религии и политики что-то общее, объясняющее это сходство? Возможное объяснение — в том, что в политике и религии вопросы не имеют определённых ответов, поэтому нет ничего противостоящего мнениям людей. Поскольку никому нельзя доказать неправоту, каждое мнение одинаково допустимо, и чувствуя это, каждый кричит своё собственное.

Но эта версия не верна. Есть определённые политические вопросы, у которых есть определённые ответы, например, во сколько обойдётся новая политика правительства. Но и более точные политические вопросы страдают той же бедой, что и нечёткие.

По-моему, у политики и религии общее — то, что люди считают их частью себя, а когда такие вещи обсуждается, плодотворного спора никогда не будет — потому что люди уже по определению приверженцы одной из сторон.

Какие темы затрагивают личности спорящих, зависит от них самих, не от тем. Например, если люди из нескольких государств будутобсуждать биву, где участвовали их сограждане, вероятно, дискуссия снизойдёт до политической перебранки. А разговор сегодня о битве, имевшей место в бронзовый век, скорее, наверное, нет. Никто не знает, на чьей быть стороне. Так что не политика источник проблем, а личность. Когда говорят, что дискуссия выродилась в религиозную войну, под этим имеют в виду, что тему уже больше движут чувства собственной личности участников. [1]

Если момент, когда такое случается, зависит скорее от людей, чем от темы, то не правда что вопрос, порождающий религиозные войны, не имеет ответа. Например, вопрос относительных заслуг языков программирования часто переходит в религиозную войну, потому что многие программисты считают себя программистами либо языка Х, либо Y. Часто это приводит людей к выводу, что вопрос не имеет ответа — что все языки одинаково хороши. Очевидно, что это ошибка: всё, что люди создают, может быть задумано хорошо или плохо. Почему же лишь с языками программирования это правило не работает? И на самом деле, можно плодотворно обсуждать достоинства языков программирования, пока вы будете исключать из неё людей, говорящих от своей личности.

Вообще, продуктивную дискуссию на какую-то тему можно вести только если дискуссия не задевает личностей участников. Политику и религию делает опасными, как минные поля, именно то, что они затрагивают личности большого количества людей. Но в принципе, с некоторыми людьми на эти темы можно общаться конструктивно. В то же время с другими людьми лучше не разговаривать на темы, вроде бы, безобидные, как достоинства пикапов Форд и Шевроле.

Самое увлекательное в этой теории, если она верна, в том, что она не просто объясняет, каких разговоров стоит избегать, но и как улучшить свои собственные мысли. Если люди не могут ясно мыслить о том, что считают частью себя, то при прочих равных лучше всего считать частью себя как можно меньше вещей. [2]

Большинство читающих это эссэ уже и так достаточно толерантные люди. Но можно сделать ещё шаг вперёд: не нужно считать, что вы — это А, но терпимо относитесь к Б, а просто не нужно считать себя А. Чем больше ярлыков вы на себя вешаете, тем вы глупее.

Примечания

[1] Когда это происходит, то, как правило, это происходит быстро, подобно тому, как ядро становится критическим. Порог участия снижается до нуля, что привлекает больше людей. И они, как правило, говорят зажигательные вещи, что привлекает все более злобные контраргументы.

[2] Возможно, есть вещи, включение которых в свою идентичность - чистый выигрыш. Например, быть ученым. Но, возможно, это скорее условное обозначение, чем реальный ярлык, как, например, NMI в анкете, где спрашивают ваш средний инициал, потому что это не обязывает вас верить во что-то конкретное. Ученый не обязуется верить в естественный отбор так же, как библейский буквалист обязуется отвергать его. Все, что он делает, это следует за доказательствами, куда бы они ни привели.

Считать себя ученым равносильно тому, чтобы повесить на шкаф табличку: "Этот шкаф должен быть пустым". Да, строго говоря, вы что-то кладете в шкаф, но не в обычном смысле.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

If Lisp is So Great

Оригинал

Май 2003

Если Lisp так хорош, почему больше людей не используют его? Этот вопрос мне задал студент из аудитории на одном из моих выступлений. И не в первый раз.

В языках, как и во многих других вещах, нет особой корреляции между популярностью и качеством. Почему Джон Гришэм (рейтинг продаж "Короля сделки" - 44) обошел Джейн Остин (рейтинг продаж "Гордости и предубеждения" - 6191)? Даже Гришэм мог бы утверждать, что это потому, что он лучший писатель?

Вот первое предложение романа "Гордость и предубеждение":

1. Это общепризнанная истина, что одинокий мужчина, обладающий хорошим состоянием, должен нуждаться в жене.

"Это общепризнанная истина?" Длинные слова для первого предложения любовного романа.

Как и Джейн Остин, Lisp смотрит пристально. Его синтаксис, или отсутствие синтаксиса, делает его совершенно непохожим на языки, к которым привыкло большинство людей. До того, как я выучил Lisp, я тоже его боялся. Недавно я наткнулся на блокнот 1983 года, в котором я писал:

1. Наверное, мне стоит выучить Lisp, но он кажется таким чужим.

К счастью, в то время мне было 19 лет, и я не слишком сопротивлялся изучению новых вещей. Я был настолько невежественен, что изучение почти всего означало изучение нового.

Люди, напуганные Lisp, придумывают другие причины, чтобы не использовать его. Стандартным оправданием в те времена, когда C был языком по умолчанию, было то, что Lisp слишком медленный. Теперь, когда диалекты Lisp стали одними из самых быстрых языков, это оправдание сошло на нет. Теперь стандартным оправданием является откровенно циклическое: мол, другие языки более популярны.

(Остерегайтесь таких рассуждений. Это приведет вас к Windows).

Популярность всегда самоподдерживается, но особенно это касается языков программирования. Для популярных языков пишется больше библиотек, что делает их еще более популярными. Программы часто должны работать с существующими программами, а это проще, если они написаны на одном языке, поэтому языки распространяются от программы к программе, как вирус. А менеджеры предпочитают популярные языки, потому что они дают им больше рычагов влияния на разработчиков, которых легче заменить.

Действительно, если бы все языки программирования были более или менее эквивалентны, не было бы никаких оснований для использования любого, кроме самого популярного. Но они не все равноценны, причем далеко не все. И именно поэтому менее популярные языки, как романы Джейн Остин, продолжают выживать. Когда все остальные читают последний роман Джона Гришэма, всегда найдется несколько человек, читающих Джейн Остин.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Economic Inequality

Оригинал

Январь 2016

С 1970-х годов экономическое неравенство в США резко возросло. В частности, богатые стали намного богаче. Почти все, кто пишет на эту тему, утверждают, что экономическое неравенство необходимо уменьшить.

Меня интересует этот вопрос, потому что я был одним из основателей компании Y Combinator, которая помогает людям создавать стартапы. Почти по определению, если стартап преуспевает, его основатели становятся богатыми. Это означает, что, помогая основателям стартапов, я способствовал увеличению экономического неравенства. Если экономическое неравенство должно быть уменьшено, я не должен помогать основателям. Никто не должен.

Но это звучит неправильно. Что же здесь происходит? Дело в том, что хотя экономическое неравенство - это один показатель (точнее, два: разброс в доходах и разброс в богатстве), оно имеет множество причин. Многие из этих причин плохие, например, налоговые лазейки и наркомания. Но есть и хорошие, например, Ларри Пейдж и Сергей Брин основали компанию, которую вы используете для поиска информации в Интернете.

Если вы хотите понять экономическое неравенство - и, что более важно, если вы действительно хотите исправить его плохие аспекты - вам нужно разделить его на составляющие. И все же тенденция почти во всем, что написано на эту тему, заключается в обратном: свести воедино все аспекты экономического неравенства, как будто это единое явление.

Иногда это делается по идеологическим причинам. Иногда это происходит потому, что автор располагает только данными очень высокого уровня и делает выводы на их основе, подобно пресловутому пьянице, который ищет свои ключи под фонарным столбом, а не там, где он их уронил, потому что там лучше свет. Иногда это происходит потому, что автор не понимает важнейших аспектов неравенства, например, роли технологий в создании богатства. Во многих случаях, возможно, в большинстве случаев, когда пишут об экономическом неравенстве, сочетаются все три фактора.

Самая распространенная ошибка, которую люди допускают в отношении экономического неравенства, заключается в том, что они рассматривают его как единое явление. Самая наивная версия этого подхода основана на заблуждении о пироге: богатые богатеют, забирая деньги у бедных.

Обычно это предположение, из которого люди исходят, а не вывод, к которому они приходят, изучая доказательства. Иногда об ошибочности утверждения о пироге говорится прямо:

1. ...те, кто находится наверху, захватывают все большую часть доходов нации - настолько большую часть, что то, что остается для остальных, уменьшается..... [1]

В других случаях это происходит более бессознательно. Но бессознательная форма очень широко распространена. Я думаю, потому что мы растем в мире, где заблуждение о пироге действительно верно. Для детей богатство - это фиксированный пирог, который делится на всех, и если один человек получает больше, то это происходит за счет другого. Требуется сознательное усилие, чтобы напомнить себе, что реальный мир устроен иначе.

В реальном мире вы можете как создавать богатство, так и забирать его у других. Деревообработчик создает богатство. Он делает стул, а вы с готовностью отдаете ему деньги в обмен на него. Высокочастотный трейдер - нет. Он зарабатывает доллар только тогда, когда кто-то на другом конце сделки теряет доллар.

Если богатые люди в обществе стали таковыми, отобрав богатство у бедных, то перед нами вырожденный случай экономического неравенства, когда причина бедности та же, что и причина богатства. Но случаи неравенства не обязательно должны быть случаями вырожденного случая. Если один столяр делает 5 стульев, а другой - ни одного, то у второго столяра будет меньше денег, но не потому, что кто-то что-то у него отнял.

Даже люди, достаточно искушенные, чтобы знать о заблуждении пирога, склоняются к нему из-за обычая описывать экономическое неравенство как отношение дохода или богатства одного квантиля к другому. Так легко перейти от разговора о перераспределении доходов от одного квантиля к другому, как фигуры речи, к вере в то, что именно это и происходит.

За исключением вырожденного случая, экономическое неравенство не может быть описано соотношением или даже кривой. В общем случае оно состоит из множества способов, которыми люди становятся бедными, и множества способов, которыми люди становятся богатыми. Это означает, что для понимания экономического неравенства в стране необходимо найти отдельных людей, которые бедны или богаты, и выяснить, почему. [2]

Если вы хотите понять изменения в экономическом неравенстве, вам следует спросить, что бы эти люди делали, когда все было иначе. Это один из способов узнать, что богатые не становятся богаче только благодаря новой системе передачи им богатства от всех остальных. Когда вы используете метод "было бы желание" с основателями стартапов, вы обнаружите, что большинство из них в 1960 году, когда экономическое неравенство было ниже, поступили бы в крупные компании или стали профессорами. До того как Марк Цукерберг основал Facebook, он по умолчанию ожидал, что в конечном итоге будет работать в Microsoft. Причина, по которой он и большинство других основателей стартапов богаче, чем они были бы в середине 20-го века, заключается не в том, что во время правления Рейгана страна повернула вправо, а в том, что благодаря технологическому прогрессу стало намного проще создать новую компанию, которая быстро растет.

Традиционные экономисты, как ни странно, не любят изучать отдельных людей. Похоже, у них есть правило, что все должно начинаться со статистики. Поэтому они приводят очень точные цифры о вариациях в богатстве и доходах, а затем следуют за ними с самыми наивными догадками о глубинных причинах.

Но хотя есть много людей, которые разбогатели благодаря поиску ренты в различных формах, и много тех, кто разбогател, играя в игры с нулевой суммой, есть также значительное число тех, кто разбогател благодаря созданию богатства. А создание богатства как источник экономического неравенства отличается от его получения - не только морально, но и практически, в том смысле, что его труднее искоренить. Одна из причин заключается в том, что различия в производительности труда ускоряются. Скорость, с которой люди могут создавать богатство, зависит от доступных им технологий, а они растут экспоненциально. Другая причина, по которой создание богатства является таким живучим источником неравенства, заключается в том, что оно может расширяться, чтобы вместить большое количество людей.

Я за то, чтобы перекрыть кривые пути к богатству. Но это не устранит большие различия в богатстве, потому что пока вы оставляете возможность разбогатеть, создавая богатство, люди, которые хотят разбогатеть, будут делать именно это.

Большинство людей, которые разбогатели, как правило, достаточно целеустремленные. Какими бы ни были другие их недостатки, лень обычно не входит в их число. Предположим, что новая политика затрудняет зарабатывание состояния в финансовой сфере. Кажется ли правдоподобным, что люди, которые сейчас идут в финансы, чтобы сделать свое состояние, будут продолжать это делать, но будут довольствоваться обычной зарплатой? Они идут в финансы не потому, что любят финансы, а потому, что хотят разбогатеть. Если единственный оставшийся способ разбогатеть - это создавать стартапы, они будут создавать стартапы. И у них все получится, потому что решимость - главный фактор успеха стартапа. [3] И хотя для мира было бы, наверное, хорошо, если бы люди, желающие разбогатеть, переключились с игры с нулевой суммой на создание богатства, это не только не устранит большие различия в уровне благосостояния, но может даже усугубить их. В игре с нулевой суммой есть, по крайней мере, предел роста. Кроме того, многие из новых стартапов будут создавать новые технологии, которые еще больше ускорят вариации в производительности.

Вариации в производительности - далеко не единственный источник экономического неравенства, но это его неустранимое ядро, в том смысле, что оно останется, когда вы устраните все остальные источники. И если вы это сделаете, это ядро будет большим, потому что оно расширится, чтобы включить усилия всех беженцев. Кроме того, вокруг него будет большая полутень Баумоля: любому, кто мог бы разбогатеть, создавая богатство за свой счет, придется заплатить достаточно, чтобы он не смог этого сделать.

Вы не можете предотвратить большие колебания в богатстве, не предотвращая разбогатение людей, и вы не можете сделать это, не предотвращая создание ими стартапов.

Поэтому давайте проясним этот вопрос. Устранение больших вариаций богатства будет означать устранение стартапов. А это не кажется мудрым шагом. Тем более что это означает ликвидацию стартапов только в своей стране. Амбициозные люди и так переезжают через полмира, чтобы сделать карьеру, а стартапы в наше время могут работать где угодно. Так что если вы сделаете невозможным разбогатеть, создавая богатство в своей стране, люди, которые хотят этим заниматься, просто уедут и будут делать это в другом месте. Что, несомненно, приведет к снижению коэффициента Джини, а также к уроку о том, что нужно быть осторожным в своих просьбах. [4]

Я думаю, что рост экономического неравенства - это неизбежная судьба стран, которые не выбирают что-то худшее. В середине 20-го века у нас был 40-летний период, который убедил некоторых людей в обратном. Но, как я объяснил в "Рефрагментации", это была аномалия - уникальная комбинация обстоятельств, которая сжала американское общество не только экономически, но и культурно. [5]

И хотя некоторый рост экономического неравенства, который мы наблюдали с тех пор, был вызван различными видами плохого поведения, одновременно произошло огромное увеличение способности отдельных людей создавать богатство. Стартапы почти полностью являются продуктом этого периода. И даже в мире стартапов за последние 10 лет произошли качественные изменения. Технологии настолько снизили стоимость создания стартапа, что основатели теперь имеют преимущество перед инвесторами. Основатели получают меньше разбавленного капитала, и теперь для них стало обычным делом сохранять контроль над советом директоров. И то, и другое еще больше увеличивает экономическое неравенство, первое - потому что основатели владеют большим количеством акций, а второе - потому что, как выяснили инвесторы, основатели, как правило, лучше управляют своими компаниями, чем инвесторы.

Хотя поверхностные проявления меняются, глубинные силы очень и очень стары. Ускорение производительности, которое мы наблюдаем в Кремниевой долине, происходило на протяжении тысячелетий. Если вы посмотрите на историю каменных орудий, технология ускорилась уже в мезолите. Ускорение было бы слишком медленным, чтобы его можно было воспринять за одну жизнь. Такова природа самой левой части экспоненциальной кривой. Но это была одна и та же кривая.

Не стоит проектировать свое общество таким образом, чтобы оно было несовместимо с этой кривой. Эволюция технологий - одна из самых мощных сил в истории.

Луис Брандейс сказал: "У нас может быть демократия или богатство, сосредоточенное в руках немногих, но мы не можем иметь и то, и другое". Это звучит правдоподобно. Но если мне придется выбирать между его игнорированием и игнорированием экспоненциальной кривой, действующей на протяжении тысяч лет, я поставлю на кривую. Игнорировать любую тенденцию, действующую на протяжении тысяч лет, опасно. Но экспоненциальный рост, особенно, имеет тенденцию кусать вас.

Если ускоряющаяся вариативность производительности всегда будет приводить к некоторому базовому росту экономического неравенства, было бы неплохо потратить некоторое время на размышления об этом будущем. Может ли у вас быть здоровое общество с большой вариацией богатства? Как бы оно выглядело?

Обратите внимание, как необычно думать об этом. До сих пор общественный разговор велся исключительно о необходимости снижения экономического неравенства. Мы почти не задумывались о том, как с ним жить.

Я надеюсь, что мы сможем это сделать. Брандейс был продуктом позолоченного века, и с тех пор все изменилось. Сейчас труднее скрыть правонарушения. И чтобы разбогатеть, теперь не нужно покупать политиков, как это делали железнодорожные или нефтяные магнаты. [6] Большая концентрация богатства, которую я вижу вокруг себя в Силиконовой долине, не кажется разрушающей демократию.

В США есть много проблем, симптомом которых является экономическое неравенство. Мы должны исправить эти вещи. В процессе мы можем уменьшить экономическое неравенство. Но мы не можем начинать с симптома и надеяться устранить глубинные причины". [7]

Самая очевидная из них - бедность. Я уверен, что большинство тех, кто хочет уменьшить экономическое неравенство, хотят сделать это главным образом для того, чтобы помочь бедным, а не для того, чтобы навредить богатым. [8] Действительно, многие из них просто небрежно говорят о снижении экономического неравенства, когда они имеют в виду снижение уровня бедности. Но это как раз та ситуация, когда было бы неплохо точно определить, чего мы хотим. Бедность и экономическое неравенство не идентичны. Когда город отключает вам воду, потому что вы не можете оплатить счет, нет никакой разницы, каков чистый капитал Ларри Пейджа по сравнению с вашим. Он может быть всего в несколько раз богаче вас, и все равно это будет такой же проблемой, как и то, что вам отключили воду.

С бедностью тесно связано отсутствие социальной мобильности. Я и сам это наблюдал: чтобы стать основателем стартапа, не обязательно вырасти богатым или даже представителем высшего среднего класса, но мало кто из успешных основателей вырос в отчаянной бедности. Но опять же, проблема здесь не просто в экономическом неравенстве. Существует огромная разница в уровне благосостояния между семьей, в которой вырос Ларри Пейдж, и семьей успешного основателя стартапа, но это не помешало ему вступить в их ряды. Не экономическое неравенство как таковое препятствует социальной мобильности, а определенная комбинация вещей, которые идут не так, когда дети растут достаточно бедными.

Один из важнейших принципов Кремниевой долины гласит: "Ты создаешь то, что измеряешь". Это означает, что если вы выберете какое-то число, на котором сосредоточитесь, то оно будет иметь тенденцию к улучшению, но вы должны выбрать правильное число, потому что только то, которое вы выберете, будет улучшено; другое, которое кажется концептуально близким, может не улучшиться. Например, если вы президент университета и решили сосредоточиться на показателях выпуска, то вы улучшите показатели выпуска. Но только показатели выпуска, а не то, сколько студенты учатся. Студенты могут учиться меньше, если для улучшения показателей выпуска вы сделаете занятия более легкими.

Экономическое неравенство достаточно далеко от идентичности с различными проблемами, симптомами которых оно является, поэтому мы, вероятно, сможем решить только одну из них. Если мы нацелимся на экономическое неравенство, мы не решим эти проблемы. Поэтому я говорю, что давайте нацелимся на проблемы.

Например, давайте бороться с бедностью и, если необходимо, нанести ущерб богатству в процессе. Вероятность того, что это сработает, гораздо выше, чем атаковать богатство в надежде, что таким образом вы устраните бедность. [9] И если есть люди, которые богатеют, обманывая потребителей или лоббируя в правительстве антиконкурентные нормы или налоговые лазейки, то давайте остановим их. Не потому, что это приводит к экономическому неравенству, а потому, что это воровство. [10]

Если все, что у вас есть, - это статистика, то кажется, что именно ее и нужно исправить. Но за таким широким статистическим показателем, как экономическое неравенство, есть вещи хорошие и плохие, есть исторические тенденции с огромным импульсом, а есть случайности. Если мы хотим исправить мир, стоящий за статистикой, мы должны понять его и направить наши усилия туда, где они принесут наибольшую пользу.

Примечания

[1] Стиглиц, Джозеф. Цена неравенства. Norton, 2012. p. 32.

[2] В частности, потому, что экономическое неравенство - это вопрос выбросов, а выбросы непропорционально высока вероятность того, что они попали туда, где они находятся, не имея отношения к тем вещам, о которых обычно думают экономисты, таким как заработная плата и производительность, а скорее, скажем, оказавшись не на той стороне "войны с наркотиками".

[3] Решимость - самый важный фактор, определяющий успех и неудачу, которые в стартапах обычно резко разграничиваются. Но для создания одного из самых успешных стартапов требуется нечто большее, чем решимость. Хотя большинство основателей начинают свою деятельность с идеи разбогатеть, чисто меркантильные основатели обычно принимают одно из крупных предложений о приобретении, которые получают большинство успешных стартапов на пути к успеху. Основатели, которые переходят на следующий этап, как правило, движимы чувством миссии. Они привязаны к своим компаниям так же, как художник или писатель к своей работе. Но на начальном этапе очень трудно предсказать, кто из основателей так поступит. Это не просто функция их первоначального отношения. Создание компании меняет людей.

[4] Прочитав черновик этого эссе, Ричард Флорида рассказал мне, как однажды он разговаривал с группой европейцев, "которые говорили, что хотят сделать Европу более предпринимательской и более похожей на Кремниевую долину. Я сказал, что это по определению приведет к большему неравенству. Они подумали, что я сошел с ума - они не могли это переварить".

[5] Экономическое неравенство снижается во всем мире. Но в основном это связано с разрушением клептократий, которые ранее доминировали во всех более бедных странах. Как только политическая ситуация выровняется, мы увидим, что экономическое неравенство снова начнет расти. США являются показательным примером. С ситуацией, с которой мы сталкиваемся здесь, рано или поздно столкнется и весь остальной мир".

[6] Некоторые люди по-прежнему богатеют, покупая политиков. Я хочу сказать, что это больше не является обязательным условием.

[7] Наряду с проблемами, симптомом которых является экономическое неравенство, есть и те, причиной которых оно является. Но в большинстве, если не во всех, экономическое неравенство не является основной причиной. Обычно существует какая-то несправедливость, которая позволяет экономическому неравенству перерасти в другие формы неравенства, и именно эту несправедливость нам нужно устранить. Например, полиция в США обращается с бедными хуже, чем с богатыми. Но решение не в том, чтобы сделать людей богаче. А в том, чтобы заставить полицию относиться к людям более справедливо. Иначе они будут продолжать жестоко обращаться с людьми, которые слабы в других отношениях".

[8] Некоторые, прочитав это эссе, скажут, что я ничего не понимаю или даже намеренно ввожу в заблуждение, уделяя так много внимания более богатому концу экономического неравенства - что экономическое неравенство на самом деле связано с бедностью. Но это именно та точка зрения, которую я высказываю, хотя и более небрежным языком, чем я бы использовал для ее выражения. Настоящая проблема - это бедность, а не экономическое неравенство. И если вы смешиваете их, то стреляете не в ту цель.

Другие скажут, что я не понимаю или ввожу в заблуждение, делая акцент на людях, которые богатеют за счет создания богатства, - что проблема не в стартапах, а в коррупционных практиках в финансовой сфере, здравоохранении и так далее. Повторюсь, это именно моя точка зрения. Проблема не в экономическом неравенстве, а в этих конкретных злоупотреблениях.

Это странная задача - писать эссе о том, почему что-то не является проблемой, но именно в такой ситуации вы оказываетесь, когда так много людей ошибочно считают, что это проблема.

[9] Тем более что многие причины бедности лишь отчасти обусловлены тем, что люди пытаются заработать на них деньги. Например, ненормально высокий уровень лишения свободы в Америке является одной из основных причин бедности. Но хотя и коммерческие тюремные компании, и профсоюзы тюремных охранников тратят много средств на лоббирование суровых законов о наказаниях, они не являются их первоисточником.

[10] Кстати, налоговые лазейки определенно не являются продуктом смены власти в связи с недавним ростом экономического неравенства. Золотой век экономического равенства в середине 20-го века был также золотым веком уклонения от налогов. Действительно, это было настолько широко распространено и эффективно, что я скептически отношусь к тому, что экономическое неравенство тогда действительно было настолько низким, как мы думаем. В период, когда люди пытаются скрыть богатство от правительства, оно, как правило, скрывается и от статистики. Одним из признаков потенциального масштаба проблемы является расхождение между государственными поступлениями в процентах от ВВП, которые оставались более или менее постоянными в течение всего периода с конца Второй мировой войны до настоящего времени, и ставками налогов, которые резко менялись.

Примечание: Это новая версия, из которой я удалил пару метафор, которые разозлили многих людей, по сути, макрорасширив их. Если кто-то хочет посмотреть старую версию, я разместил ее здесь.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Inequality and Risk

Оригинал Перевод

Август 2005

(Это эссе основано на докладе на Defcon 2005.)

Предположим, вы хотите избавиться от экономического неравенства. Есть два способа сделать это: дать денег бедным или забрать их у богатых. Правда, разница тут небольшая: если хотите дать денег бедным, их надо где-то взять. Ведь не у бедных же их забирать — это их может доконать. Придется забрать их у богатых.

Есть еще вариант сделать бедных богаче без банального отъема средств у богатых. Вы можете помочь бедным стать более продуктивными, например, улучшив доступность образования для них. Вместо того чтобы забирать деньги у инженеров и отдавать их кассирам, вы могли бы помочь кассирам стать инженерами.

Это прекрасная стратегия — сделать бедных богаче. Но как свидетельствуют последние 200 лет, это не сокращает экономическое неравенство, так как богатые тоже станут богаче. Если будет больше инженеров, появится больше возможностей нанимать их и продавать им вещи. Генри Форд не смог бы сколотить состояние на производстве машин в обществе фермеров, ведущих натуральное хозяйство, у него не было бы ни рабочих, ни покупателей.

Если вашей целью является устранение экономического неравенства, а не просто повышение уровня жизни, не достаточно просто поднять черту бедности. Что если один из новоиспеченных инженеров окажется амбициозным и захочет стать еще одним Билом Гейтсом? Экономическое неравенство только усилится. Если вы на самом деле хотите сократить разрыв между бедными и богатыми, нужно давить и сверху вниз и снизу вверх.

Как давить сверху? Вы можете уменьшить продуктивность людей, которые делают деньги больше всех: заставить хирургов оперировать левой рукой, известных актеров разжиреть и т.д. Но этот подход затруднительно реализовать. Единственное практическое решение — дать людям делать то, что у них лучше всего получается, а потом (или налогами или ограничениями) конфисковать все то, что вы посчитаете излишком.

Поэтому давайте проясним, что значит сокращение экономического неравенства: это не что иное, как отъем денег у богатых.

Преобразуя математическое уравнение в другую форму, можно зачастую заметить новое. То же самое и в этом случае. Вы увидите, что отнимать деньги у богатых с целью сократить неравенство может привести к непредвиденным последствиям.

Все дело в том, чтобы привести к соответствию риск и награждение. Ставка с 10%-й вероятностью выигрыша должна приносить больше, чем ставка с вероятностью 50%, иначе никто не поставит. Снизив награду, сократите и желание людей рисковать.

Транспонирую нашу начальную фразу: сокращение экономического неравенства значит сокращение рисков, на которые люди готовы пойти.

Существует множество рисков, которые люди откажутся принимать при снижении максимальной отдачи. Одна из причин, по которой высокие налоги разрушительны, — из-за них запуск новых компаний становится рискованным предприятием.

Инвесторы

Стартапы по своей сути рискованны. Стартап можно сравнить с маленькой лодкой в открытом море. Одна большая волна — и вы тонете. Конкурентный продукт, кризис в экономике, задержка в финансировании или в получении разрешения, патентный иск, изменение в технических стандартах, уход ключевого сотрудника, большие расходы — любое из перечисленного может все разрушить в одночасье. Кажется, всего лишь один из десяти стартапов успешен [1].

Наш стартап заплатил за первый этап финансирования своим инвесторам сумму, которая в 36 раз больше вложенных средств. Получается, что, с учетом текущего налогообложения в США, было бы выгодно инвестировать в наш стартап с вероятностью успеха 1 к 24. Вот это уже похоже на правду. Скорее всего, именно так мы и выглядели — пара «ботаников» без реального делового опыта, работающих в квартире.

Если подобный риск не окупается, венчурное инвестирование не осуществляется.

Это бы не пугало, если бы существовали другие источники финансирования для новых компаний. Почему бы не предоставить правительству или таким огромным почти правительственным организациям вроде «Fannie Mae» заниматься венчурным инвестированием вместо частных фондов?

Я скажу вам, почему это не сработает. Да потому что в этом случае вы просите государственных или подобных им служащих сделать одну вещь, на которую они менее всего способны: пойти на риск.

Любой когда-либо работавший на госслужбе знает, что самое важное заключается в принятии не правильных решений, а тех, которые потом можно оправдать, если они окажутся неверными. Если есть безопасное решение, именно его выберет бюрократ. Что совершенно не подходит для венчурных инвестиций. Природа бизнеса предполагает принятие даже жутких рисков, если результат выглядит достаточно привлекательно.

Получение вознаграждения венчурными компаниями зависит от их внимания к потенциалу: они получают процент от доходов фонда. И это помогает преодолеть их объяснимый страх вкладывать средства в компанию, которая управляется «ботаниками», которые выглядят как студенты (что вполне возможно).

Если венчурным компаниям запретили бы богатеть, они бы вели себя как бюрократы. Без расчета на выгоду они бы страшились потерь. И принимали бы неверные решения. Они бы променяли «ботаников» на складно говорящих дипломников MBA в костюмах, потому что инвестиции легче можно было бы оправдать при неудачном исходе.

Основатели

Но получись у вас каким-либо образом заставить венчурные фонды работать без цели разбогатеть, останется еще один тип инвестора, которого вы просто не сможете заменить: основатели стартапа и первоначальные сотрудники.

Их инвестиционный капитал — это их время и идеи, что эквивалентно деньгам. О чем инвесторы часто забывают, относясь к ним как к сменным частям, которые могут работать и без оплаты.

Тот факт, что вы инвестируете время, не меняет отношение риска к прибыли. Вы будете вкладывать свое время во что-то сомнительное, только если возможная выгода соответствующе велика [2]. Если большие дивиденды будут запрещены, вы тоже начнете перестраховываться.

Как у многих основателей стартапов у меня получилось разбогатеть. Но не потому что я хотел покупать дорогие вещи. Я хотел лишь безопасности. Я хотел сделать достаточно денег, чтобы не беспокоится о деньгах. Если бы мне запретили добиться этого через стартап, я бы стремился к этому другими способами, например, устроился бы работать в большую стабильную организацию, из которой сложно быть уволенным. Вместо того чтобы отдавать все силы стартапу, я бы попытался найти хорошую, спокойную работу в большой исследовательской лаборатории или занял бы постоянную должность в университете.

Вот что происходит в обществе, где риск не вознаграждается. Если вы сами не можете обеспечить себе безопасность, лучшее, что вы можете сделать, это свить себе гнездышко в какой-нибудь большой организации, где ваш статус будет зависеть от стажа [3].

Если бы мы каким-либо образом могли заменить инвесторов, то я не представляю, кем можно заменить основателей. Инвесторы в основном вкладывают деньги, которые из любого источника одинаково хороши. Но вклад основателей — идеи. Их не заменишь.

Давайте еще раз вспомним цепочку рассуждений. Я нацелился на вывод, от которого многих читателей надо будет отгонять пинками и окриками, поэтому я постарался сделать каждое звено неразрывным.

Уменьшение экономического неравенства означает отъем денег у богатых. Если риск и награда эквивалентны, снижение награды автоматически умерит желание рисковать. Стартапы по сути своей рискованны. Не ожидая соответствующей награды за риск, основатели не будут вкладывать свое время в стартап. Основатели незаменимы. Поэтому, устранив экономическое неравенство, вы устраните стартапы.

Экономическое неравенство не является следствием стартапов. Оно — их движущая сила, словно падающая вода для водяной мельницы. Люди начинают стартапы в надежде стать намного богаче, чем были раньше.

Рост

Тут наблюдается пропорциональность. Дело не только в том, что устранив экономическое неравенство, вы устраните стартапы. Снижение количества стартапов будет коррелировать со снижением разницы в благосостоянии членов общества [4]. Увеличьте налоги, и желание рисковать соответственно упадет.

А от этого будет хуже всем. Новые технологии и новые рабочие места создаются новыми компаниями. Если вдруг не станет стартапов, то вскоре не станет новых компаний, так же как без детей не будет взрослых.

Звучит благородно, когда мы говорим о сокращении экономического неравенства. Кто будет спорить с этим? Неравенство должно быть плохим, так? Но намного хуже звучит, что мы должны сократить количество новых компаний. Хотя первое предполагает второе.

Умеряя желание инвесторов рисковать, мы не убьем, конечно, все стартапы, но большинство жертв будут именно из разряда многообещающих. Мне кажется, более рискованные стартапы показывают лучшие результаты. И это пугающая мысль.

Конечно, не все состоятельные люди разбогатели посредством стартапов. Что если мы введем налоги на все остальное, кроме стартапов? Не удастся ли хотя бы таким образом сократить социальное неравенство?

В меньшей степени, чем вы можете подумать. Все те, кто хочет разбогатеть, ринуться в область стартапов. И это могло бы быть великолепно. Но я не думаю, что это сильно повлияло бы на распределение богатства. Просто будет больше стартапов, которые только на бумаге будут выглядеть стартапами — не так просто написать настолько аккуратно законы.

Но представим, что мы настолько настойчивы в устранении неравенства, что готовы отказаться от стартапов. Что тогда?

Как минимум, мы должны будем смириться с низкими темпами технологического развития. Если вы считаете, что крупные компании могут каким-то образом также быстро развивать новые технологии как и стартапы, пожалуйста, с интересом выслушаю как именно (если вы можете придумать такую правдоподобную историю, то точно сделать состояние на книгах по бизнес-консалтингу для больших компаний) [5].

Ок, у нас замедлились темпы роста. Неужели это так плохо? Что ж, остальные страны не станут нас ждать. Со временем окажется, что мы уже ничего не изобретаем — все уже изобретено где-то еще. И в обмен мы сможем предложить только сырье и дешевую рабочую силу. И когда вы так низко падете, другие страны смогут делать с вами все, что им заблагорассудится: устанавливать марионеточные правительства, перекачивать себе ваших лучших работников, использовать ваших женщин как проституток, хоронить свои токсичные отходы на вашей территории — все то, что мы делаем сейчас с бедными странами. Единственным выходом будет изоляция, как поступили коммунистические страны в 20-м веке. Но проблема в том, что для этого надо будет превратиться в полицейское государство.

Богатство и Власть

Я прекрасно понимаю, что не стартапы являются целью сторонников устранения неравенства. Они выступают против богатства, которое в союзе с властью становится самоподдерживающимся явлением. Например, строительные фирмы, спонсирующие политиков, получают господряды, или дети богатых родителей, поступающих в хорошие колледжи, потому что они учились в профильных дорогостоящих школах. Но если вы попробуете нападать на такой тип богатства с помощью экономических мер, вы попутно нанесете вред и всем стартапам.

Проблема тут не в богатстве, а в коррупции. Так почему бы не взяться за коррупцию?

Нам не нужно будет бороться с богатством, если мы сможем предотвратить его слияние с властью. И в этом направлении уже добились успехов. Так, прежде чем помереть от выпивки в 1925 г., никчемный внук Коммодора Вандербилта Регги пять раз наезжал на пешеходов, двое из них умерли. К 1969 г., когда Тед Кеннеди вылетел с моста на острове Чаппакуиддик, казалось, что рамки установлены на отметке «1». Сейчас, возможно, на «0».

Но изменился не разброс в уровне богатства. Изменилась возможность перевести богатство во власть.

Как разбить связь между богатством и властью? Требуйте прозрачности. Внимательно смотрите, как используется власть, и требуйте отчет о том, как принимаются решения. Почему не все полицейские допросы снимаются на видео? Почему 36% абитуриентов Принстонского университета в 2007 г. были из частных профильных школ, в то время как только 1,7% американских детей учатся в них? Почему на самом деле США вторглись в Ирак? Почему официальные лица не раскрывают больше информации о своих доходах?

Один из моих друзей, который хорошо разбирается в компьютерной безопасности, говорит, что на самом деле нужно просто все фиксировать и записывать. Когда он был ребенком, пытающимся взломать компьютеры, он больше всего волновался за то, чтобы не оставить следов. Это его беспокоило больше, чем сами системы защиты.

Как все преступные действия, связь между богатством и властью процветает в условиях тайны. Выставьте напоказ все транзакции, и вы сильно преуспеете в устранении подобных вещей. Регистрируйте все. Эта стратегия уже показывает хорошие результаты, без побочных эффектов вроде повсеместной бедности.

Я не уверен, что все осознают наличие связи между экономическим неравенством и риском. Я сам осознал это не так давно. Я, конечно, всегда знал, что если ничего не выйдет со стартапом, то можно попробовать найти уютную штатную должность в исследовательской лаборатории. Но я не понимал всю совокупность факторов, управляющих моим поведением. Казалось очевидным, что страна, которая не дает людям разбогатеть, обречена, и что это одинаково верно и для Рима времен Диоклетиана, и для Великобритании времен Гарольда Вильсона. Но я не понимал, какую важную роль во всем этом играет риск.

Если вы пойдете войной на богатство, вы устраните желание рисковать, а вместе с ним и развитие. Поэтому, если мы стремимся к более справедливому миру, нам следует тогда бороться с богатством, когда оно сливается с властью.

Примечание

[1] Успех здесь определяется первоначальной точкой зрения инвестора: первичное размещение акций или удачная продажа. Привычная статистика «1 из 10» выглядит подозрительно точной, но общение с венчурными фондами говорит за ее правдоподобность. Однако ведущие венчурные фонды ожидают лучшего результата.

[2] Я не призываю основателей садиться и высчитывать ожидаемую прибыль после налогообложения. Пример уже добившихся успеха людей служит им мотивацией. И эти примеры на самом деле дают представление о размере прибыли после налогообложения.

[3] Предположение: изменение в благосостоянии в стране или организации (не коррумпированной) будет обратно пропорционально значимости ранговой системы. Поэтому, если вы снизите разброс величин в области благосостояния, система рангов станет соответственно более важной. Пока что я не знаю противоречащих этому примеров, хотя в коррумпированных странах оба явления могут сосуществовать (благодарю Daniel Sobral за это верное замечание).

[4] В стране с по-настоящему феодальной экономикой вы можете успешно перераспределять богатство, так как там нет стартапов.

[5] Стартапы так хорошо окупаются именно благодаря присущей им скорости внедрения новых технологий. Как я объяснял в «Как делать богатство» («How to Make Wealth»), в стартапе вы сжимаете работу длинною в жизнь в несколько лет. Это очевидно.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

How to Present to Investors

Оригинал Перевод

Август 2006, обновлено в апреле 2007, сентябре 2010

Осталось несколько дней до Дня Ангела, когда профинансированные нами этим летом стартапы будут представлять себя инвесторам. Y Combinator финансирует стартапы дважды в год: в январе и в июне. А по истечении десяти недель мы приглашаем всех наших знакомых инвесторов на презентацию достигнутых результатов.

Мы называем этот день Днем Ангела, потому что большинство инвесторов являются независимыми «ангелами». Но на презентации приходит все больше венчурных инвесторов, а в последнее время и несколько потенциальных покупателей.

Десять недель - это не так уж много. Типичному стартапу, скорее всего, нечем похвастать после десяти недель существования, но типичный стартап терпит крах. Если вы посмотрите на стартапы, создавшие великие вещи, то обнаружите, что многие из них начали с прототипа, выпущенного за одну-две недели непрерывной работы. Стартапы служат опровержением правила «поспешишь - людей насмешишь».

(Избыток денег, по-видимому, для стартапов не менее вреден, чем избыток времени, поэтому мы также даем им не слишком много денег.)

За неделю до Дня Ангела мы проводим репетицию, которая называется День Демо. На другие мероприятия Y Combinator мы допускаем гостей, но только не в этот день. Никому, за исключением других основателей, не суждено увидеть репетиции.

Презентации на Дне Демо обычно оказываются довольно невзрачными, но этого и следовало ожидать. Мы стараемся подбирать основателей, способных создать продукт, а не просто красиво рассуждать о нем. Некоторые из основателей только что закончили колледж, или даже до сих пор учатся в нем, и им никогда не доводилось выступать перед группой незнакомых людей.

Поэтому мы концентрируемся на ключевых вещах. В День Ангела у каждого стартапа будет только десять минут, и мы убеждаем их создателей сосредоточиться всего на двух задачах: объяснить (a), чем они занимаются, и (b) почему это будет востребовано пользователями.

Подобные задачи могут показаться несложными, но на самом деле все не так просто, ведь у докладчика нет опыта выступлений, и ему приходится объяснять технические вопросы преимущественно не-технической аудитории.

Когда стартапы проводят презентации для инвесторов, постоянно повторяется одна и та же ситуация: люди, не способные что-либо объяснить, говорят с людьми, неспособными что-либо понять. Практически каждому успешному стартапу, включая таких звезд, как Google, в какой-то момент приходилось сталкиваться с непониманием и отказом инвесторов. Было ли причиной тому неумение основателей объяснять или тупость инвесторов? В большинстве случаев и то, и другое.

На последнем Дне Демо, мы, четыре основателя Y Combinator, заметили, что говорим практически то же самое, что и на двух предыдущих мероприятиях. Поэтому в тот же день за ужином мы собрали воедино все наши советы, касающиеся выступлений перед инвесторами. Большинство стартапов сталкиваются с аналогичными проблемами, поэтому мы надеемся, что эти советы окажутся полезными и широкой аудитории.

1. Объясните, что вы делаете

Когда инвестор рассматривает совсем юный стартап, главное, что его интересует, - создал ли стартап привлекательный продукт. А прежде чем судить, хорош ли ваш продукт Х, им необходимо понять, к какой категории он относится. Инвесторы будут очень раздосадованы, если вместо вразумительного рассказа о том, чем вы занимаетесь, им придется выслушать что-то вроде вступительного слова.

Расскажите, что вы делаете, как можно раньше, желательно в первом же предложении. «Нас зовут Джеф и Боб, и мы создали простую в использовании веб-ориентированную базу данных. Сейчас мы вам ее покажем и объясним, почему она будет востребована».

Если вы являетесь мастером публичных выступлений, то вы можете себе позволить нарушить это правило. В прошлом году один из основателей всю первую половину своего выступления потратил на захватывающий анализ недостатков общепринятой десктопной парадигмы. Его выступление прошло удачно, но если вы, как и большинство хакеров, не являетесь великолепным оратором, то вам лучше выбрать более надежный путь.

2. Побыстрее переходите к демонстрации

Наглядная демонстрация объясняет, что же вы сделали, намного эффективнее, чем любое словесное описание. Единственное, что заслуживает упоминания до демонстрации, - это описание проблемы, которую вы пытаетесь решать, и объяснение ее важности. Но тратьте на это не более 1/10 отведенного вам времени, а затем переходите к демонстрации.

В процессе демонстрации не стоит просто перечислять функциональности. Вместо этого оттолкнитесь от решаемой вами задачи, а затем покажите, каким образом ваш продукт ее решает. Демонстрируйте функциональности в последовательности, ведущей к какой-либо цели, а не в том порядке, в каком им довелось появиться на экране.

Если вы представляете веб-приложение, предполагайте, что сеть загадочным образом пропадет за тридцать секунд до начала вашего выступления, и приходите с копией серверного программного обеспечения, запущенной на вашем ноутбуке.

3. Сжатое описание лучше расплывчатого

Одна из причин, по которой основатели избегают четких определений в описании своих проектов, состоит в том, что на столь ранней стадии существует множество путей развития. Самое четкое определение кажется неоправданно сжатым. Так, например, группа, создавшая удобную веб-ориентированную базу данных, может избегать этого названия для своего приложения, поскольку оно может стать гораздо большим. На самом деле оно может стать вообще чем угодно...

Но, как показывает опыт, по мере того, как вы устремляетесь (в математическом смысле) к описанию чего-то, что может быть чем угодно, содержательность вашего описания стремится к нулю. Если вы назовете свою веб-ориентированную базу данных «системой, позволяющей людям совместно извлекать пользу из информации», то подобное название войдет в одно ухо инвестора и выйдет через другое. Они просто пропустят эту фразу мимо ушей как бессмысленный штамп, и будут ждать, со все возрастающим нетерпением, что в следующем предложении вы все-таки объясните, что же вы сделали на самом деле.

Ваша главная задача - не расписать все, во что когда-нибудь может превратиться ваша система, а просто убедить инвестора в том, что вы заслуживаете продолжения беседы. Поэтому относитесь к данной задаче как к алгоритму поиска решения путем последовательных приближений. Начните с ясного, хотя, может быть, и чересчур узкого определения, а затем максимально расширяйте его. Принцип тот же, что и в инкрементальной разработке: начните с простого прототипа, а затем добавляйте функциональности, причем поддерживая в каждый момент времени работоспособность кода. В данном случае «работоспособность кода» означает наличие в голове инвестора внятного определения.

4. Не стоит одновременно говорить и проводить демонстрацию

Пусть один человек говорит, а другой работает за компьютером. Если и первое, и второе будет делать один человек, то он неизбежно начнет мямлить, склонившись над экраном монитора, вместо того чтобы четко обращаться к аудитории.

До тех пор пока вы находитесь перед аудиторией и смотрите на нее, вежливость (и привычка) заставляет ее уделять вам внимание. Но как только вы перестаете смотреть на людей, переключив внимание на что-то в вашем компьютере, они тут же отвлекаются на совершенно посторонние мысли, а этого не должно происходить до завершения вашей презентации.

5. Не стоит уделять много времени второстепенным вопросам

Если у вас есть всего несколько минут, потратьте их на рассказ о возможностях вашего продукта и о том, почему это здорово. Второстепенные вопросы, например, наличие конкурентов и ваши резюме, должны быть представлены всего одним слайдом, по которому вы вкратце пробежитесь в самом конце. Если у вас впечатляющие резюме, просто покажите их на экране на 15 секунд и скажите пару слов. Что касается конкурентов, то перечислите трех основных и произнесите по одному предложению с описанием ваших преимуществ перед каждым из них. Причем эта часть вашего выступления должна прозвучать уже после того, как все поймут, что именно вы создали.

6. Не стоит слишком вдаваться в детали бизнес-модели

Вообще-то говорить о том, как вы собираетесь зарабатывать деньги, - неплохо, но в основном потому, что это показывает, что вам не безразличен данный вопрос и вы думали о нем. Не стоит вдаваться в детали вашей бизнес-модели, потому что (a) это не то, что интересует грамотного инвестора в короткой презентации, и (b) какая бы бизнес-модель у вас в этот момент ни была, она, скорее всего, ошибочна.

Венчурный инвестор, выступавший недавно в Y Combinator, рассказывал о компании, в которую он только что вложил деньги. Он сказал, что их бизнес-модель была ошибочна и ее пришлось сменить трижды, прежде чем удалось найти правильное решение. Причем основатели были опытными ребятами, создававшими стартапы ранее, и которым только что удалось привлечь несколько миллионов долларов инвестиций от одной из ведущих венчурных компаний, но даже у них бизнес-модель оказалась неверной. (И тем не менее этот инвестор вложил в них деньги, поскольку он ожидал, что на данной стадии она будет ерундой.)

Если вы решаете важную задачу, то лучше всего вы будете выглядеть, рассказывая именно об этом, а не о бизнес-модели. Бизнес-модель - всего лишь набор предположений, причем предположений о вещах, в которых вы, скорее всего, не очень хорошо разбираетесь. Так что не стоит тратить на ерунду драгоценные минуты, которые можно потратить на рассказ о ценных и интересных вещах, хорошо вам знакомых: решаемой вами проблеме и о том, что вы успели сделать к настоящему моменту.

Помимо того, что рассказ о бизнес-модели станет не лучшим использованием времени. Если она к тому же покажется абсолютно неверной, это вытеснит из памяти инвесторов факты, которые они должны были бы запомнить. В итоге они запомнят вас стартапом с совершенно дурацким планом зарабатывания денег, а не компанией, решающей определенную важную задачу.

7. Говорите с аудиторией ясно и медленно

На Дне Демо легко заметить разницу между людьми, уже имеющими некоторый опыт свободного плавания и выступлений на публике, и еще не выступавшими.

Для выступления перед множеством людей необходимы совершенно иной голос и манера говорить, чем в обычной беседе. Повседневная жизнь не дает возможности попрактиковаться в этом. Если вы еще не умеете так говорить, отнеситесь к своему выступлению как к трюку, например, жонглированию.

Но это ни в коем случае не означает, что вы должны говорить подобно какому-то диктору. Слушатели отключаются, когда с ними говорят таким образом. Поэтому вы должны говорить в этой искусственной манере и одновременно поддерживать видимость естественного разговора. (Подобное правило относится и к литераторству. Хороший стиль письма - это сознательное усилие, призванное казаться спонтанным.)

Если вы хотите заранее записать и выучить наизусть всю вашу презентацию - это нормально. Некоторым группам такой метод уже помог. Но обязательно запишите несколько фраз, способных произвести впечатление спонтанной, неформальной речи, и преподнесите их именно так.

И еще - говорите помедленнее. На Дне Демо один из основателей упомянул одно актерское правило: если вам кажется, что вы говорите слишком медленно, это означает, что вы говорите с более или менее правильной скоростью.

8. Пусть говорит кто-то один

Зачастую стартапы стремятся продемонстрировать, что все основатели - равноправные партнеры. Инстинктивно они поступают верно; инвесторы не любят несбалансированные команды. Но пытаться демонстрировать это разбиением презентации на части - уже чересчур. Это отвлекает. Есть менее прямолинейные способы показать ваше уважение друг к другу. Например, когда одна из групп выступала на Дне Демо, основную часть доклада озвучил более общительный из двух основателей, но зато он описал своего партнера как лучшего хакера из тех, что ему доводилось встречать, и не было никаких сомнений в серьезности его слов.

Определите одного, от силы двух лучших ораторов, и пусть говорят в основном они.

Исключение: если один из основателей является экспертом в какой-то конкретной технической области, возможно, будет полезным, если он расскажет о ней в течение минуты. Такое «экспертное суждение» способно повысить доверие, даже если аудитория и не понимает все детали до конца. Если бы у Джобса и Возняка было десять минут на представление Apple II, было бы неплохо отдать девять минут Джобсу и одну минуту где-то в середине Возняку, для рассказа о какой-нибудь сложной технической проблеме в дизайне, которую ему удалось решить. (Хотя, конечно, если речь идет именно об этих двоих, то Джобс говорил бы сам все десять минут.)

9. Держитесь уверенно

Из-за ограниченности времени презентации и недостатка технических знаний большей части аудитории будет непросто оценить вашу работу. Наверное, на первых порах самым важным подтверждением ее ценности должна стать ваша собственная уверенность в ней. Вам придется продемонстрировать, что вы сами под впечатлением от сделанного.

Причем именно продемонстрировать, а не сказать. Никогда не говорите «мы увлечены» или «наши продукты великолепны». Люди это просто проигнорируют - или, что еще хуже, спишут вас со счетов как демагогов. Такое сообщение должно подаваться в неявном виде.

Чего вы не должны делать, так это казаться нервными или стесненными. Если вы действительно создали нечто стоящее, вы оказываете инвесторам услугу, тем, что рассказываете им об этом. Если вы не верите в то, что ваш стартап настолько многообещающ, что вы оказываете инвесторам услугу, давая возможность вложить в него деньги, то зачем вы вкладываете в стартап свое время? И если это действительно так, то, пожалуй, вам следует сменить сферу деятельности вашей компании.

10. Не пытайтесь казаться большим, чем на самом деле

Не волнуйтесь, если вашей компании всего несколько месяцев отроду и у нее еще нет офиса, или если ваши основатели - технари, не имеющие опыта ведения бизнеса. Google когда-то был таким, и у них все неплохо получилось. Мудрые инвесторы способны смотреть сквозь такие поверхностные изъяны. Они ищут не законченные блестящие презентации, а талант, пусть и не опытный. Все, что вам нужно, - это убедить их, что вы умны и занимаетесь чем-то стоящим. Если же вы будете чересчур стараться скрыть свою неопытность, пытаясь выглядеть в корпоративном стиле, или притворяться, что разбираетесь в незнакомых вам вещах, в итоге ваш талант может просто остаться незамеченным.

Не бойтесь откровенно признавать свое невежество в вопросах, в которых еще не разбирались. Но, с другой стороны, не следует целенаправленно привлекать к этому внимание (например, включая слайд про то, что может пойти не так), так же как не стоит и притворяться, что вы разбираетесь в вопросе глубже, чем это есть на самом деле. Если вы хакер и выступаете перед опытными инвесторами, то, скорее всего, они лучше распознают ложь, чем вы ее придумываете.

11. Не пишите на слайдах слишком много слов

Когда на слайде слишком много слов, их просто перестают читать. Поэтому взгляните на свои слайды и задайте для каждого слова вопрос: «Можно ли его вычеркнуть?» Это же относится и к бессмысленному украшательству. Постарайтесь включать в каждый слайд не более двадцати слов.

Не читайте текст со слайдов. Слайды должны быть фоном, а вы должны стоять лицом к аудитории и обращаться к ней, а не смотреть на слайды и читать их людям, находящимся за вашей спиной.

Сайты со множеством элементов не очень хорошо смотрятся при демонстрации, особенно в проекции на экран. Как минимум, используйте такой размер шрифта, при котором весь текст будет легко читаемым. Но в подобных сайтах все равно нет ничего хорошего, так что, возможно, вам стоит упростить дизайн.

12. Конкретные цифры - это хорошо

Если у вас есть какие-либо данные, пусть даже предварительные, приведите их. Числа врезаются в память. Если вы можете утверждать, что средний посетитель просматривает двенадцать страниц, - отлично.

Причем упоминайте только числа, относящиеся непосредственно к вам, и не более четырех-пяти. Не следует озвучивать объем рынка, на котором вы работаете. Кого на самом деле волнует, составляет ли он 500 миллионов или 5 миллиардов долларов в год? Говорить об объеме рынка - это все равно, если бы начинающий актер поведал своим родителям, сколько зарабатывает Том Хэнкс. Это все конечно хорошо, но сначала надо стать Томом Хэнксом. Важнее всего не то, зарабатывает он десять миллионов в год или сто, а то, как вы сами выйдете на подобный уровень.

13. Расскажите о пользователях

Инвесторы, рассматривающие стартапы на ранней стадии, больше всего беспокоятся о том, что вы создали нечто исходя из собственных априорных теорий о том, что востребовано, но на самом деле это никому не нужно. Поэтому будет неплохо, если вы расскажете о проблемах конкретных пользователей и о том, как вы их решили.

По словам Грега Мкаду (Greg Mcadoo), сказал, что одна из вещей, которую ищет Sequoia Capital - это «опосредованный спрос»: что люди делают сейчас с помощью неадекватных инструментов, что демонстрирует их потребность в вашем продукте?

Еще один признак наличия спроса - это готовность потребителей платить за что-то большие деньги. Нетрудно убедить инвесторов в появлении спроса на более дешевую альтернативу чего-то востребованного, при условии сохранения в ней качеств, сделавших продукт популярным.

Самые лучшие рассказы о потребностях пользователей - это рассказы о ваших собственных потребностях. Все знаменитые стартапы выросли из потребностей самих основателей: Apple, Microsoft, Yahoo!, Google. Опытные инвесторы знают об этом, поэтому подобные истории привлекут их внимание. Почти так же хорош будет рассказ о потребностях лично знакомых вам людей, например, ваших друзей или братьев и сестер.

14. Пусть им западет в память звучная фраза

Профессиональные инвесторы выслушивают много презентаций. Через некоторое время они просто перестают их различать. Поэтому ваш самый первый шаг - оказаться в числе тех, кто им запомнился. А чтобы гарантировать это, необходимо придумать описывающую вас содержательную фразу, способную отложиться в памяти.

В Голливуде, такие фразы, по-видимому, выглядят как «X повстречал Y». В мире стартапов они обычно имеют вид «X для Y» или «X Y». Так, Viaweb был «Microsoft Word электронной коммерции».

Придумайте подобную фразу и отчетливо (но как бы невзначай) произнесите ее в своем выступлении, желательно в самом начале.

Кроме того, можно использовать полезное упражнение: сесть и попытаться придумать звучную фразу, характеризующую ваш стартап. Если у вас это не получается, возможно, ваши планы недостаточно отчетливы.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Startup Investing Trends

Оригинал Перевод

Июнь 2013

(Этот доклад был написан для аудитории инвесторов).

Y Combinator к нынешнему моменту профинансировал 564 стартапа, в том числе 53 – из нынешней партии. Общая стоимость тех 287 стартапов, которые получили оценку – около $11,7 млрд, и 511 до нынешней партии в общей сложности привлекли средств на $1,7 млрд. [1]

Как обычно, тут несколько очень крупных успехов: на топ-10 стартапов приходится $8,6 млрд из тех $11,7 млрд. Но за ними выстраивается очередь из более молодых стартапов. У примерно 40 есть шанс стать реально большими.

Прошлым летом ситуация немного вышла из-под контроля, когда у нас было 84 компании в списке, поэтому мы ужесточили наш фильтр, чтобы уменьшить размер списка. [2] Несколько журналистов пытались интерпретировать это как доказательство какой-то макроистории, которую они рассказывали, но причина не имела ничего общего с какой-либо внешней тенденцией. Причина была в том, что мы обнаружили, что используем алгоритм n², и нам нужно было выиграть время, чтобы исправить это. К счастью, мы придумали несколько методов шардинга YC, и теперь проблема, похоже, решена. С новой более масштабируемой моделью и всего 53 компаниями текущая партия кажется прогулкой по парку. Я думаю, что мы сможем вырасти еще в 2 или 3 раза, прежде чем столкнемся со следующим узким местом. [3]

Одно из последствий того, что мы финансируем так много стартапов – это то, что мы рано замечаем тренды. И поскольку мы помогаем стартапам в том числе и привлекать средства, у нас достаточно возможностей следить за новыми трендами в инвестировании.

Начнем с самого простого вопроса: окажется ли будущее лучше или хуже прошлого? Будут ли инвесторы в среднем зарабатывать больше или меньше?

Я думаю, что больше. Здесь несколько факторов; одни будут сокращать прибыль, а другие — увеличивать. Не могу точно предсказать, какие силы возобладают, но я опишу их, а вы решите сами.

В финансировании стартапов есть два больших вектора: организовать стартап становится дешевле, и стартапы становятся все более нормальным занятием.

Когда в 1986 году я закончил университет, было, по сути, два варианта: устроиться на работу или идти учиться в аспирантуру. Теперь есть третий: создать собственную компанию. Это большие перемены. В принципе и в 1986 году можно было открыть свое дело, но тогда это не казалось реальным вариантом. Вернее, казалось возможным открыть консалтинговую компанию или какую-нибудь нишевую фирму, но не создать бизнес, который превратится в крупную корпорацию. [4]

Это огромный социальный сдвиг, какой случается раз в несколько поколений. И я думаю, что он только начинается. Трудно предсказать, каким масштабным он будет. Таким же, как промышленная революция? Может быть. А может, и нет. Но он достаточно велик, чтобы застать многих врасплох.

Что можно сказать точно – будет гораздо больше стартапов. Монолитные, иерархические компании середины 20 века сменяются сетями более мелких фирм. Этот процесс начался десятилетия назад, и сейчас он добрался уже до автомобильной отрасли. И многое еще впереди. [5]

Другой драйвер перемен – тот факт, что стартапам теперь нужно меньше денег – означает, что у предпринимателей теперь будет больше преимуществ перед инвесторами. Вам по-прежнему нужны вся их энергия и воображение, но им от вас уже не нужно столько денег. Поэтому основатели стартапов будут сохранять за собой все большую долю акций и все больше контроля над своими компаниями. А значит, инвесторам достанется меньше акций и меньше контроля.

Значит ли это, что инвесторы будут зарабатывать меньше денег? Не обязательно, ведь будет больше хороших стартапов. Общий объем привлекательных акций стартапов, доступных для инвесторов, наверное, увеличится, потому что число привлекательных стартапов будет расти быстрее, чем будет сокращаться доля акций инвесторов в стартапах.

В венчурном бизнесе есть такое наблюдение: каждый год примерно 15 компаний добиваются реального успеха. Хотя многие инвесторы подсознательно относятся к этой цифре, как будто это какая-то космологическая константа, я уверен, что это не так. Наверняка есть ограничения по скорости развития технологий, но сейчас барьер явно не в этом – а в количестве достаточно достойных предпринимателей, и это число может и будет расти. До сих пор есть масса людей, которые могли бы стать великолепными предпринимателями, но так и не берутся за создание своего дела. Это видно по тому, насколько случайно появляются на свет многие очень успешные стартапы.

Возможно, хороших предпринимателей в десять или в пятьдесят раз больше. Если они начнут создавать свои стартапы, успешных компаний за год может стать и 50, и даже 100. [6]

Но что насчет прибыли? Думаю, что ведущие фирмы станут зарабатывать больше, чем в прошлом. Высокая прибыль достигается не за счет инвестирования на самом старте, а за счет инвестиций в компании, которые приносят хорошие результаты. Если таких будет больше, то и лучшие венчурные фонды будут чаще попадать в цель.

Значит, в венчурном бизнесе будет больше вариаций. Фирмы, которые смогут обнаруживать и притягивать к себе лучшие стартапы, будут еще более успешными, потому что хороших стартапов просто станет больше. Ну а плохим фирмам, как и сейчас, достанутся остатки, причем платить они за них будут дороже.

И я не думаю, что если предприниматели будут дольше сохранять контроль в компании, то это будет какой-то проблемой. Тут факты ясны: инвесторы зарабатывают больше, если подчиняются предпринимателям, чем когда командуют ими. Хоть это и немного унизительно, это хорошая новость: обслуживание предпринимателей требует меньше времени, чем микроменеджмент.

Как с бизнес-ангелами? Думаю, здесь полно возможностей. Было время, когда быть ангелом было отстойно. У тебя обычно не было доступа к самым выгодным сделкам, а когда ты все-таки вкладывался в стартап, потом приходили венчурные фонды и обдирали тебя как липку. Теперь бизнес-ангел может поехать на Demo Day или открыть AngelList и увидеть те же возможности, какие есть у венчурных фирм.

Думаю, одна из главных неиспользованных пока возможностей при инвестировании в стартапы – это вовремя сделанные ангельские инвестиции. Немногие инвесторы понимают, какова для стартапа цена получения от них денег. Когда в компании работают одни сооснователи, во время фандрейзинга все тормозится, а это может занять месяца полтора. Эта высокая цена привлечения денег означает, что остается пространство для «недорогих» инвесторов. А в этом контексте недорогие – это те, кто быстро принимает решение. Если бы появился надежный инвестор, который вкладывал бы $100 000 на хороших условиях и обещал ответить «да» или «нет» в течение 24 часов, он получил бы доступ практически ко всем лучшим сделкам, потому что к такому инвестору первым делом обратился бы любой приличный стартап. И оставалось бы только выбирать (потому что плохие стартапы тоже выстроились бы в очередь). Если же инвестор известен тем, что долго обдумывает или затягивает переговоры, такого инвестора стартаперы оставят напоследок. А в случае с самыми многообещающими стартапами это будет означать попросту отказ.

Будет ли так же быстро расти число больших успехов? Вероятно, нет. Во-первых, раньше был довольно надежный фильтр: создавать стартап было страшно. Теперь, когда цена провала становится ниже, стартаперов будет больше. И это неплохо. Это нормально, когда инновации снижают цену ошибки и увеличивают число провалов. [7]

Во-вторых, хорошие идеи будут все чаще сталкиваться. Все же достойных идей – конечное число, и чем больше стартапов, тем больше будет компаний, делающих одно и то же в одно и то же время.

Что все это значит для инвесторов? С одной стороны, появится больше возможностей для инвесторов на самой ранней стадии, потому что именно тогда наш воображаемый задел будет расти быстрее всего. Это прежде всего возможности для новых инвесторов, потому что уровень приемлемого риска для уже существующих инвесторов и фирм – это одна из тех вещей, которые очень сложно поменять. Разные типы инвесторов готовы к разному уровню риска.

Думаю, главная опасность для венчурных инвесторов – и одновременно самая большая возможность – это инвестиции в раунде А. Или, точнее, в том, что называлось раундом А, пока раунды А не превратились де-факто в раунды B.

Сейчас венчурные инвесторы зачастую осознанно инвестируют слишком много в раунде А. Они считают, что должны заполучить большой кусок на раунде А, чтобы компенсировать себе издержки выбора. А значит, когда за один и тот же стартап конкурируют несколько инвесторов, растет оценка компании (и вложенная сумма), а не продаваемая доля в компании. А это значит – особенно в случае более перспективных стартапов, – что инвесторы раунда А зачастую заставляют компании взять больше денег, чем им не нужно.

Некоторые инвесторы врут и доказывают, что компании действительно требуется столько денег. Другие – честнее, они признают, что по их финансовой модели требуется иметь определенную долю во всех портфельных компаниях. Но все мы знаем, что суммы, которые стартапы «поднимают» в раунде А, не определяются соображениями того, что лучше для компании. Они определяются той долей акций, которой венчурные фирмы хотят владеть, и рыночной оценкой компании.

Как и многие другие неприятности, это происходит не целенаправленно. Традиции и финансовые модели венчурных фирм создавались тогда, когда предприниматели больше нуждались в инвесторах. В те дни для предпринимателей было естественно продать венчурному инвестору большой пакет акций в раунде А. Теперь они предпочитают продавать меньшую долю, а венчурные инвесторы упираются, потому что не уверены, смогут ли заработать, если в раунде А будут покупать меньше 20% акций компании.

Это опасно потому, что интересы инвесторов раунда А все больше начинают противоречить интересам стартапов, которым они вроде бы должны помогать, и это в конце концов бьет по ним рикошетом. Но это и возможность, потому что теперь рынки уходят от традиционной венчурной модели, и значит, первый венчурный инвестор, который оторвется от стада и начнет покупать в раунде А столько акций, сколько хотят продать стартаперы, начнет получать массу выгод.

Что будет с венчурным бизнесом, когда такое случится? А я и не знаю. Но уверен, что эта конкретная фирма вырвется вперед и заполучит к себе самые лучшие стартапы. А там и будут реальные деньги.

С силами рынка нельзя бороться вечно. Когда-то продажа 40% акций в раунде А была нормой. Теперь венчурные инвесторы сражаются за 20%. Но я постоянно жду, что этот рубеж обороны падет. Это точно случится. Лучше и вам на это рассчитывать.

Кто знает, может, венчурные фирмы заработают больше, если начнут поступать правильно. Большие успехи должны стать лишь чуть-чуть менее случайными, чтобы оправдать двукратное снижение доли акций, продаваемых в раунде А.

Если вы хотите найти новые возможности для инвестирования, ищите проблемы, на которые жалуются основатели стартапов. Предприниматели – вот ваши клиенты, и то, на что они жалуются – это неудовлетворенный спрос. Я привел два примера того, на что чаще всего жалуются основатели – слишком долгие размышления инвесторов и продажа слишком большого пакета акций в раунде А, – и с этих двух пунктов стоит начать. Но общий рецепт таков: делайте то, чего хотят стартаперы.

Примечания

[1] Я понимаю, что именно выручка, а не сбор средств является правильным критерием успеха стартапа. Причина, по которой мы приводим статистику по сбору средств, заключается в том, что это те цифры, которые у нас есть. Мы не можем говорить о доходах, не включив цифры самых успешных стартапов, а у нас их нет. Мы часто обсуждаем рост выручки со стартапами на ранних стадиях, потому что так мы оцениваем их прогресс, но когда компании достигают определенного размера, для посевного инвестора это становится самонадеянным.

В любом случае, рыночная стоимость компаний в конечном итоге зависит от выручки, а оценки стоимости после раундов финансирования - это, по крайней мере, предположения профессионалов о том, где окажется эта рыночная стоимость.

Причина, по которой только 287 компаний имеют оценки, заключается в том, что остальные в основном привлекали деньги под конвертируемые облигации, и хотя конвертируемые облигации часто имеют предельную оценку, предельная оценка - это всего лишь верхняя граница оценки.

[2] Мы не пытались принять какое-то конкретное число. У нас нет возможности сделать это, даже если бы мы захотели. Мы просто старались быть значительно более разборчивыми.

[3] Хотя с узкими местами никогда не знаешь, я предполагаю, что следующим будет координация усилий между партнерами.

[4] Я понимаю, что создание компании не обязательно означает создание стартапа. Будет много людей, создающих и обычные компании. Но это не относится к аудитории инвесторов.

Джефф Ралстон сообщает, что в середине 1980-х годов в Кремниевой долине создание стартапа казалось мыслимым. Там бы все началось. Но я знаю, что для студентов старших курсов на Восточном побережье это не так".

[5] Эта тенденция является одной из основных причин роста экономического неравенства в США с середины ХХ века. Человек, который в 1950 году был бы генеральным менеджером подразделения x компании Megacorp, сейчас является основателем компании x и владеет значительным капиталом в ней.

[6] Если Конгресс примет визу для основателей в неизменном виде, то уже одно это может в принципе поднять нас до 20x, поскольку 95% населения мира живет за пределами США.

[7] Если столкновения идей станут достаточно серьезными, это может изменить представление о том, что значит быть стартапом. В настоящее время мы советуем стартапам в основном игнорировать конкурентов. Мы говорим им, что стартапы - это соревнование, как бег, а не как футбол; вам не нужно идти и отбирать мяч у другой команды. Но если столкновения идей станут достаточно частыми, возможно, вам придется это делать. Это было бы печально.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Island Test

Оригинал Перевод

Июль 2006

Я обнаружил удобный тест для выяснения того, от чего вы зависимы. Представьте, что вы собираетесь провести выходные у друзей на маленьком острове у побережья штата Мэн. На острове нет магазинов, и вы не сможете его покинуть, пока вы там. Кроме того, вы никогда не были в этом доме, так что вы не можете предположить, что там есть нечто большее чем все то, что есть в любом доме.

Что помимо одежды и туалетных принадлежностей вы собираетесь упаковать? Эти вещи это то, от чего вы зависимы. Например, если вы застанете себя за тем, что вы берете с собой бутылку водки (на всякий случай), то возможно вам стоит остановиться и хорошенько над этим подумать.

Для меня список состоит из четырех вещей: книг, берушей, блокнота и ручки.

Есть и другие вещи, которые я мог бы взять с собой, если так подумать, например, музыку или чай, но я могу прожить без них. Я не настолько пристрастился к кофеину, что не рискнул бы провести выходные в доме, в котором нет чая.

Тишина это другое дело. Я понимаю, что тот факт, что я беру беруши в поездку на остров у побережья штата Мэн, кажется немного странным. Если где и должно быть тихо, то там. Но что если человек в соседней комнате храпит? Что, если там есть ребенок, играющий в баскетбол? (Бух, бух, бух… бух.) Зачем рисковать? Беруши маленькие.

Иногда я могу думать даже при шуме, если я уже попал в нужное русло с каким-либо проектом, то я могу работать и в шумных местах. Я могу редактировать эссе или отладочный код в аэропорту. Но аэропорты не так уж плохи: по большей части там белый шум. Я не могу работать, когда за стеной раздается звук комедии или в машине на улице играет музыка.

Конечно, есть еще и другой вид мышления, когда вы начинаете что-то новое, что требует полной тишины. Вы никогда не знаете, когда этот момент наступит. Поэтому лучше носить с собой затычки.

Блокнот и ручка это то, что мне всегда нужно иметь при себе в связи с моей профессией. Хотя в них тоже есть что-то подобное наркотику, в том смысле, что их главная задача заставить меня почувствовать себя лучше. Я вряд ли когда-нибудь вернусь и прочту, то что я пишу в блокнотах. Просто если я не записываю разные вещи я слишком беспокоюсь о том, чтобы запомнить одну идею и не даю развиваться другой. Ручка и бумага это фитиль для идей.

Лучшие блокноты, которые я нашел, были сделаны фирмой Miquelrius. Я пользуюсь их невероятно маленьким размером 2.5 x 4 дюйма (5 х 10 см). Секрет письма на таких узких страницах заключается в том, чтобы разбивать слова только тогда, когда у вас больше нет места подобно тому как это делается в латинском начертании. Я использую самые дешевые пластиковые шариковые ручки Bic, отчасти потому что их клейкие чернила не просачиваются сквозь страницы, и отчасти потому что я не боюсь их потерять.

Блокнот я начал носить с собой около трех лет назад. До этого я использовал все клочки бумаги, которые я только мог найти. Но проблема с клочками бумаги в том, что они не упорядочены. В блокноте ты можешь понять что значит твоя писанина, пролистав его и посмотрев на другие страницы. В эпоху, когда я пользовался лишь кусочками бумаги, я постоянно впоследствии находил записи о том, что я вероятно должен был запомнить, если бы я только мог выяснить что.

Касательно книг я знаю, что в доме вероятно будет что почитать. В обычную поездку я беру с собой четыре книги и читаю только одну из них, потому что в пути я нахожу новые книги для чтения. Я беру с собой книги фактически для подстраховки.

Я понимаю, что подобная зависимость от книг это не очень хорошо — они мне нужны для отвлечения. Книги, которые я беру с собой в поездки, обычно довольно целомудренные, из ряда тех книг, которые могут считаться обязательными к прочтению в колледже. Но я знаю, что мои мотивы не целомудренны. Я беру с собой книги, потому что если мир вокруг станет скучным мне нужно проскользнуть в другой мир, который подвергся перегонке каким-либо писателем. Это все равно что есть варенье, когда ты знаешь, что должен есть фрукты.

Есть место, где я могу обойтись без книг. Я как-то гулял в отвесных горах однажды и решил, что я предпочту просто подумать, если мне вдруг станет скучно, нежели решу тащить с собой хотя бы один лишний грамм. Было не так уж и плохо. Я выяснил, что могу развлечь себя самостоятельно придумывая идеи, а не читая идеи других людей. Если вы перестанете есть варенье, фрукты начнут казаться лучше на вкус.

Поэтому быть может я попытаюсь не брать книги в следующую поездку. Нужно вырвать затычки из моих холодных, мертвых ушей так или иначе.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Java's Cover

Оригинал Перевод

Апрель 2001

Это эссе явилось развитием бесед с несколькими разработчиками на тему предвзятого отношения к Java. Это не критика Java, а скорее, наглядный пример «хакерского радара».

Со временем, хакеры развивают нюх на хорошие — или же плохие — технологии. Полагаю, может оказаться интересным попробовать изложить причины, по которым Java кажется мне сомнительной.

Кто-то из прочитавших расценивал это как заслуживающую внимания попытку написать о чем-то, о чем раньше никто не писал. Другие же предостерегали, что я пишу о вещах, в которых ничего не смыслю. Так что на всякий случай, хотел бы уточнить, что я пишу не о Java (с которой я никогда не работал), но о «хакерском радаре» (о котором много размышлял).

Выражение «не судите книгу по обложке» возникло во времена, когда книги продавались в чистых картонных обложках, которые покупатель переплетал по своему вкусу. В те дни вы ничего не могли сказать о книге по ее обложке. С тех пор, однако, издательское дело сильно продвинулось, и современные издатели прилагают немало усилий, чтобы обложка могла сказать о многом.

Я провел немало времени в книжных магазинах, и полагаю, научился понимать все, что хотят сказать мне издатели, а возможно, и кое-что еще. Большую часть времени, которую я проводил вне книжных магазинов, я провел перед экранами компьютеров, и полагаю, научился, в какой-то степени, судить о технологиях по их обложкам. Это может быть слепой удачей, но мне удалось избежать нескольких технологий, оказавшихся по-настоящему плохими.

Одной из таких технологий оказалась для меня Java. Я не написал ни одной программы на Java, и ограничился лишь поверхностным изучением документации, однако у меня есть чувство, что ей не суждено стать слишком успешным языком. Я могу ошибиться — делать предсказания о технологиях опасное дело. И тем не менее, своего рода свидетельство эпохи — вот почему мне не нравится Java:

1. Чрезмерный энтузиазм. Настоящие стандарты не требуется навязывать. Никто не пытался продвигать C, Unix или HTML. Истинные стандарты устанавливаются задолго до того, как большинство людей о них услышит. На радаре хакера Perl выглядит не меньше Java благодаря исключительно своим достоинствам.

2. Java метит невысоко. В оригинальном описании Java, Гослинг прямо говорит, что Java была создана, чтобы не вызывать затруднений у программистов, привыкших к Си. Она была разработана, чтобы стать очередным C++: С с несколькими идеями, заимствованными из более продвинутых языков. Как создатели ситкомов, фастфуда или туристических туров — создатели Java осознанно разрабатывали продукт для людей, не настолько умных, как они сами. Исторически, языки, разрабатываемые для использования другими людьми, оказывались неудачными: Кобол, PL/1, Паскаль, Ада, C++. Удачными, однако, оказывались те, которые создатели разрабатывали для себя: C, Perl, Smalltalk, Lisp.

3. Скрытые мотивы. Кто-то однажды сказал, что мир был бы лучшим местом, если бы люди писали книги только тогда, когда у них было бы что сказать, вместо того, чтобы писать тогда, когда им хочется написать книгу. Аналогично, причина, по которой мы все время слышим о Java не в том, что нам пытаются сообщить что-то о языках программирования. Мы слышим о Java как о части плана Sun по противоборству Microsoft.

4. Никто ее не любит. Программисты на C, Perl, Python, Smalltalk или Lisp влюблены в свои языки. Я никогда не слышал, чтобы кто-либо признавался в любви к Java.

5. Люди вынуждены использовать ее. Многие из тех, кого я знаю и кто использует Java, делают это по необходимости. Они считают, что это позволит им получить финансирование, или думают, что это понравится клиентам, либо это решение менеджмента. Это умные люди; если бы технология была бы хороша, они использовали бы ее добровольно.

6. Это блюдо многих поваров. Лучшие языки программирования были разработаны маленькими коллективами. Java управляется комитетом. Если она окажется удачным языком, это будет впервые в истории, когда комитет создаст такой язык.

7. Она бюрократична. Из того немногого, что я знаю о Java, создается впечатление, что существует множество протоколов для того, чтобы сделать что либо. По-настоящему хорошие языки не такие. Они позволяют делать вам что угодно и не стоят у вас на пути.

8. Искусственная шумиха. Сейчас Sun пытается сделать вид, что Java управляется сообществом, что это открытый проект, как Perl или Python. И однако, развитие контролируется огромной компанией. Так что язык рискует оказаться таким же унылым убожеством, что и все, выходящее из недр крупной компании.

9. Она создана для крупных организаций. У крупных компаний разные цели с хакерами. Компаниям нужны языки, обладающие репутацией подходящих для больших команд посредственных программистов. Языки с характеристиками вроде ограничителей скорости на грузовиках U-Haul, предостерегающих дураков от нанесения слишком большого ущерба. Хакеры не любят языки, говорящие с ними свысока. Хакерам нужна мощь. Исторически, языки, созданные для крупных организаций (PL/1, Ada) проигрывали, тогда как языки, созданные хакерами (C, Perl) выигрывали. Причина: сегодняшний малолетний хакер — завтрашний CTO.

10. Она нравится не тем людям. Программисты, которыми я больше всего восхищаюсь, в целом не в восторге от Java. Кому она нравится? Костюмам, тем, кто не видит разницы между языками, но постоянно слышит о Java в прессе; программисты в больших компаниях, захваченные идеей найти что-то лучшее, чем даже C++; всеядные преддипломники, которым понравится все, что позволит им получить работу (или окажется на экзамене). Мнение этих людей меняется с направление ветра.

11. У ее родителя тяжелые времена. Бизнес модель Sun атакуется с двух фронтов. Дешевые процессоры Intel, используемые в настольных компьютерах, стали достаточно быстры и для серверов. И FreeBSD, похоже, становится такой же хорошей ОС для серверов, как и Solaris. В своей рекламе Sun подразумевает, что вам понадобятся сервера Sun для приложений промышленного уровня. Если бы это было правдой, Yahoo первым бы занял очередь, чтобы купить Sun. Но когда я там работал, там использовались сервера на Intel и FreeBSD. Это сулит мрачное будущее Sun. И если Sun пойдет вниз, неприятности могу утащить на дно и Java.

12. Любовь Министерства Обороны. Министерство Обороны поощряет использование Java разработчиками. И это выглядит как самый дурной знак из всех. Министерство Обороны выполняет прекрасную (хотя и недешевую) работу по защите страны, они обожают планы, процедуры и протоколы. Их культура полностью противоположна хакерской; в вопросах программного обеспечения они склонны делать неверные ставки. Последним языком программирования, в который влюбилось Министерство Обороны, была Ada.

Учтите, это — не критика Java, но критика ее обложки. Я не знаю Java достаточно хорошо, чтобы чтобы она мне нравилась или не нравилась. Я всего лишь пытаюсь объяснить, почему не стремлюсь изучать Java.

Отбрасывать язык, даже не попытавшись программировать на нем может показаться поспешным. Но это то, что приходится всем программистам. Технологий слишком много, чтобы изучить их все. Приходится научиться судить по внешним признакам, будет ли оно стоить вашего времени. С такой же поспешностью я отбросил Cobol, Ada, Visual Basic, IBM AS400, VRML, ISO 9000, протокол SET, VMS, Novell Netware и CORBA — помимо прочих. Они просто не приглянулись.

Возможно, в случае Java я ошибаюсь. Возможно, язык, продвигаемый одной крупной компанией в целях противоборства с другой, разработанный комитетом для основной массы, с раздутой до небес шумихой и любимый Министерством Обороны тем не менее, окажется опрятным, красивым и мощным языком, на котором я буду программировать с радостью. Возможно. Но очень сомнительно.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Jessica Livingston

Оригинал Перевод

Ноябрь 2015

Несколько месяцев назад в одном издании появилась статья о проекте Y Combinator, в которой говорилось, что на ранних стадиях своего развития это был «театр одного актера». Как ни печально, но с подобными вещами встречаешься довольно часто. Но проблема с этим описанием не только в том, что оно несправедливо. Оно также вводит читателей в заблуждение. То, что представляет собой YC сейчас – это в большей мере заслуга Джессики Ливингстон (Jessica Livingston). Если вы не понимаете ее, то вы не поймете YC. Так что позвольте мне рассказать вам о Джессике.

У компании YC было четыре учредителя. Одним прекрасным вечером мы вдвоем с Джессикой решили основать его, и уже на следующий день мы привлекли моих друзей Роберта Морриса (Robert Morris) и Тревора Блэкуэлла (Trevor Blackwell). Джессика и я управляли YC изо дня в день, а Роберт и Тревор читали резюме и проводили с интервью вместе с нами.

Мы с Джессикой начали встречаться еще до рождения YC. Сначала мы попытались быть «профессионалами» и поступать соответствующе, то есть забыть о чувствах. Но позднее это показалось нам смешным, и мы решили больше не притворяться. Мы с Джессикой вместе оказали огромное влияние на YC – мало кто оспорит данный факт. Эта площадка стала для нас чем-то вроде семьи. Основатели стартапов на первых порах были в основном молодыми людьми. Мы все собирались вместе за обедом раз в неделю, первые пару лет угощение для таких встреч готовил я. Наш первый офис находился в здании частного дома, атмосфера которого поразительно отличалась от офисов венчурных фирм на Сэнд-Хилл-роуд. И в каком-то смысле это было преимуществом. Каждый, кто заходил к нам, чувствовал искренность, подлинность наших побуждений. И это значит, что люди не просто верили нам – это было тем замечательным качеством, которое нужно прививать стартапам. Подлинность – это одна из самых важных особенностей, которую YC ищет в основателях, не только потому, что мошенники и авантюристы раздражают, но и потому, что подлинность является одной из главных особенностей, которые выделяют успешные стартапы среди всех остальных.

В свои ранние годы YC был семьей, и Джессика была его матерью. И она создала культуру, которая затем стала одним из самых важных нововведений YC. Культура имеет важное значение для любой организации, но в YC культура определяла не только то, как мы вели себя во время работы над продуктом. В YC наша культура и была продуктом.

Джессика также была матерью и в другом смысле – за ней было последнее слово. Все, что мы сделали как организация, сначала проходило через нее – кого финансировать, что говорить общественности, что делать с другими компаниями, кого нанимать.

До того, как мы обзавелись детьми, YC в какой-то мере стал нашей жизнью. У нас не было четкой границы между работой и отдыхом. Мы говорили о YC постоянно. И нам нравилось это вопреки тому, что некоторые сферы предпринимательства способны испортить частную жизнь. Мы основали его потому, что это было нам интересно. И некоторые проблемы, которые мы пытались решить, были бесконечно сложны. Как распознать хорошего основателя? Это можно обсуждать годами. И мы обсуждали — и продолжаем до сих пор.

С чем-то я справляюсь лучше, чем Джессика, что-то она делает лучше, чем я. Но в одном ее не превзойти – в умении разбираться в людях. Она одна из немногих, кто с одного лишь взгляда способен уловить суть человека. Она практически моментально обличает мошенников. В YC она получила прозвище «Социальный Радар», и это ее особое качество было критично для того, чтобы YC стал тем, чем является сегодня. Чем раньше вы выбираете стартап, тем больше этот выбор основан на личности его учредителя. На более поздних стадиях инвесторы могут оценить продукты и статистику роста. На том этапе, на котором YC инвестирует в стартапы, часто нет ни продукта, ни каких-либо цифр.

Другие думали, что в YC существует особое понимание будущего технологий. Но в основном наше понимание можно было выразить словами, некогда сказанными Сократом: мы хотя бы знали, что ничего не знаем. Что сделало YC успешным, так это способность выбрать хороших основателей. Мы думали, что Airbnb был плохой идеей. Мы дали компании финансирование потому, что нам понравились ее основатели.

Во время интервью Роберт, Тревор и я забрасывали кандидатов техническими вопросами. Джессика главным образом наблюдала за происходящим. Множество кандидатов, наверное, считали ее кем-то вроде секретарши, особенно поначалу. Потому что именно она выходила, чтобы вызвать каждую группу, и не спрашивала много вопросов. Она была совсем не против. Наоборот, для нее было легче наблюдать за людьми, если они ее не замечали. Но после интервью мы втроем разворачивались к Джессике и спрашивали: «Что говорит Социальный Радар (см. примечание 1 в конце статьи)?»

И хотя поначалу мы делали это просто потакая себе, но оказалось, что такая практика невероятно ценна для YC. Мы не понимали этого в начале, но люди, которых мы выбирали, образуют сеть воспитанников YC. И как только мы выбрали их, они навсегда становились его частью (за тем редким исключением, если им не угораздило вытворить чего-то из ряда вон выходящего). Сейчас некоторые считает, что сеть воспитанников YC – это его самая ценная особенность. Лично я думаю, что консультирование YC тоже весьма неплохо, хотя сеть выпускников, конечно, является одной из его ключевых особенностей. Уровень доверия и помощи поразителен для группы такого масштаба. И в основном это все благодаря Джессике.

(Как мы узнали позднее, наши потери были невелики, когда мы отказывали людям, в личных качествах которых мы сомневались, потому что существует зависимость между тем, насколько хороши основатели и тем, как они справляются со своими задачами. Если плохим основателям вдруг посчастливилось добиться успеха, то они склонны к ранней продаже бизнеса. В большинстве своем успешные основатели отличаются положительными личными качествами.)

Если Джессика была так важна для YC, почему об этом знает так мало людей? Отчасти потому, что я писатель, а писатели всегда привлекают непропорционально большое внимание. Бренд YC изначально был моим брендом, и наши кандидаты были людьми, которые читали мои эссе. Но есть и другая причина: Джессика ненавидит внимание. Общение с репортерами раздражает ее. Мысль о том, чтобы выступить с докладом, парализует ее. Даже на нашей свадьбе она чувствовала себя неуютно, потому что невеста всегда находится в центре внимания (см. примечание 2 в конце статьи).

Она ненавидит повышенное внимание к себе не только потому что она застенчива, но потому, что это мешает ее роли Социального Радара. Она не может быть собой. И вы никогда не сможете наблюдать за людьми, если все наблюдают за вами.

Кроме этого есть и другая причина, по которой внимание людей для нее тягостно – она не любит хвастовства. Когда она делает что-либо открытое для обозрения публичности, самым большим ее страхом (кроме очевидной боязни сделать свое дело плохо) является то, что ее начинания будут казаться показными. Она утверждает, что излишняя скромность является распространенной проблемой для большинства женщин. Но в ее случае это нечто большее. Глубоко в ней сидит страх перед показной роскошью, практически переросший в фобию.

Также она ненавидит выяснение отношений. Она не может парировать – ее просто парализует. И к сожалению, будучи общественным лицом организации, нередко приходится держать удар.

Таким образом, несмотря на то, что в большей степени YC обязан своей уникальностью именно Джессике, те ее качества, которые помогли ей сделать это, в ответе и за то, что Джессика не хотела бы фигурировать в истории YC. Каждый верит в рассказы о том, как Пол Грэм основал YC, а его жена как-то ему в этом помогала. Даже ненавистники YC принимают это. Когда пару лет назад на нас посыпались обвинения в том, что мы не инвестируем средства в большее число женщин-предпринимателей, люди рассматривали YC как нечто тождественное Полу Грэму. Признание ключевой роли Джессики в YC испортило бы рассказы наших обвинителей.

Джессика кипела от возмущения при мысли о том, что люди обвиняют ЕЕ компанию в сексизме. Я еще никогда не видел ее в таком бешенстве. Но она не противоречила им. Не публично. Между нами она здорово их бранила. Она написала три эссе относительно вопроса женщин-предпринимателей, но так и не решилась опубликовать их. Она видела, сколько желчи в этих дебатах, и не решилась вступать в них.

И это не только потому, что она не любит ссориться. Она настолько ранимый человек, что у нее вызывает неприязнь даже выяснения отношений с бесчестными личностями. Идея столкновения с журналистами желтых изданий или троллями в Twitter показалась бы ей не просто пугающей, но и отвратительной.

Но Джессика понимала, что ее пример успешной женщины-учредителя побудит больше женщин у тому, чтобы основать собственные компании. Поэтому в прошлом году она сделала то, чего YC еще не видывал за всю свою историю – она наняла PR-агенство для того, чтобы сделать ряд интервью. В одном из первых интервью с Джессикой репортер отбросил в сторону все ее знания о стартапах и состряпал сенсационный рассказ о том, как какой-то парень пытался флиртовать с ней возле барной стойки, где была назначена их встреча. Джессика была поражена частично потому, что парень ничего плохого не сделал, но в истории ее выставили жертвой, которая только тем и важна, что она женщина, нежели одним из наиболее осведомленных инвесторов во всей Долине.

После этого она решила прекратить сотрудничество с этим PR-агентством.

Вы не услышите в прессе о том, чего достигла Джессика. Так что позвольте мне рассказать о ее достижениях. Y Combinator в основе своей является сообществом людей — как, например, университет. Он не создает продукт. Люди являются его сутью. Джессика больше чем кто-либо приложила свою руку к отбору этих людей и способствовала их дальнейшему развитию. В этом плане она создала YC.

Джессика знает больше о персональных качествах основателей стартапов, чем кто-либо. Ее огромный опыт и умение разбираться в людях являются идеальным сочетанием для нашего бизнеса. Персональные качества основателей лучше всего расскажут о том, каких успехов сможет добиться стартап. И стартапы в свою очередь являются самым важным источником роста в развитых странах.

Джессика Ливингстон является тем человеком, который знает все о самом важном факторе экономического роста в развитых странах. Не кажется ли вам, что такой человек должен быть более известным?

Примечания

[1] Хардж Тэггэр (Harj Taggar) напомнил мне, что несмотря на тот факт, что Джессика не задавала много вопросов, в основном они были важными:

«Джессика всегда могла унюхать, если с командой или намерениями основателей что-то было не так, и задавала обезоруживающие вопросы, которые обычно раскрывали куда больше, чем подозревали сами учредители.

[2] Или более точно: в то время как ей нравится привлекать внимание в смысле получения заслуженного одобрения за свой труд, она не любит другого вида внимания – постоянного пристального наблюдения. К сожалению, не только для нее, но и для большого количества людей, первое во многом зависит от второго.

Если вам доведется увидеть Джессику на общественном мероприятии, то вы никогда не предположите, что она ненавидит внимание к себе потому что: (a) она очень вежлива, (b) когда она нервничает, то больше улыбается.

[3] О существование людей как Джессика должны узнать не только медиа, но и феминистки. Есть успешные женщины, которые не любят брани. А это значит, что они не будут участвовать в публичных схватках по поводу женщин и их прав, если разговоры пропитаны негативом.

Я выработал свой собственный Закон Грэма для разговоров. Когда страсти накаляются до определенного уровня, выходя за границы вежливости, то более разумные люди предпочитают уйти. Никто не понимает женщин-предпринимателей лучше, чем Джессика. Но маловероятно, что когда-нибудь она заявит публично о своих мыслях относительно данной темы. Она уже раз попробовала войти в эту реку и решила, что больше никогда не повторит подобного.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Two Kinds of Judgement

Оригинал Перевод

Апрель 2007

У людей есть два разных способа судить о вас. Иногда корректное суждение является конечной целью. Но есть второй, более распространённый тип суждения, в котором такой цели нет. Мы обычно относим все суждения о нас к первому типу. Возможно, мы жили бы счастливее, осознав, какое суждение таковым является, а какое нет.

Первый тип суждения, в котором судить о вас – конечная цель, включает в себя дела в суде, оценки на уроках и большинство соревнований. Такие суждения, конечно, могут быть ошибочными, но поскольку конечная цель – судить о вас правильно, обычно есть возможность аппелировать. Если вам кажется, что вас засудили, вы можете подать протест о том, что к вам отнеслись нечестно.

Почти все суждения, которые делают о детях – именно этого типа, поэтому с раннего возраста мы привыкаем думать, что и вообще все суждения такие же.

Но на самом деле есть второй, более широкий класс суждений, где суждение о вас – всего лишь средство для чего-то ещё. В эти суждения входят те, что имеют место при приёме в вузы, найме и решениях об инвестициях, и, конечно, на свиданиях. Суждения этого вида, на самом деле, не о вас.

Поставьте себя на место того, кто выбирает игроков в сборную. Ради простоты предположим, что в игре нет амплуа, и вам нужно выбрать 20 игроков. Будет несколько звёзд, которые явно должны будут быть в команде, и множество игроков, которые точно нет. Ваше суждение имеет смысл только в граничных случаях. Представим, что вы «напортачили» и недооценили 20-го из лучших, из-за чего он не вошёл в команду, а его место занял 21-й. Всё равно вы собрали хорошую команду. Если у игроков распределение навыков обычное, то 21-й игрок будет только чуть-чуть хуже 20-го. Возможно, разница между ними будет меньше погрешности измерения.

20-й игрок, возможно будет чувствовать себя засуженным. Но вашей целью тут не было сделать услугу по оценке способностей людей. Целью было набрать команду, и если разница между 20-м и 21-ми лучшими игроками меньше погрешности измерения, вы всё равно сделали всё оптимально.

Даже применить слово «нечестно» к такому ошибочному суждению – неверно. Суждение было нацелено не на то, чтобы дать корректную оценку, а чтобы выбрать достаточно оптимальный набор.

Что сбивает нас с толку – это кажущаяся позиция силы выбирающего. Из-за этого он кажется похожим на судью. Если же вы отнесётесь к судящему о вас как к потребителю, а не судье, то не будете ждать от него честности. Автор хорошего романа не жаловался бы, что читатели были с ним нечестными, предпочтя его работе халтуру в яркой обложке. Возможно, глупыми, но не нечестными.

Воспитание в раннем возрасте вместе с эгоцентризмом заставляют нас верить, что каждое суждение о нас – именно про нас. На самом деле, большинство – вовсе нет. Это редкий случай, когда быть менее эгоистичным значит быть более уверенным в себе. Поймите, как мало важно большинству людей точно оценить вас. Например, из-за нормального распределения большинства конкурсантов, совсем не важно точно судить, хотя как раз в этом случае суждение наиболее сильно. Осознав это, вы не будете воспринимать отказ так лично.

Весьма любопытно, что менее личное восприятие отказов поможет вам реже получать отказы. Если, по-вашему, тот, кто судит о вас, будет стараться делать это точно, вы можете позволить себе быть пассивным. Но большинство суждений очень подвержены влиянию случайных, внешних факторов, большинство людей, судящих о вас – скорее похожи на переменчивых покупателей романов, чем на мудрых и проницательных судей. Чем больше вы это осознаёте, тем больше вы можете сделать, чтобы повлиять на результат.

Хорошее место для применения этого принципа – поступление в вуз. Большинство школьников, подающих документы в вузы, делают это с обычной детской смесью чувства собственной ничтожности и эгоцентризма: ничтожности – в том, что они считают, что приёмные комиссии – всевидящие; эгоцентризма – в том, что предполагают, что комиссии интересуются ими настолько, чтобы копаться в приёмных документах и выяснять, хорош ли абитуриент. Вместе всё это заставляет абитуриентов быть пассивными при подаче документов и чувствовать себя уязвлёнными в случае отказа. Если бы они понимали, насколько быстр и безличен процесс выбора, то приложили бы больше усилий, чтобы подать себя, и приняли бы отказ не так лично.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

What Kate Saw in Silicon Valley

Оригинал Перевод

Август 2009

Кейт Коуртеу (Kate Courteau) - архитектор, дизайнер офиса Y Combinator's. Недавно мы обратились к ней с просьбой помочь запустить YC когда она не была занята. Несмотря на то, что она много слышала о YC с самого его начала, ей все же пришлось полностью вникнуть в него в течение последних 9 месяцев.

Для меня, как человека, давно имеющего дело со стартапами, такой подход к делу кажется вполне нормальным, поэтому мне было крайне любопытно, что же впечатлило её больше всего.

1. Насколько много неудачных стартапов.

Кейт знала, что в принципе, стартапы сами по себе очень рискованные, но она была удивлена, что угроза провала настолько серьезна, причем не только для небольших стартапов, но и для крупных, серьезных проектов, основатели которых выступали на вечерах YC.

2. Насколько сильно меняется концепция стартапа.

Обычно, к предпросмотру половина стартапов совсем не похожа на то, что планировали получить в начале. Мы приветствуем это. Работа со стартапом сродни науке – вы должны добраться до истины в любом случае, какой бы она ни была и куда бы она не привела. В всех остальных случаях люди обычно начинают какое-то дело лишь после того, как определились с тем, что хотят иметь, и, начав дело, уже придерживаются изначального пути, даже если он ошибочный.

3. Как мало денег может потребоваться для начала стартапа.

В мире Кейт все имеет свою цену, и весьма немалую. Инвестиции в начало стартапа сравнимы со стоимостью косметического ремонта в ванной.

4. Фанатизм учредителей.

Кейт охарактеризовала их именно так. Я согласен с ней, но я никогда не задумывался о том, что эта черта характера совсем не ценится в других областях, до тех пор пока она не упомянула об этом. Если в организации кого-то назовут «неорганизованным/больным//фанатиком», вряд ли это можно воспринимать как комплимент.

Что это значит? Фанатик обычно умудряется быть одновременно агрессивным и целеустремленным, являясь ярым сторонником известного высказывания – «цель оправдывает средства». По крайней мере, нам хочется быть такими в любом виде деятельности, ИМХО. Если ты не агрессивен, то вряд ли ты создаешь что-то новое, а заносчивость/самонадеянность/высокое положение вообще никого до добра не доводили.

5. Насколько Кремниевая долина является технически насыщенной.

"Похоже, все здесь в теме". Высказывание не совсем корректное, но разница между Кремниевой долиной и любым другим местом весьма ощутима. Поневоле приходится разговаривать полушепотом, потому как велика вероятность того, что коллега за соседним столом знает тех людей, которых вы обсуждаете. Я никогда не делаю так в Бостоне. Обратная (позитивная) сторона медали заключается в том, что человек за соседним столом скорее всего вам может помочь.

6. Насколько докладчики на YC последовательны и логичны в своих советах.

Вообще-то, я тоже это заметил. Я всегда беспокоюсь о том, что рассказ докладчика о стартапах поставит нас в затруднительное положение, но происходит это на удивление редко.

Когда я спросил ее о том, что ей запомнилось из того что говорили докладчики, она ответила: наилучший способ достичь успеха, это быстрый запуск, получить отзывы пользователей и отреагировать соответствующим образом; стартапы требуют гибкости, потому как они напоминают катание на американских горках, а также то, что большинство инвесторов далеки от IT-технологий.

Я был впечатлен, насколько сильно и единогласно докладчики поддерживают принцип быстрого запуска и итерации. 10 лет назад ситуация была прямо противоположная, но сейчас это общепринятая практика.

7. Насколько неприметно выглядят основатели успешных стартапов.

Большинство известных основателей в Кремниевой долине вряд ли привлекут ваше внимание на улице. И дело не только в одежде или внешнем виде. Нет никакой ауры силы и власти вокруг них. «Они ни на кого не пытаются произвести впечатление.»

Забавно, но хотя Кейт никак не могла определить успешных основателей, она запросто могла узнать инвесторов, как по одежде, так и по их манере поведения.

8. Насколько важно учредителям/основателям иметь рядом человека, у которого можно попросить совет.

Без совета «они бы просто потерялись». К счастью, есть много людей, способные помочь им. В YC существует хорошая традиция помогать другим стартапам, финансируемым YC. Не мы изобрели эту идею: это всего лишь более насыщенная форма общепринятой в Кремниевой долине традиции.

9. Насколько уникальной задачей является стартап.

Архитекторы постоянно общаются с другими людьми, а технологический процесс стартапа содержит в себе большие этапы непрерывной работы. У вас есть все необходимое для работы.

Преобразовав этот список, мы получим картину «нормального» мира. В нем люди много общаются друг с другом, не спеша, плодотворно работают над консервативными дорогими проектами, чьи задачи и цели определены заранее, а также аккуратно подстраивающиеся под свое положение в иерархической лестнице.

Это самое точное описание дней давно минувших. Поэтому культура стартапов не отличается от любой другой суб-культуры, но при этом является некоей лакмусовой бумажкой, отражающей последние новшества.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Having Kids

Оригинал Перевод

Декабрь 2009

Я боялся заводить детей до тех пор, пока я их не завел. До этого момента, я относился к детям, как юный Августин к добродетельной жизни. Мне было бы грустно думать, что у меня никогда не будет детей. Но хотел ли я их в тот момент? Нет.

Если бы у меня были дети, я стал бы родителем, а родители, как я знал с детства, были неклёвые. Они были скучными и ответственными, и им было не до веселья. И хотя нет ничего удивительного в том, что дети верят в это, честно говоря, я не так уж много повидал, чтобы изменить свое мнение. Всякий раз, когда я замечал родителей с детьми, дети казались ужасными, а родители — жалкими измученными существами, даже когда они доминировали.

Когда знакомые заводили детей, я с энтузиазмом поздравлял их, потому что, похоже, именно так все и поступали. Но я этого совсем не чувствовал. «Лучше у вас, чем у меня», — думал я.

Теперь, когда у людей рождаются дети, я поздравляю их с энтузиазмом, и я искренен. Особенно с первенцем. Я чувствую, что они только что получили лучший подарок в мире.

Что изменилось, так это то, что у меня появились дети. То, чего я боялся, оказалось чудесным.

Отчасти, и я не буду отрицать того, что это связано с серьезными химическими изменениями, которые произошли почти мгновенно, когда родился наш первый ребенок. Как будто кто-то щелкнул выключателем. Я вдруг почувствовал себя защитником не только по отношению к нашему ребенку, но и по отношению ко всем детям. Когда я вез жену и новорожденного сына домой из больницы, мы подъехали к пешеходному переходу, полному пешеходов, то поймал себя на мысли: «я должен быть очень осторожен со всеми этими людьми. Каждый из них чей-то ребенок!»

Так что, в какой-то степени, вы не можете доверять мне, когда я говорю, что иметь детей-это здорово. В какой-то степени я похож на религиозного сектанта, который говорит вам, что вы будете счастливы, если тоже примкнете к этому культу (но только потому, что присоединение к этому культу изменит ваше сознание таким образом, что вы будете счастливы стать членом этого культа). Но не совсем. Но были некоторые вещи, которые я воспринимал неверно, прежде чем у меня появились дети.

Мои наблюдения за родителями и детьми были очень сильно подвержены когнитивному искажению "Систематической ошибке отбора" (Selection bias). Некоторые родители, наверно, замечали что я пишу “Всякий раз, когда замечал родителя с ребенком.” Конечно, когда я замечал, что дети делают что-то плохое. Я замечал их только тогда, когда они шумели. И где я был. Когда замечал их? Как правило, я не хожу в места с детьми, поэтому единственные случаи, когда я сталкиваюсь с ними, это общественные места, такие как самолет. Что не совсем типичный случай. Полеты с ребенком — это то, что мало нравится родителям.

Что я не заметил, потому что те моменты, как правило, были намного тише всех тех замечательных моментов, когда родители были с детьми. Люди не говорят об этом очень много — магию сложно выразить словами, и все остальные родители в любом случаем знают об этом, но одна из замечательных особенностей рождения детей, это то, что на протяжении длительного времени ты чувствуешь, что не хочешь быть нигде, кроме как с ними, и нет ничего другого чем ты предпочитаешь заниматься. Ты не должен делать что-то особенное. Вы можете просто делать что-то вместе, или укладывать их спать, или раскачивать их на качелях в парке. Но ты не променяешь эти моменты ни на что. Никто не ассоциирует детей с миром, но это то, что ты чувствуешь. Тебе не нужно больше смотреть дальше того момента, в котором ты находишься сейчас.

До того, как у меня появились дети, у меня были моменты такого покоя, но они были более редкими. С детьми это может происходить несколько раз в день.

Другим источником информации о детях было мое собственное детство, и это тоже вводило в заблуждение. Я довольно плохо себя вел, и постоянно попадал в неприятности из-за чего-то. Поэтому мне казалось, что родительство — это, по сути, правоохранительная деятельность. Я и не подозревал, что бывают и хорошие времена.

Я помню, как однажды, когда мне было около 30 лет, мама сказала, что была счастлива растить меня и мою сестру. Боже мой, подумал я, эта женщина — святая. Она не только терпела всю ту боль, которой мы ее подвергали, но и наслаждалась ею? Теперь я понимаю, что она просто говорила правду.

Она сказала, что одна из причин, по которой ей нравилось с нами общаться, заключалась в том, что с нами было интересно разговаривать. Это стало для меня сюрпризом, когда у меня появились дети. Вы не просто любите их. Они тоже становятся твоими друзьями. Они действительно интересны. И хотя я признаю, что маленькие дети катастрофически любят повторения (все, что стоит сделать один раз, приходится сделать пятьдесят раз), часто с ними действительно весело играть. Это меня тоже удивило. Играть с двухлетним ребенком было весело, когда мне самому было два года, и определенно не весело, когда мне было шесть. Почему это снова стало весело позже? Но это так.

Конечно, бывают времена, когда это чистая рутина. Или, что еще хуже, ужас. Иметь детей — это один из тех интенсивных типов переживаний, которые трудно себе представить, если у вас их не было. Но дети — это не просто ваша ДНК, направляющаяся к спасательным шлюпкам, как я представлял до рождения детей.

Хотя некоторые мои опасения насчет детей были правильными. Они определенно делают вас менее продуктивным. Я знаю, что наличие детей заставляет некоторых людей действовать вместе, но если вы уже действовали вместе, у вас будет меньше времени, чтобы сделать это. В частности, вам придется работать по расписанию. У детей есть расписание. Я не уверен, потому ли это, что таковы дети, или потому, что это единственный способ интегрировать свою жизнь со взрослой, но когда у вас есть дети, вам, как правило, приходится работать по их расписанию.

У вас будет много отрезков времени чтобы работать. Но вы не сможете позволить работе заполнить всю вашу жизнь, как я привык это делать до появления детей. Вам придется работать в одно и то же время каждый день, независимо от вдохновения или “потока”. И будут моменты, когда придется остановиться, даже если вы уже в “потоке”.

Мне удалось приспособиться работать в новом образе жизни. Работа, как и любовь, находит свой путь. Если даже крохам времени удастся найтись, я использую их все для плодотворной работы. И хотя я не делаю так много работы, как до того как у меня появились дети, я делаю достаточно.

Не приятно такое говорить, ведь мне всегда были присущи амбиции, но появление детей поубавит у вас амбиций. Больно видеть это написанным. Я мучительно избегаю этого. Но если бы здесь не было чего-то серьезного, с чего бы мне избегать? Дело в том, что когда у тебя есть дети, ты заботишься о них больше, чем о себе. А внимание — это игра с нулевой суммой. Только одна мысль в единицу времени может быть «в топе». И если уж у тебя дети, скорее всего это будет мысль о них, и уж потом только проект, над которым ты работаешь.

Есть у меня кое-какие хаки, чтобы балансировать на этом пути. Например, когда я пишу эссе, то думаю о том, что бы хотел тем самым поведать своим детям. И это заставляет правильнее смотреть на вещи. Когда я писал Bel, то сказал детям, что возьму их в Африку, как только закончу эту работу. Когда ты такое говоришь маленькому ребёнку, он воспринимает это как обещание. То есть, я должен был или закончить, или оставить их без поездки. И будь я везунчиком, такие трюки продвинут меня сильно вперед. Но проблема все ещё существует, без сомнения.

С другой стороны, что ж это за амбиции, если они не выживут, после появления детей? У вас настолько мало вариантов?

И хотя появление детей может искажать мое нынешнее восприятие, это не затерло мою память. Я прекрасно помню, какой была жизнь раньше. Достаточно хорошо, чтобы скучать по многим вещам, по таким, как возможность улететь в другую страну в любой момент. Это было так здорово. Почему я никогда так не делал?

Видите, что я там сделал? Дело в том, что большую часть свободы, которую я имел до детей, я никогда не использовал. Я заплатил за это одиночеством, но я никогда не использовал это.

У меня было много счастливых моментов, прежде чем у меня появились дети. Но если я посчитаю счастливые моменты, не просто потенциально возможное счастье, а настоящие счастливые моменты, после появления детей их будет больше, чем раньше. Сейчас я часто засыпаю с этой мыслью.

Опыт родительства у каждого, и я знаю, что мне повезло. Мне кажется, что то беспокойство, которое я ощущал еще до появления детей, должно быть обычным явлением. И если судить по лицам других родителей, когда они смотрят на своих детей, так и должно выглядеть счастье, которое приносят дети.

Примечание

[1] Взрослые уже слишком изощрены видеть в двух-летних детях сложный и очаровательный характер, в то время, как для большинства шестилетних детей они просто “неполноценные” шестилетки.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

How You Know

Оригинал Перевод

Декабрь 2014

Я перечитывал Хроники Вилладруэна о Четвертом Крестовом Походе не менее двух раз, а может даже и трех. И если бы мне пришлось записать на бумаге, все то, что мне оттуда запомнилось, то сомневаюсь, что набралось бы и на одну страницу. А теперь, если перемножить это на семьсот, то результат сложится в неприятное, давящее ощущение, которое посещает меня всякий раз когда я гляжу на мои книжные полки. Какая мне польза от всех этих книг если я ничего из них не помню?

Парой месяцев ранее я читал замечательную биографию Гильберта, написанную Констанцией Рид, и нашел в ней, если и не ответ на свой вопрос, то как минимум что-то, что сгладило бы это неприятное ощущение. В своей книге она пишет:

1. Гильберт не терпел лекций по математике, на которых студентов пичкали фактами, вместо того чтобы учить их формулировать и решать задачи. Он часто повторял им: “Хорошая постановка задачи уже половина ее решения.”

1. Эта мысль мне всегда казалась казалась чрезвычайно важной, и слова Гильберта лишь укрепили мою точку зрения.

Однако, как я пришел к этому убеждению? Оно родилось из моего личного опыта и прочитанных книг. Ни одной из которых я не запомнил. И, возможно, мне бы даже не вспомнились слова Гильберта. Но найденные в книгах мысли подкрепили мои мысли и убеждения, несмотря на то, что я не помню их содержания.

Чтение и личный опыт формируют мировоззрение. И даже если вы не помните самый момент получения опыта или содержания книги, то их влияние на ваше представление о мире непременно остается в Вас. Ваш разум похож на скомпилированную программу без исходного кода — он работает, но не ясно как.

И то что я вынес для себя из прочитанных Хроник Вилладруэна, это не то, что я прочитал, а мысленные образы крестовых походов, Венеции, средневековой культуры, осадных сражений и прочего.

И оглядываясь назад это кажется очевидным, хоть в свое время это и стало для меня открытием. Как стало бы, пожалуй для всякого, кто когда-либо чувствовал досаду от того, что не помнит прочитанного.

Поняв это, возможно станет легче перестать беспокоится из-за свойства мозга забывать. С учетом вышесказанного, мы можем сделать дальнейшие наблюдения.

Книжный и личностный опыт переплетаются с уровнем вашего сознания в определенный временной период. Таким образом, одна и также книга может по разному лечь на сознание в зависимости от того, в какой период жизни вы ее прочитаете. Именно поэтому имеет смысл перечитывать важные книги по нескольку раз.

Перед тем как перечитать книгу меня раньше охватывало тревожное чувство. Ведь к чтению я бессознательно относился, как к столярной работе, где переделывать работу значит, что работа была сделана плохо в первый раз. Сейчас же я скорее считаю, что по отношению к книге, глагол «перечитывать» вообще неприменим.

Стоит отметить, что эти выводы касаются не только книг. Технология предоставляет нам новые возможности пережить наш опыт заново. Ведь раз мы стремимся к этому, значит это нам нравится. Как нравится пересматривать отпускные фотографии или заниматься самокопанием, пытаясь понять, что нас сделало такими какие мы есть (как, например, Стивен Фрай, ловко вспомнивший, что причиной его неумения петь является застарелая психическая травма, случившаяся еще в детстве). С улучшением технологий для записи и воспроизведения пережитого опыта, для людей может стать обычным делом переживать прошлый опыт заново, даже безо всякой цели, просто чтобы открыть в нем что-то новое, совсем так, как это бывает с книгами.

Может быть когда-нибудь мы сможем не просто воспроизводить прошлый опыт, а архивировать его, а то и даже перезаписывать. И пусть нам кажется, что это вполне нормальное свойство человеческого мозга — не задумываться о природе нашего мировоззрения, но как знать.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

After the Ladder

Оригинал Перевод

Август 2005

Тридцать лет назад нужно было прокладывать себе путь по служебной лестнице. Сейчас это уже не считается правилом. Наше поколение хочет получать деньги на передовых позициях. Вместо того, чтобы разработать продукт для какой-нибудь большой компании в ожидании получения гарантии рабочего места, мы сами разрабатываем продукт, в стартапе, и продаем его большой компании. По меньшей мере мы хотим иметь выбор.

Помимо прочего этот сдвиг породил появление стремительного роста экономического неравенства. Но на самом деле эти два примера не настолько разные, как это представлено в экономической статистике.

Экономическая статистика вводит в заблуждение, потому что она игнорирует значение безопасных рабочих мест. Легкая работа, с которой нельзя уволить, стоит денег; обмен на вторую работу это одна из наиболее распространенных форм коррупции. Синекура (Хорошо оплачиваемая должность, не требующая большого труда) — это эффект, аннуитет (или финансовая рента — общий термин, описывающий график погашения финансового инструмента, выплаты вознаграждения или уплаты части основного долга и процентов по нему). Только вот синекуры не появляются в экономической статистике. Если бы они появлялись, было бы ясно, что на практике социалистические страны имеют нетривиальное неравенство достатка, потому что они, как правило, имеют мощный класс бюрократов, которым платят в основном за выслугу лет, и которые никогда не могут быть уволены.

Между тем не синекура, а положение на служебной лестнице, было действительно ценным, потому что большие компании старались не увольнять людей и повышать их в должности, базируясь в основном на стаже работы. Положение на служебной лестнице имело значение аналогичное «гудвил» (goodwill), которое в самом деле довольно часто используется как реальный элемент в оценке компаний. Это означало, что можно ожидать в будущем высокооплачиваемую работу.

Одной из главных причин распада карьерной лестницы является тенденция поглощений, которые начались в 1980-х годах. Зачем тратить свое время на лестнице, которая может исчезнуть, прежде чем вы достигнете вершины?

И не случайно карьерная лестница стала одной из причин, по которой ранние корпоративные рейды были так успешны. Не только экономическая статистика игнорирует значения безопасных рабочих мест. Корпоративные балансы тоже так делают. Причиной того, что делить компании и продавать их по частям было выгодно в 1980-ых заключается в том, что они формально едва признавали их подразумеваемый долг перед сотрудниками, которые проделали хорошую работу и ждали за нее награду в виде высокооплачиваемых должностей, когда придет их время. В фильме Уолл-Стрит, Гордон Гекко высмеивает компании, перегруженные вице-президентами. Но компания может быть не такой коррумпированной, как кажется; эти удобные рабочие места вице-президентов были, вероятно, оплатой за проделанную ранее работу.

Мне больше нравится новая модель. С одной стороны, относиться к должностям как к наградам кажется плохой идеей. Много хороших инженеров стали плохими менеджерами таким образом. И старая система подразумевала, что люди должны были столкнуться с гораздо большим количеством корпоративной политики, для того чтобы защитить те усилия, которые они вложили в свое положение на карьерной лестнице.

Большой минус новой системы заключается в том, что она включает в себя больше риска. Если вы развиваете идеи в стартапе, а не в большой компании, любое количество случайных факторов может потопить вас, прежде чем вы можете закончить. Но, возможно, старшее поколение будет смеяться надо мной, когда я скажу, что способ, с помощью которого мы все выполняем более рискованный. Ведь проекты внутри крупных компаний постоянно аннулировались в результате волевых решений сверху. Вся промышленность моего отца (размножающие реакторы) исчезла таким образом.

Так или иначе сама идея служебной лестницы вероятно навсегда канула в лету. Новая модель кажется более ликвидной и более эффективной. Но это не такое уж и изменение, финансово, как можно подумать. Наши отцы не были настолько глупы.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Five Questions about Language Design

Оригинал Перевод

Май 2001

(Это записи, которые я сделал для групповой дискуссии по проектированию языков программирования в Массачусетском технологическом институте 10 мая 2001).

Руководящая философия

1. Языки программирования для людей

Языки программирования это то, как люди говорят с компьютерами. Компьютер будет рад поговорить на любом языке, который не будет двусмысленным. Причина почему у нас есть высокоуровневые языки — потому что люди не могут справиться с машинным языком. Суть языков программирования в том, чтобы предотвратить наш бедный хрупкий человеческий мозг от перегрузки массой деталей.

Архитекторы знают, что некоторые проблемы проектирования более приземлённые, чем другие. Одни из самых ясных и абстрактных проблем проектирования это проектирование мостов. В этом случае ваша работа в том, чтобы охватить требуемое расстояние как можно меньшим количеством материала. На другом конце спектра — проектирование стульев. Проектировщики стульев должны тратить своё время на размышления о человеческих задницах.

Разработка софта имеет схожее различие. Проектирование алгоритмов для маршрутизации данных через сеть — хорошая, абстрактная проблема, как проектирование мостов. Тогда как проектирование языков программирования подобно проектированию стульев: нужно справляться с человеческими слабостями.

Большинству из нас тяжело это осознавать. Проектирование элегантных математических систем звучит гораздо более привлекательно для большинства из нас, чем потворство человеческим слабостям. Роль математической элегантности в том, что некоторая степень элегантности делает программы проще для понимания. Но элегантностью всё не ограничивается.

И когда я говорю, что языки должны быть спроектированы, чтобы учитывать человеческие слабости, я не имею ввиду что языки должны быть спроектированы для плохих программистов. На самом деле вы должны проектировать софт для лучших программистов, но даже лучшие программисты имеют свой предел. Я не думаю, что хоть кому-нибудь понравится программировать на языке, где все переменные обозначались бы буквой «x» с целочисленными индексами.

2. Проектируйте для себя и для своих друзей

Если вы посмотрите на историю языков программирования, большинство из самых лучших языков были спроектированы для использования своими же авторами, а большинство из худших — спроектированы для других людей.

Когда языки проектируются для других людей, то это всегда какая-то конкретная группа людей: люди не такие умные, как создатели языка. Так вы получаете язык, который говорит с вами снисходительно. Cobol — самый яркий пример, но большинство языков пронизаны этим духом.

Это не имеет ничего общего с тем, насколько высокоуровневым является язык. C — достаточно низкоуровневый, но он был создан для использования его авторами, вот почему хакеры любят его.

Аргумент в пользу проектирования языков для плохих программистов в том, что плохих программистов больше, чем хороших. Пожалуй это так. Но это небольшое количество хороших программистов пишет непропорционально больше софта.

Меня интересует вопрос, как создать язык, который понравится самым лучшим хакерам? Мне кажется этот вопрос идентичен вопросу, как создать хороший язык программирования?, но даже если это не так, то по крайней мере это интересный вопрос.

3. Дайте программисту столько контроля, сколько возможно

Многие языки (особенно те, которые созданы для других людей) ведут себя как няньки: они стараются предостеречь вас от вещей, которые, по их мнению, будут вам не полезны. Я придерживаюсь противоположного мнения: дайте программисту столько контроля сколько можете.

Когда я впервые изучал Lisp, больше всего мне понравилось то, что мы разговаривали на равных. В других языках, которые я к тому моменту изучил, был язык, а была моя программа на этом языке, и они существовали довольно отдельно. Но в Lisp'е функции и макросы, которые я написал, были такими же на которых был написан сам язык. Я мог переписать сам язык, если бы захотел. Он имел такую же привлекательность, что и софт с открытым кодом.

4. Краткость — сестра таланта

Краткость недооценена и даже презирается. Но если вы загляните в сердца хакеров, вы увидите, что они очень любят краткость. Сколько раз вы слышали, как хакеры с любовью говорят о том, что, скажем, в APL они могут делать удивительные вещи с помощью всего лишь пары строк кода? Я полагаю, что по-настоящему умные люди на самом деле любят обращать внимание на это.

Я полагаю, что почти всё, что позволяет сделать программы короче — хорошо. Должно быть множество библиотечных функций, всё, что может быть неявным — должно таким быть; синтаксис должен быть в большей степени кратким; даже имена сущностей должны быть короткими.

И не только программы должны быть короткими. Мануалы тоже должны быть короткими. Добрая часть мануалов наполнена разъяснениями, оговорками, предупреждениями и особыми случаями. Если вам потребуется сократить мануал, лучший вариант это исправить язык, который требует так много объяснений.

5. Признайте, что такое хакерство

Многим людям хотелось бы, чтобы хакерство было бы математикой или, хотя бы, чем-то похожим на естественные науки. Я думаю, что хакерство больше похоже на архитектуру. Архитектура связана с физикой, в том плане, что архитектору нужно проектировать здание, которое не упадёт, но настоящая цель архитектора в том, чтобы создать великое здание, а не сделать открытия в области статики.

Что хакеры любят, так это создавать великие программы. И я думаю, что, по крайней мере, в наших собственных мыслях, мы должны помнить, что писать замечательные программы — это замечательно, даже когда эта работа нелегко переводится в обычную интеллектуальную валюту научных работ. С интеллектуальной точки зрения, не менее важно как разрабатывать язык, который полюбят программисты, так и создавать ужасный, воплощающий идею, о которой вы можете опубликовать статью.

Открытые проблемы

1. Как организовать большие библиотеки?

Библиотеки становятся важной частью языков программирования. Они становятся настолько большими, что это может быть опасно. Если требуется больше времени, чтобы найти функцию в библиотеке, которая делает то, что вам нужно, чем написать эту функцию самому, то весь код не делает ничего, кроме утолщения вашего мануала. (Руководства Symbolics были тому примером.) Так что нам придётся решить проблему с организацией библиотек. В идеале спроектировать их так, чтобы программист мог бы догадаться, какая функция библиотеки подойдёт.

2. Люди действительно напуганы префиксным синтаксисом?

Это открытая проблема в том смысле, что я думал над ней несколько лет и всё ещё не знаю ответ. Префиксный синтаксис кажется мне абсолютно естественным, возможно кроме использования его в математике. Но может так, что большая часть непопулярности Lisp'ов просто из-за незнакомого синтаксиса… Стоит ли что-то с этим делать, если это правда, это другой вопрос.

3. Что вам нужно для серверного софта?

Я думаю, что большинство приложений, которые будут написаны в следующие двадцать лет будут веб-приложениями, в том смысле, что программы будут расположены на сервере и будут общаться с вами через веб-браузер. И чтобы написать такие приложения нам нужны новые штуки.

Одна из таких вещей это поддержка нового способа выпуска серверных приложений. Вместо одного или двух больших релизов в год, как десктопный софт, серверный софт будет выпускаться серией мелких изменений. У вас может быть пять или десять релизов в день. И у всех всегда будет последняя версия.

Вы знаете как проектировать программы, чтобы они были поддерживаемыми? Серверный софт должен быть спроектирован способным к изменениям. У вас должна быть возможность изменять его легко, или хотя бы знать что значит мелкое изменение и что является важным.

Ещё одна вещь, которая может быть полезной в серверном софте, это, внезапно, непрерывность поставки. В веб-приложении вы можете использовать что-то вроде CPS, чтобы получить эффект от подпрограмм в stateless мире веб-сессий. Может иметь непрерывность поставки стоит того, если эта возможность не будет слишком дорогой.

4. Какие новые абстракции осталось открыть?

Я не уверен, насколько разумна такая надежда, но лично мне бы очень хотелось открыть новую абстракцию — нечто такое, что могло бы иметь такое же большое значение, как функции первого класса или рекурсия или хотя бы параметры по умолчанию. Может это невыполнимая мечта. Такие вещи часто не открывают. Но я не теряю надежду.

Малоизвестные секреты

1. Вы можете использовать любой язык, какой пожелаете

Раньше под созданием приложений подразумевалось создание десктопного софта. А в десктопном софте есть большой уклон в сторону написания приложений на том же языке, что и операционная система. Так десять лет назад, написание софта в целом означало написание софта на C. В конце концов традиция эволюционировала: приложения не должны быть написаны на необычных языках. И эта традиция так долго развивалась, что нетехнические люди, вроде менеджеров и венчурных капиталистов, тоже это выучили.

Серверный софт уничтожает эту модель полностью. С серверным софтом вы можете взять любой язык, какой пожелаете. Почти никто ещё этого не понимает (особенно менеджеры и венчурные капиталисты). Но некоторые хакеры понимают это, вот почему мы слышали про такие indy-языки как Perl и Python. Мы не слышим про Perl и Python, потому что люди используют их для написания приложений для Windows.

Что это означает для нас, людей заинтересованных в проектировании языков программирования, что есть потенциальная аудитория для нашей работы.

2. Скорость приходит от профайлеров

Разработчики языка или, по крайней мере, его реализаторы любят писать компиляторы, которые генерируют быстрый код. Но я думаю, что не это делает языки быстрыми для пользователей. Кнут давно заметил, что скорость зависит всего от нескольких узких мест. И любой, кто пытался ускорить программу знает, что вы не сможете угадать, где узкое место. Профайлер вот ответ.

Разработчики языка решают не ту проблему. Пользователям не нужно, чтобы бенчмарки работали быстро. Им нужен язык, который может показать какие части их программы должны быть переписаны. В этот момент скорость нужна на практике. Так может будет лучше, если реализаторы языка потратят половину времени, которое они тратят на оптимизацию компилятора, и потратят его на написание хорошего профайлера.

3. Вам нужно приложение, которое заставляет ваш язык развиваться

Может это не истина в последней инстанции, но кажется лучшие языки развивались вместе с приложениями, в которых их использовали. C был написан людьми, которым нужно было системное программирование. Lisp был разработан отчасти для символьного дифференцирования, Маккарти так не терпелось начать, что он начал писать программы дифференцирования даже в первом документе о Lisp'е в 1960 году.

Это особенно хорошо, если ваше приложение решает некоторые новые проблемы. Это подталкивает ваш язык иметь новые возможности, которые нужны программистам. Лично мне интересно писать язык, который будет хорош для серверных приложений.

[Во время дискуссии Гай Стил также высказал эту мысль, добавив, что приложение не должно состоять из написания компилятора для вашего языка, если только ваш язык не предназначен для написания компиляторов.]

4. Язык должен быть подходящим для написания одноразовых программ.

Вы знаете, что значит одноразовая программа: это когда вам нужно быстро решить какую-то ограниченную задачу. Я полагаю, что если вы посмотрите вокруг, то обнаружите множество серьёзных программ, которые начинались как одноразовые. Я не удивлюсь, если большинство программ начинались как одноразовые. Таким образом, если вы хотите создать язык, который будет подходящим для написания софта в целом, то он должен и подходить для написания одноразовых программ, потому что это начальная стадия многих программ.

5. Синтаксис связан с семантикой

Традиционно считается, что синтаксис и семантика — вещи сильно отличающиеся. Может это прозвучит шокирующе, но это не так. Я думаю, что то, что вы хотите получить в вашей программе связано с тем, как вы это выражаете.

Недавно я говорил с Робертом Моррисом, и он заметил, что перегрузка операторов это большой плюс в победу языков с инфиксным синтаксисом. В языках с префиксным синтаксисом любая функция, которую вы определяете фактически является оператором. Если вы хотите сложить новый тип числа, который вы выдумали, вы можете просто определить новую функцию для его добавления. Если вы сделаете так в языке с инфиксным синтаксисом, вы увидите, что между использованием перегруженного оператора и вызовом функции существует большая разница.

Идеи, которые со временем возвращаются

1. Новые языки программирования

Оглядываясь в 1970-е, было модно разрабатывать новые языки программирования. Сейчас это не так. Но я полагаю, что серверный софт снова вернёт моду на создание новых языков. С серверным софтом вы можете использовать любой язык, какой пожелаете, так если кто-нибудь создаст язык, который будет казаться лучше остальных, то будут люди, которые решатся его использовать.

2. Разделение времени

Ричард Келси подал эту идею, время которой снова пришло, и я полностью её поддерживаю. Моё предположение (и Microsoft тоже) многие вычисления переместятся с десктопа на удалённые сервера. Другими словами, разделение времени вернулось. Я думаю понадобится поддержка этого на уровне языка. Например, Ричард и Джонатан Ривз проделали много работы для внедрения планирования процесса в Scheme 48.

3. Эффективность

Недавно казалось, что компьютеры уже достаточно быстры. Всё больше и больше мы слышим про байт-код, что по крайней мере, для меня означает, что у нас есть мощность в запасе. Но я думаю, что с серверным софтом, у нас её нет. Кто-то должен будет заплатить за серверы, на которых работает софт, и число пользователей, которых сервер может выдержать в расчёте на одну машину, будет делителем их капитальных затрат.

Думаю, что эффективность будет иметь значение, по крайней мере в узких местах вычислений. Особенно важным это будет для операций ввода-вывода, потому что серверные приложения производят множество таких операций.

В конце концов может оказаться, что байт-код это не выход. Sun и Microsoft в данный момент похоже сражаются лицом к лицу на байт-код поле. Но они это делают, потому что байт-код это удобное место для встраивания себя в процесс, а не потому что байт-код сам по себе хорошая идея. Может оказаться, что вся эта битва пройдёт незамеченной. Было бы забавно.

Западни и ловушки

1. Клиенты

Это только предположение, но оно в том, что выиграют только те приложения, которые будут полностью серверными. Проектируя софт, который работает на предположении, что у каждого будет ваш клиент, похоже на создание общества основанного на предположении, что все будут честными. Это было бы определённо удобно, но вам придётся допустить, что этого никогда не будет.

Я думаю будет быстрое увеличение девайсов с доступом в веб, и можно предположить, что они будут поддерживать базовый html и формы. У вас есть браузер на телефоне? Будет ли телефон в вашем PalmPilot'e? У вашего blackberry будет больший экран? Будет ли у вас возможность выйти в интернет со своего gameboy? С ваших часов? Я не знаю. И мне не придётся это узнать, если я сделаю ставку, что всё будет на сервере. Просто гораздо надёжнее иметь все мозги на сервере.

2. Объектно-ориентированное программирование

Я понимаю, что это противоречивое утверждение, но я не считаю, что ООП это что-то важное. Я думаю, что это подходящая парадигма для конкретных приложений, которым нужны специфические структуры данных, вроде оконных систем, симуляций, САПР-систем. Но я не понимаю, почему она должна быть подходящей для всех программ.

Я думаю, что люди в больших компаниях любят ООП, отчасти, потому что оно даёт многое из того, что выглядит как работа. То, что, естественно, может быть представлено как, скажем, список целых чисел, теперь может быть представлено как класс со всеми видами строительных лесов, с шумом и суетой.

Другая привлекательная черта ООП в том, что методы дают вам некий эффект функций первого класса. Но это не новость для программистов на Lisp'ах. Когда у вас есть настоящие функции первого класса, вы можете просто использовать их любым способом, который соответствует поставленной задаче вместо того, чтобы проталкивать всё в шаблон из классов и методов,.

Я думаю, что это означает для языкового дизайна, что вы не должны слишком глубоко встраивать ООП в него. Может ответ в том, чтобы предлагать более общие, основополагающие вещи, и позволить людям проектировать любые объектные системы в виде библиотек.

3. Проектирование комитетом

Если ваш язык проектирует комитет, то вы в западне, и не только по причинам, которые всем известны. Всем известно, что комитеты имеют тенденцию создавать комковатый, непоследовательный дизайн языка. Но я думаю, что большая опасность в том, что они не берут на себя риски. Когда во главе один человек, то он берет риски, которые комитет никогда не согласится взять на себя.

Нужно ли рисковать, чтобы создать хороший язык? Многие люди могут подозревать, что проектирование языка — это то, где вы должны держаться довольно близко к традиционной мудрости. Могу поспорить, что это не так. Во всем остальном, что делают люди, вознаграждение пропорционально риску. Так почему же в проектировании языков должно быть по-другому?

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

A Version 1.0

Оригинал

Октябрь 2004

Как сказал Э. Б. Уайт, "хорошее письмо - это переписывание". Я не понимал этого, когда учился в школе. В письменных работах, как в математике и естественных науках, вам показывают только готовый продукт. Вы не видите всех фальстартов. Это дает ученикам неверное представление о том, как создаются вещи.

Отчасти это происходит потому, что писатели не хотят, чтобы люди видели их ошибки. Но я готов дать людям посмотреть ранний черновик, если он покажет, как много приходится переписывать, чтобы привести эссе в порядок.

Ниже приводится самая старая версия "Эпохи эссе", которую я смог найти (вероятно, на второй или третий день); текст, который в итоге сохранился, выделен жирным, а текст, который позже был удален, -обычным шрифтом. Похоже, есть несколько категорий сокращений: то, что я неправильно понял, то, что выглядит как хвастовство, флейм, отступления, неловкие фрагменты прозы и ненужные слова.

С самого начала я отбросил больше. Это неудивительно: требуется некоторое время, чтобы войти в ритм. В начале больше отступлений, потому что я не уверен, куда иду.

Количество сокращений примерно среднее. Вероятно, я пишу три-четыре слова на каждое, которое появляется в окончательном варианте эссе.

(Прежде чем кто-то рассердится на меня за высказанные здесь мнения, помните, что все, что вы видите здесь, чего нет в окончательном варианте, очевидно, это то, что я решил не публиковать, часто потому, что я с этим не согласен).

Недавно один друг сказал, что ему нравится в моих эссе то, что они написаны не так, как нас учили писать эссе в школе. Вы помните: тематическое предложение, вводный абзац, опорные абзацы, заключение. До этого момента мне и в голову не приходило, что те ужасные вещи, которые мы должны были писать в школе, вообще связаны с тем, что я делаю сейчас. Но, конечно, подумал я, они ведь называются "эссе", не так ли?

Но это не так. Те вещи, которые нужно писать в школе, не только не являются сочинениями, но и являются одним из самых бессмысленных из всех бессмысленных обручей, через которые приходится прыгать в школе. И я беспокоюсь, что они не только учат студентов неправильным вещам о письме, но и полностью отвращают их от письма.

Поэтому я расскажу другую сторону истории: что такое эссе на самом деле и как его писать. Или, по крайней мере, как пишу его я. Студенты предупреждаю: если вы действительно напишете такое эссе, как я описываю, вы, скорее всего, получите плохие оценки. Но знание того, как это делается на самом деле, должно помочь вам хотя бы понять чувство тщетности, которое вы испытываете, когда пишете то, что вам говорят.

Самое очевидное различие между настоящими эссе и тем, что приходится писать в школе, заключается в том, что настоящие эссе не относятся исключительно к английской литературе. Это прекрасно, что школы учат студентов писать. Но по какой-то странной причине (на самом деле, по очень конкретной странной причине, которую я объясню чуть позже), обучение письму смешалось с изучением литературы. И вот по всей стране ученики пишут не о том, как бейсбольная команда с небольшим бюджетом может конкурировать с "Янкиз", или о роли цвета в моде, или о том, что такое хороший десерт, а о символизме у Диккенса.

С очевидными результатами. Только несколько человек действительно заботятся о символизме у Диккенса. Учителя - нет. Ученикам - нет. Большинство людей, которым приходилось писать кандидатские диссертации о Диккенсе, - нет. И, конечно, сам Диккенс был бы более заинтересован в эссе о цвете или бейсболе.

Как же так получилось? Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется вернуться почти на тысячу лет назад. Примерно между 500 и 1000 годами жизнь в Европе была не очень хорошей. Термин "темные века" сейчас вышел из моды как слишком осуждающий (период не был темным, он просто был другим), но если бы этот ярлык еще не существовал, он показался бы вдохновляющей метафорой. Немногочисленные оригинальные мысли возникали в перерывах между постоянными войнами и имели характер мыслей родителей с новорожденным ребенком. Самая забавная вещь, написанная в этот период, - "Посольство Лиудпранда Кремонского в Константинополь", - как я подозреваю, по большей части нечаянно.

Около 1000 года Европа начала переводить дух. И как только у них появилась роскошь любопытства, одной из первых вещей, которые они обнаружили, было то, что мы называем "классикой". Представьте себе, если бы нас посетили инопланетяне. Если бы они даже смогли попасть сюда, то, предположительно, знали бы несколько вещей, которых мы не знаем. Немедленно "Инопланетные исследования" стали бы самой динамичной областью науки: вместо того чтобы кропотливо открывать что-то для себя, мы могли бы просто перенять все, что открыли они. Так было и в Европе в 1200 году. Когда классические тексты начали распространяться в Европе, они содержали не только новые ответы, но и новые вопросы. (Например, если кто-то доказал теорему в христианской Европе до 1200 года, то об этом нет никаких записей).

В течение нескольких столетий наиболее важной работой была интеллектуальная археология. В эти же века были созданы первые школы. А поскольку чтение древних текстов было сутью того, чем тогда занимались ученые, это стало основой учебной программы.

К 1700 году человеку, который хотел изучать физику, не нужно было начинать с изучения греческого языка, чтобы читать Аристотеля. Но школы меняются медленнее, чем наука: изучение древних текстов было настолько престижным, что оставалось основой образования до конца XIX века. К тому времени это была всего лишь традиция. Это действительно служило некоторым целям: чтение иностранных языков было трудным, а значит, приучало к дисциплине или, по крайней мере, занимало учеников; знакомило учеников с культурами, совершенно отличными от их собственной; и сама бесполезность этого предмета заставляла его функционировать (как белые перчатки) в качестве социального оплота. Но это, конечно, неправда, и это не было правдой на протяжении веков, что студенты проходили практику в самой горячей области науки.

Классическая наука также изменилась. В раннюю эпоху филология действительно имела значение. Тексты, проникавшие в Европу, были в той или иной степени испорчены ошибками переводчиков и переписчиков. Ученым приходилось выяснять, что сказал Аристотель, прежде чем они могли понять, что он имел в виду. Но к современной эпохе ответы на такие вопросы были найдены настолько хорошо, насколько это вообще возможно. Поэтому изучение древних текстов стало меньше касаться древности и больше - текстов.

Тогда настало время задать вопрос: если изучение древних текстов является важной областью для науки, то почему не современные тексты? Ответ, конечно, заключается в том, что смысл существования классической науки заключался в своего рода интеллектуальной археологии, которую не нужно делать в случае с современными авторами. Но по понятным причинам никто не хотел давать этот ответ. Поскольку археологическая работа была в основном сделана, это означало, что люди, изучающие классику, если и не тратят время впустую, то, по крайней мере, работают над проблемами малой важности.

Так началось изучение современной литературы. Поначалу было некоторое сопротивление, но оно длилось недолго. Ограничивающим реагентом в росте университетских факультетов является то, что родители разрешают изучать студентам. Если родители разрешают своим детям изучать предмет Х, остальное следует прямолинейно. Будут рабочие места, где преподается х, и профессора, которые будут их заполнять. Профессора будут учреждать научные журналы и публиковать работы друг друга. Университеты с факультетами x будут подписываться на эти журналы. Аспиранты, которые хотят стать профессорами по теме "х", будут писать об этом диссертации. Возможно, пройдет немало времени, прежде чем более престижные университеты уступят и создадут кафедры более "сырных" наук, но на другом конце шкалы так много университетов, конкурирующих за привлечение студентов, что для создания дисциплины требуется не более чем желание сделать это.

Высшие школы подражают университетам. И поэтому, как только в конце XIX века в университетах были созданы факультеты английского языка, компонент 'riting из 3 Rs был преобразован в английский язык. Причудливым следствием этого стало то, что ученики старших классов теперь должны были писать об английской литературе - писать, даже не осознавая этого, подражая тому, что английские профессора публиковали в своих журналах за несколько десятилетий до этого. Неудивительно, что ученику это кажется бессмысленным занятием, ведь теперь мы в трех шагах от реальной работы: ученики подражают английским профессорам, которые подражают классическим ученым, которые являются всего лишь наследниками традиции, выросшей из того, что 700 лет назад было увлекательной и крайне необходимой работой.

Возможно, средним школам следует отказаться от английского языка и просто обучать письму. Ценная часть уроков английского языка - это обучение письму, и этому можно было бы лучше обучить самостоятельно. Студенты учатся лучше, когда им интересно то, чем они занимаются, а трудно представить себе тему менее интересную, чем символизм у Диккенса. Большинство людей, которые профессионально пишут о таких вещах, на самом деле не интересуются ими. (Хотя, действительно, прошло много времени с тех пор, как они писали о символизме; теперь они пишут о гендере).

У меня нет иллюзий по поводу того, насколько охотно будет принято это предложение. Государственные школы, вероятно, не смогли бы прекратить преподавание английского языка, даже если бы захотели; вероятно, они обязаны это делать по закону. Но вот другое предложение, которое идет в ногу со временем, а не вопреки ему: университетам следует ввести специальность "писатель". Многие из тех студентов, которые сейчас изучают английский язык, могли бы изучать письмо, если бы могли, и большинство из них стали бы лучше.

Можно возразить, что это хорошо, когда студенты знакомятся со своим литературным наследием. Безусловно. Но разве это важнее того, чтобы они научились хорошо писать? И являются ли вообще уроки английского языка местом для этого? В конце концов, средний ученик государственной средней школы не знакомится со своим художественным наследием. Никаких катастрофических результатов. Люди, которые интересуются искусством, узнают о нем сами, а те, кто не интересуется, не узнают. Я обнаружил, что взрослые американцы не лучше и не хуже осведомлены о литературе, чем об искусстве, несмотря на то, что они потратили годы на изучение литературы в средней школе и совсем не изучали искусство. Что, предположительно, означает, что то, чему их учат в школе, - это ошибка округления по сравнению с тем, что они набирают самостоятельно.

Действительно, уроки английского языка могут быть даже вредны. В моем случае это была эффективная аверсивная терапия. Хотите, чтобы кому-то не понравилась книга? Заставьте его прочитать ее и написать о ней эссе. И сделайте тему настолько интеллектуально несерьезной, чтобы вы не смогли, если вас спросят, объяснить, почему об этом нужно писать. Я люблю читать больше всего на свете, но к концу средней школы я никогда не читала книги, которые нам задавали. Мне так не нравилось то, что мы делали, что для меня стало делом чести написать чушь, по крайней мере, не хуже, чем у других учеников, не заглянув в книгу, чтобы узнать имена персонажей и несколько случайных событий в ней.

Я надеялся, что это можно исправить в колледже, но и там я обнаружил ту же проблему. Дело было не в преподавателях. Дело было в английском языке. Мы должны были читать романы и писать о них эссе. О чем и почему? Этого никто не мог объяснить. В конце концов, методом проб и ошибок я выяснил, что учитель хотел, чтобы мы сделали вид, что история действительно имела место, и проанализировали на основе слов и поступков персонажей (чем тоньше подсказки, тем лучше) их мотивы. За мотивы, связанные с классом, давали дополнительные баллы, как, подозреваю, и за мотивы, связанные с полом и сексуальностью. Я научилась писать такие вещи достаточно хорошо, чтобы получать пятерки, но больше никогда не ходила на английский.

А книги, с которыми мы делали эти отвратительные вещи, как и те, с которыми мы плохо обращались в средней школе, до сих пор остаются в моей памяти черными метками. Единственным спасением было то, что курсы английского языка, как правило, предпочитали напыщенных, скучных писателей вроде Генри Джеймса, которые в любом случае заслуживают черных меток на своих именах. Один из принципов, которым руководствуется налоговая служба, принимая решение о предоставлении вычетов, заключается в том, что если что-то доставляет удовольствие, то это не работа. Поля, которые интеллектуально не уверены в себе, полагаются на аналогичный принцип. Чтение P.G. Wodehouse, Evelyn Waugh или Raymond Chandler слишком очевидно приятно, чтобы казаться серьезной работой, как чтение Шекспира было бы до того, как английский язык развился достаточно, чтобы сделать усилия для его понимания. [sh] И поэтому у хороших писателей (подождите и посмотрите, кто еще будет печататься через 300 лет) меньше шансов, что читатели будут настроены против них неуклюжими, самозваными гидами.

Другое большое различие между настоящим эссе и тем, что вас заставляют писать в школе, заключается в том, что настоящее эссе не занимает определенную позицию, а затем защищает ее. Этот принцип, как и идея о том, что мы должны писать о литературе, оказывается еще одним интеллектуальным похмельем давно забытого происхождения. Часто ошибочно полагают, что средневековые университеты были в основном семинариями. На самом деле это были скорее юридические факультеты. И, по крайней мере, в нашей традиции юристы - это адвокаты: их учатбыть способными принять любую сторону в споре и привести как можно более убедительные аргументы в свою пользу.

Хорошая это идея или нет (в случае с прокурорами, скорее всего, нет), но она пронизывала атмосферу ранних университетов. После лекции наиболее распространенной формой дискуссии был диспут. Эта идея, по крайней мере, номинально сохранилась в нашей сегодняшней защите диссертации - более того, в самом слове "диссертация". Большинство людей считают слова "диссертация" и "диссертация" взаимозаменяемыми, но изначально, по крайней мере, диссертация была позицией, которую занимали, а диссертация была аргументом, с помощью которого ее защищали.

Я не жалуюсь, что мы смешиваем эти два слова вместе. Как по мне, чем быстрее мы утратим первоначальный смысл слова "диссертация", тем лучше. Для многих, возможно, большинства аспирантов, пытаться представить свою работу в виде одной диссертации - это засовывать квадратный колышек в круглую дыру. А что касается диспута, то это явно чистый проигрыш. Спор двух сторон дела может быть необходимым злом в юридическом споре, но это не лучший способ докопаться до истины, как, я думаю, первыми признают юристы.

И все же этот принцип заложен в саму структуру эссе, которые учат писать в старших классах. Тематическое предложение - это ваш тезис, выбранный заранее, вспомогательные абзацы - это удары, которые вы наносите в ходе конфликта, а заключение... э-э, что такое заключение? Я никогда не был уверен в этом в средней школе. Если ваш тезис был хорошо выражен, зачем его повторять? Теоретически казалось, что заключение действительно хорошего эссе не должно говорить больше, чем QED. Но когда вы понимаете происхождение такого рода "эссе", вы можете увидеть, откуда берется заключение. Это заключительные слова для присяжных.

Какая еще есть альтернатива? Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны снова вернуться в историю, хотя на этот раз не так далеко. К Мишелю де Монтеню, изобретателю эссе. Он делал нечто совершенно отличное от того, что делает юрист, и это отличие воплотилось в названии. Essayer - это французский глагол, означающий "пробовать" (двоюродный брат нашего слова assay), а "essai" - это попытка. Эссе - это то, что вы пишете для того, чтобы что-то выяснить.

Что выяснить? Вы еще не знаете. И поэтому вы не можете начать с тезиса, потому что у вас его нет и, возможно, никогда не будет. Эссе начинается не с утверждения, а с вопроса. В настоящем эссе вы не занимаете позицию и не защищаете ее. Вы видите приоткрытую дверь, открываете ее и входите, чтобы посмотреть, что там внутри.

Если все, что вы хотите сделать, это разобраться во всем, зачем вам вообще что-то писать? Почему бы просто не посидеть и не подумать? В этом как раз и заключается великое открытие Монтеня. Выражение идей помогает их формированию. На самом деле, "помогает" - слишком слабое слово. 90% того, что попадает в мои эссе, я придумал только тогда, когда сел их писать. Поэтому я их и пишу.

Есть еще одно отличие между эссе и тем, что вам приходится писать в школе. В школе вы, теоретически, объясняетесь с кем-то другим. В лучшем случае - если вы действительно организованы - вы просто записываете это. В настоящем эссе вы пишете для себя. Вы думаете вслух.

Но не совсем. Точно так же, как приглашение гостей заставляет вас убираться в квартире, написание чего-то, что, как вы знаете, будут читать другие люди, заставляет вас хорошо подумать. Так что наличие аудитории имеет значение. То, что я писал только для себя, не годится. Более того, они плохи в определенном смысле: они имеют тенденцию затухать. Когда я сталкиваюсь с трудностями, я замечаю, что, как правило, заканчиваю свою работу несколькими неопределенными вопросами, а затем ухожу за чашкой чая.

Кажется, это распространенная проблема. Это практически стандартное завершение записей в блогах - с добавлением "хех" или смайлика, вызванное слишком точным ощущением, что чего-то не хватает.

И действительно, многие опубликованные эссе заканчиваются подобным образом. Особенно те, которые пишут штатные авторы новостных журналов. Сторонние авторы, как правило, пишут редакционные статьи в стиле "защити свою позицию", которые стремятся к захватывающему (и предрешенному) заключению. Но штатные авторы чувствуют себя обязанными писать что-то более сбалансированное, что на практике в конечном итоге означает размытость. Поскольку они пишут для популярного журнала, они начинают с наиболее радиоактивно спорных вопросов, от которых (поскольку они пишут для популярного журнала) они затем в ужасе отшатываются. Однополые браки, за или против? Эта группа говорит одно. Эта группа говорит другое. Ясно одно: вопрос сложный. (Но не сердитесь на нас. Мы не делали никаких выводов).

Вопросов недостаточно. В эссе должны быть ответы. Не всегда, конечно. Иногда вы начинаете с многообещающего вопроса и ни к чему не приходите. Но такие эссе не публикуют. Это как эксперименты, которые не дают результатов. То, что вы публикуете, должно рассказать читателю что-то, чего он еще не знал.

Но что вы ему скажете, неважно, лишь бы это было интересно. Меня иногда обвиняют в том, что я блуждаю. Если бы я писал в защиту позиции, это было бы недостатком. Там вы не заботитесь о правде. Вы уже знаете, куда идете, и хотите идти прямо туда, прорываясь через препятствия и прокладывая себе путь по болотистой местности. Но это не то, что вы пытаетесь сделать в эссе. Эссе должно быть поиском истины. Было бы подозрительно, если бы оно не было меандром.

Меандр - это река в Малой Азии (она же Турция). Как и следовало ожидать, она петляет повсюду. Но делает ли она это из легкомыслия? Совсем наоборот. Как и все реки, она неукоснительно следует законам физики. Обнаруженный ею извилистый путь представляет собой наиболее экономичный путь к морю.

Алгоритм реки прост. На каждом шагу - поток вниз. Для эссеиста это означает: течь интересно. Из всех мест, куда можно пойти дальше, выбирайте то, которое кажется наиболее интересным.

Я немного подгоняю эту метафору. Эссеист не может иметь так мало предвидения, как река. На самом деле то, что делаете вы (или то, что делаю я), находится где-то между рекой и римским строителем дорог. У меня есть общее представление о направлении, в котором я хочу двигаться, и я выбираю следующую тему с учетом этого. Это эссе - о писательстве, поэтому я время от времени подталкиваю его в этом направлении, но это не совсем то эссе, которое, как я думал, я собираюсь написать о писательстве.

Заметьте также, что восхождение на холм (а именно так называется этот алгоритм) может привести вас к неприятностям. Иногда, подобно реке, вы наталкиваетесь на глухую стену. Тогда я делаю то же, что и река: возвращаюсь назад. В одном месте этого эссе я обнаружил, что, следуя по определенной нити, у меня закончились идеи. Мне пришлось вернуться на несколько абзацев назад и начать сначала в другом направлении. Для наглядности я оставил брошенное ответвление в виде сноски.

Ошибайтесь на стороне реки. Эссе - это не справочник. Это не то, что вы читаете в поисках конкретного ответа и чувствуете себя обманутым, если не находите его. Я бы предпочел прочитать эссе, которое идет в неожиданном, но интересном направлении, чем то, которое послушно движется по заданному курсу.

Так что же такое интересно? Для меня интересное означает неожиданное. Дизайн, как сказал Матц, должен следовать принципу наименьшего удивления. Кнопка, которая выглядит так, будто заставит машину остановиться, должна заставить ее остановиться, а не ускориться. В эссе все должно быть наоборот. Эссе должны стремиться к максимальной неожиданности.

Долгое время я боялся летать и мог путешествовать только виртуально. Когда друзья возвращались из дальних стран, я не просто из вежливости расспрашивал их о поездке. Я действительно хотел знать. И я обнаружил, что лучший способ выудить из них информацию - это спросить, что их удивило. Чем это место отличалось от того, что они ожидали? Это чрезвычайно полезный вопрос. Вы можете задать его даже самым ненаблюдательным людям, и он позволит получить информацию, о которой они даже не подозревали.

Более того, вы можете задать его в режиме реального времени. Теперь, когда я иду в новое место, я записываю, что меня там удивляет. Иногда я даже делаю сознательное усилие, чтобы визуализировать это место заранее, чтобы иметь подробный образ, который будет отличаться от реальности.

Сюрпризы - это факты, о которых вы еще не знали. Но это нечто большее. Это факты, которые противоречат тому, что вы думали, что знаете. Поэтому это самый ценный вид фактов, который вы можете получить. Они подобны пище, которая не просто полезна, но и противодействует вредному воздействию того, что вы уже съели.

Как найти сюрпризы? В этом заключается половина работы по написанию эссе. (Другая половина - хорошо выражать свои мысли.) Вы можете, по крайней мере, использовать себя в качестве посредника для читателя. Вы должны писать только о том, о чем уже много раз думали. И все, что удивит вас, много размышлявшего на эту тему, вероятно, удивит и большинство читателей.

Например, в одном из недавних эссе я указал, что, поскольку о программистах можно судить, только работая с ними, никто не знает в программировании, кто должен быть героем. Я, конечно, не понимал этого, когда начинал писать эссе, и даже сейчас мне это кажется странным. Это то, что вы ищете.

Итак, если вы хотите писать эссе, вам нужны два ингредиента: вам нужно несколько тем, о которых вы много думаете, и вам нужна некоторая способность выискивать неожиданное.

О чем вы должны думать? Я думаю, что это не имеет значения. Почти все интересно, если вникнуть в это достаточно глубоко. Единственным возможным исключением являются такие вещи, как работа в фаст-фуде, из которой намеренно высасывают все вариации. Оглядываясь назад, было ли что-то интересное в работе в Baskin-Robbins? Ну, было интересно заметить, насколько важен цвет для покупателей. Дети определенного возраста показывали на витрину и говорили, что хотят желтый. Они хотели французскую ваниль или лимон? Они просто тупо смотрели на вас. Они хотели желтый. И еще оставалась загадка, почему многолетний фаворит Pralines n' Cream был так привлекателен. Сейчас я склоняюсь к мысли, что дело в соли. И загадка, почему Passion Fruit был таким отвратительным на вкус. Люди заказывали его из-за названия и всегда были разочарованы. Его следовало бы назвать "Фрукты-раковины-извергатели". А еще была разница в том, как отцы и матери покупали мороженое для своих детей. Отцы, как правило, занимали позицию благосклонных королей, раздающих щедрые подарки, а матери - озабоченных бюрократов, поддающихся давлению вопреки своему здравому смыслу. Так что, да, похоже, даже в фастфуде есть что-то материальное.

А как насчет второй половины, поиска неожиданного? Это может потребовать некоторых природных способностей. Я уже давно заметил, что у меня патологическая наблюдательность. ....

[Это было настолько далеко, насколько я успел к тому времени.]

Примечания

[sh] Во времена самого Шекспира под серьезной литературой подразумевались богословские рассуждения, а не бравурные пьесы, разыгрывавшиеся на другом берегу реки среди медвежьих садов и борделей.

Другая крайность, произведение, которое кажется грозным с момента его создания (более того, намеренно задуманным), представлена Мильтоном. Как и "Энеида", "Потерянный рай" - это камень, имитирующий бабочку, которая случайно окаменела. Даже Сэмюэл Джонсон, кажется, не смог с этим согласиться, с одной стороны, сделав Мильтону комплимент в виде обширной биографии, а с другой - написав о "Потерянном рае", что "никто из читавших его никогда не желал, чтобы он был длиннее".

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Lesson to Unlearn

Оригинал Перевод

Декабрь 2019

Самый вредный навык, привитый вам учебными заведениями — умение получать хорошие оценки.

Когда я учился в институте, один толковый аспирант с философского факультета сказал, что никогда не придавал значения оценкам, ориентируясь только на полученные знания. Это врезалось мне в память, потому что раньше я такого ни от кого не слышал.

Для меня, как и для большинства студентов, оценки имели первостепенное значение. Я усердно учился и по-настоящему интересовался большинством выбранных предметов, но максимум усилий прилагал только при подготовке к экзаменам и тестам.

В теории «тест» означает только то, что заложено в самом слове: проверка того, как усвоен материал. В теории к тесту нужно готовиться не больше, чем к анализу крови. В теории, опять же, вы получаете знания по предмету на лекциях, при чтении дополнительных материалов и выполнении заданий, а экзамен потом показывает, насколько хорошо вы эти знания усвоили.

На практике же — и это понимают почти все — положение дел отличается от того, как должно быть в теории, примерно, как этимология некоторых слов от их современных значений. На практике выходит, что фраза «заниматься перед экзаменом» — это как «масло масляное», потому что мы толком и занимались только перед экзаменами. И разница между сознательными студентами и бездельниками заключалась только в том, что первые готовились к экзаменам, а вторые — нет. В середине семестра ночами за учёбой не сидели ни те, ни другие.

Хотя я и был из сознательных, почти все мои усилия в процессе обучения были направлены на получение хороших оценок.

Для многих будет странным это «хотя». Нет ли тут тавтологии? Разве сознательный студент и отличник — не одно и то же? Вот как глубоко в нашей культуре укоренилась тождественность обучения и оценок.

Так ли уж плохо объединять эти понятия? Ещё как плохо. Только спустя десятилетия после окончания института, начав работать с Y Combinator, я понял, насколько.

В студенческое время я знал, конечно, что подготовка к экзамену — это далеко не учёба. Как минимум, потому что информация, которую вы зубрите в ночь перед экзаменом, быстро выветривается. Но главная проблема даже не в этом. Большинство тестовых заданий даже близко не позволяют оценить то, что они должны оценивать.

Если бы задания на самом деле измеряли, насколько успешно вы усвоили материал, всё было бы не так печально. Процесс обучения шёл бы в одном русле с получением хороших оценок. Но дело в том, что почти любое тестовое задание можно легко просчитать, взломать. Большинство отличников это понимают так хорошо, что даже сомневаться перестали. Вы и сами это поймёте, когда осознаете, насколько наивно поступать иначе.

Вот, например, вы закончили курс по истории Средневековья и предстоит пройти итоговый тест. Предполагается, что этот тест должен оценить знание истории Средневековья, правильно? Поэтому если до экзамена осталась пара дней, оптимальным способом подготовки будет чтение лучших книг по истории Средневековья, которые есть в вашем распоряжении. Это позволит запастись знаниями и успешно сдать экзамен.

А вот и нет, скажут опытные студенты. В тесте не будет вопросов по большей части тем, которые можно почерпнуть из хороших книг по истории Средневековья. Нужны не хорошие книги, а конспекты лекций и списки дополнительной литературы, выданные на занятиях. И даже большую часть этой информации вы можете пропустить мимо ушей, потому что цель — то, что можно включить в экзаменационные вопросы. Вы должны отщипывать чёткие и конкретные фрагменты информации. Если в книге из списка встречается интересное отступление на смежную тему, можете его спокойно проигнорировать, потому что такие вещи вряд ли можно превратить в вопрос теста. Но если преподаватель говорит о трёх основных причинах раскола церкви в 1378 году, или трёх основных последствиях эпидемии чумы, лучше вам их запомнить. А были ли они действительно причинами или следствиями, это уже дело десятое. Применительно к этому предмету — были.

По институтам нередко ходят копии экзаменационных заданий прошлых лет, и это ещё больше сужает круг информации, владение которой от вас требуется. Кроме того, можно предугадать экзаменационные задания, обратив внимание на вопросы, которые задаёт конкретный преподаватель. Преподаватели постоянно используют одни и те же вопросы. Если вести предмет десяток лет, сложно не повторяться, хотя бы непроизвольно.

Преподаватели по некоторым предметам имеют свои политические взгляды, которые вам придётся поддерживать. Это зависит от предмета: вряд ли такое потребуется при изучении математики или точных наук, но на другом конце спектра есть предметы, по которым иначе вы просто не получите хорошую оценку.

Получение высокой оценки по какому-либо предмету настолько не связано непосредственно с изучением предмета, что студентам приходится выбирать одно или другое, и нельзя винить их за то, что они предпочитают оценки. Именно по оценкам о них судят все, от организаторов образовательных программ, работодателей, учредителей грантов до собственных родителей.

Мне нравилось учиться, и я с удовольствием готовил некоторые задания и проекты в институте. Но возникало ли у меня когда-нибудь после сдачи работы желание сесть и написать ещё одну работу просто для развлечения? Нет конечно. Надо было другие предметы сдавать. Если передо мной стоял выбор: обучение или оценки — я выбирал второе. Я же не за «неудами» в институт пришёл.

Любой, кому нужны хорошие оценки, должен играть по этим правилам, иначе его опередят те, кто играет. А в элитных учебных заведениях этим правилам следуют практически все, потому что те, кому оценки безразличны, сюда вообще не попадают. В результате студенты соревнуются в том, чтобы максимально увеличить пропасть между изучением предметов и получением высоких оценок.

Почему так неэффективны тесты? Точнее, почему их так просто перехитрить? На этот вопрос ответит любой опытный программист. Насколько легко взломать программное обеспечение, чей создатель не позаботился о том, чтобы это было сложно? Да в таких продуктах дыр как в решете.

Любые тесты, которые проходят по требованию вышестоящих инстанций, по умолчанию легко взломать. Причина неизбежной неэффективности таких тестов — то есть почему они настолько непригодны для оценки того, что должны — попросту в том, что составляющие их люди не особенно заботятся о защите от взлома.

Но учителей в этом винить нельзя. Их работа — обучать, а не придумывать тесты, которые невозможно перехитрить. Настоящую проблему представляют собой оценки, или, точнее, их переоцененность. У студентов не возникало бы искушения просчитывать тесты, если бы оценки были просто инструментом преподавателя для донесения до них, что они делают правильно, а что нет — примерно, как тренер даёт советы своим подопечным спортсменам. К сожалению, по достижении определённого возраста, оценки перестают быть просто советами. С какого-то момента процесс обучения сопрягается с процессом составления мнения о нас.

Университетские тесты я привёл в качестве примера, но они, по сути, в наименьшей степени уязвимы. Все тесты, с которыми на протяжении всей жизни сталкивается большинство студентов, как минимум такие же неэффективные, в том числе (что удивительнее всего) вступительные испытания в ВУЗы. Если бы поступление в университет зависело только от умственных качеств абитуриента, которые могли бы быть измерены приёмной комиссией так же, как учёные определяют вес предмета, мы могли бы сказать подросткам «учитесь хорошо» и этим ограничиться. О том, насколько неэффективны вступительные испытания, можно судить по тому, насколько мало общего они имеют с учёбой в старших классах школы. На практике получается, что чем более неожиданные вещи приходится делать амбициозным выпускникам для поступления, тем легче перехитрить систему вступительных испытаний в вузы. Предметы, которые никому не интересны и состоят в основном из зубрёжки, непонятные «факультативные занятия», в которых вы должны участвовать, чтобы показать, насколько вы разносторонняя личность, стандартизированные тесты, искусственные как шахматы, сочинения, которые вы должны писать — предполагается, каким-то образом вы должны попасть в конкретную цель, но вот какую, остаётся только гадать.

Помимо того, что такие испытания не полезны для самих студентов, они ещё и неэффективны из-за возможности легко их просчитать. Настолько легко, что на этом теперь делают бизнес. Это не только прямая цель компаний по помощи в подготовке к тестам и консультантов по поступлению, но и существенная часть работы частных школ.

Почему так легко перехитрить именно вступительные испытания? Думаю, из-за того, что именно они измеряют. Несмотря на распространённость мнения о том, что для поступления в хороший университет нужно быть очень умным, приёмным комиссиям этого недостаточно, чего они и не скрывают. Что же им нужно? Нужны люди, которые не только умные, но и выдающиеся в более общем смысле. А как измерить эту «выдающесть»? Приёмная комиссия должна её почувствовать. Другими словами, поступят те, кто им понравится.

Поэтому поступление в ВУЗ превращается в попытку угодить вкусу определённой группы людей. Естественно, такой тест будет уязвим для взлома. А поскольку здесь не только уязвимость теста, но и (как считается) высокие ставки, такой тест будут взламывать при первой возможности. Поэтому это так сильно и так надолго перекашивает всю вашу жизнь.

Неудивительно, что ученики выпускных классов часто чувствуют себя отчуждёнными. Весь порядок их жизни создан искусственно.

Но потеря времени — ещё не худшее, чего можно ждать от системы образования. Хуже всего то, что она учит вас достигать успеха за счёт хитрости. Эту проблему настолько сложно уловить, что я её не осознавал, пока не увидел, как с ней сталкиваются другие.

Начав консультировать основателей стартапов в Y Combinator, особенно молодых, я был озадачен тем, как они всё чрезмерно усложняли. Они спрашивали — как привлечь финансирование? Какие уловки помогут заставить венчурных инвесторов вложить деньги в проект? Я объяснял, что лучший способ побудить венчурных инвесторов вложиться в вас, это быть хорошим вложением. Даже если ловкостью рук привлечь инвестиции в плохой стартап, вы надуете ещё и сами себя. Вы вкладываете своё время в ту же компанию, куда просите вложить средства. Если это провальное вложение, зачем вы сами им занимаетесь?

После паузы на переваривание этого откровения у меня спрашивали: а что делает стартап хорошим вложением?

И я объяснял, что перспективность стартапа, и не только в глазах инвестора, выражается в его росте. В идеале — в росте дохода, но если нет, то хотя бы в росте частоты использования. Так что нужно привлечь как можно больше пользователей.

А как это сделать? На этот счёт у них был миллион идей. Нужно организовать масштабный запуск продукта, чтобы добиться «освещения». Нужно, чтобы лидеры мнений о них говорили. Они даже знали, что запускать продукт нужно во вторник, потому что по вторникам можно привлечь максимум внимания.

А я объяснял, что нет, пользователи завоёвываются не так. Завоевать пользователей можно отличным продуктом. Люди будут не только сами его использовать, но и рекомендовать своим друзьям, и ваш рост пойдёт по экспоненте, как только вы запуститесь.

Я говорил этим стартаперам абсолютно, казалось бы, очевидную вещь: что в основе успешной компании должен лежать хороший продукт. И всё равно они реагировали так же, как, вероятно, многие физики, впервые услышавшие о теории относительности: смесь изумления от очевидной гениальности подхода и подозрения, что такая странная концепция никак не может работать на практике. Ладно, послушно говорили они. А можете свести нас с таким-то лидером мнений? Только не забудьте, что у нас запуск во вторник.

Иногда проходят годы, прежде чем стартаперы начинают понимать прописные истины. Не из-за лени или глупости. Кажется, они просто не замечают того, что у них перед глазами.

Я спрашивал себя — зачем они так всё усложняют? А потом понял, что это не риторический вопрос.

Почему основатели стартапов сами путают себя и мечутся не в ту сторону, если ответ прямо перед ними? Да потому что их этому учили. Всё их образование было построено на понимании, что выигрывает тот, кто перехитрит тест. Они учились этому, даже сами не понимая. Молодые стартаперы, вчерашние выпускники, вообще всю жизнь видели только искусственно созданные тесты. Они считали, что просто это мир так устроен: первым делом, видя перед собой любую задачу, они пытались найти лазейку и обхитрить тест. Поэтому разговор всегда начинался с вопроса, как привлечь средства — для этих стартаперов это был ещё один тест. Судите сами: его давали по завершении программы в Y Combinator, в нём были цифры, и похоже, что чем выше, тем лучше. Видимо, это тест.

Безусловно, существуют целые сферы, где достичь успеха можно через взлом тестов. Речь идёт не только об учебных заведениях. Некоторые люди, в силу своей идеологии или незнания, заявляют, что это применимо и к стартапам. Но это не так. На самом деле, это одна из самых поразительных особенностей стартапов — то, насколько можно преуспеть, просто работая на совесть. Есть исключения, как и везде, но в основном вы достигаете успеха, привлекая пользователей, а пользователей интересует, отвечает ли продукт их потребностям.

Почему я так долго не мог понять, что заставляет основателей так усложнять свои стартапы? Потому что я не мог сформулировать чёткую мысль о том, что учебные заведения заставляли взламывать бестолковые тесты для достижения успеха. Заставляли не только их, но и меня тоже! Меня тоже учили быть хитрее неэффективных задачек, но мне потребовалось несколько десятилетий, чтобы это осознать.

Я поступал так, как будто осознавал, но чёткого понимания не было. Например, я избегал работать в больших компаниях. Но если бы меня спросили, почему, я бы ответил, что это из-за их бюрократической системы или потому, что они насквозь фальшивые. В общем, фу. Я не понимал, сколько моей неприязни вызвано тем, что успех при работе в таких компаниях обеспечивается взломом неэффективных заданий.

И напротив, отсутствие возможности перехитрить тест во многом было тем, что привлекало в стартапах. Но опять же, тогда я ещё не мог эту мысль сформулировать.

По сути, я добивался успеха путём последовательного приближения к чему-то, где могло работать чёткое решение. Я постепенно избавлялся от привычки взламывать бестолковые тесты, даже не осознавая этого. Может ли кто-то, окончивший учебное заведение, прогнать этого демона, просто зная его имя и сказав «изыди»? Думаю, попытаться стоит.

Наверное, можно улучшить эту ситуацию, просто обсуждая её в открытую, потому что этот демон крепнет, когда мы принимаем его за норму. А стоит обратить на него внимание, он становится хорошо замаскированным слоном, которого никто не приметил. Явление это настолько же старое, насколько вездесущее. И происходит только от нашей невнимательности. Никто не хотел, чтобы система стала такой, но такое происходит, если совместить обучение с оценками, соревновательностью и наивной верой в невозможность обхитрить систему.

Было просто ошеломительным понять, что у двух самых удивительных для меня вещей — фальшивости выпускных классов школы и непонимания стартаперами очевидного — одна и та же причина. Нечасто так много времени требуется, чтобы водрузить на место такой большой кусок головоломки.

Обычно это запускает эффект домино в самых разных областях, и этот случай — не исключение. Например, выходит, что система образования далека от совершенства, да ещё и можно понять, как её улучшить. При этом мы получаем возможный ответ на вопрос любой крупной компании: как они могут перенять полезные качества стартапа? Не буду сейчас пытаться остановиться на всех последствиях, но попытаюсь рассмотреть значение своего открытия для отдельных людей.

Прежде всего, большинству амбициозных выпускников вузов может быть полезно забыть некоторые привычки. Но, помимо этого, меняется само представление о мире. Вместо того, чтобы рассматривать различные виды занятий и оценивать их как более или менее привлекательные «в целом», вы теперь можете задать весьма конкретный вопрос, который даёт занимательную классификацию: в какой мере успех в данной области зависит от умения обхитрить неэффективные тесты?

Было бы полезно найти способ быстро определять неэффективность тестов. Можно ли выявить какую-то закономерность? Думаю, да.

Есть два вида тестов: поступающие от вышестоящих инстанций и все остальные. Взломать можно только те, что навязаны сверху, потому что в противном случае никто не пытается изобразить, что с помощью теста можно проверить что-то, чего он на самом деле не проверяет. Футбольный матч проверяет, какая команда выиграет, а не какая объективно «сильнее». Обратите внимание на оценки комментаторов: «сильная команда победила», «слабая команда смогла победить». А вот тесты, поступающие от вышестоящих инстанций — как правило, индикаторы чего-то другого. Тест по предмету должен измерять не качество выполнения конкретного задания, а объём усвоенного на занятиях. Нужно, чтобы тесты, поступающие сверху, стали такими же неуязвимыми для взлома, как и остальные. Обычно это не так. Так что в первом приближении неэффективные тесты означают примерно то же самое, что тесты, навязанные вышестоящими инстанциями.

Кому-то может и нравится добиваться успеха путём взлома бессмысленных заданий. Наверняка есть такие люди. Но готов поспорить, что большинство тех, кто делает такую работу, от неё не в восторге. Они просто принимают как данность, что так устроен мир для тех, кто не хочет всё бросить и стать хиппи-ремесленником.

Подозреваю, что многие по умолчанию принимают, что решение неэффективных заданий — это жертва, которую приходится делать, если хочешь хорошо зарабатывать. Но это, могу вас заверить, совсем не так. Так было раньше. В середине прошлого века, когда экономику формировали олигополии, двигаться по карьерной лестнице можно было только при условии соблюдения их правил. Сейчас всё изменилось. Появилась масса способов разбогатеть, работая на совесть, и частично поэтому люди стали больше стремиться к тому, чтобы разбогатеть. Во времена моего детства можно было стать инженером и делать крутые штуки, или зарабатывать много денег, став «управленцем». Сегодня можно делать крутые штуки и на этом разбогатеть.

Умение взломать неэффективный тест становится всё менее важным по мере ослабевания взаимосвязи между работой и вышестоящими инстанциями. Это одна из важнейших тенденций нашего времени, и её воздействие ощущается практически в каждой сфере деятельности. Стартапы представляются самыми наглядными примерами, но примерно то же самое можно наблюдать и в писательской сфере. Писателям больше не приходится выходить на читателей через издателей и редакторов, теперь они могут это делать напрямую.

Чем больше я об этом думаю, тем радужнее мне видятся перспективы. Видимо, это одна из тех ситуаций, когда мы понимаем, насколько нас что-то тормозило, только избавившись от этого. И я уже вижу, как вся эта махина фальши распадётся. Представьте, что будет, когда всё больше людей начнут задаваться вопросом, хотят ли они и дальше дурачить бессмысленные тесты, и будут приходить к выводу, что не хотят. В тех сферах, где нужно взламывать глупые задачки, не останется способных кадров, а самые амбициозные люди уйдут туда, где можно добиться успеха работой на совесть. И по мере того, как взлом тестов будет утрачивать значение, система образования тоже изменится и перестанет нас этому учить. Представьте, каким тогда станет мир.

Эту вредную привычку должны забыть не только отдельные люди, но и общество. Вы удивитесь, сколько после этого освободится энергии.

Примечания

[1] Если использование тестов только для измерения усвоения знаний вам кажется утопией, посмотрите на Lambda School. Там нет оценок. Вы или выпуститесь, или нет. Единственная цель тестов — определить на каждой стадии учебного процесса, можете ли вы перейти на следующую. Так что, по сути, вся школа построена на системе «зачёт/незачёт».

[2] Если бы итоговый экзамен проводился в форме длинной беседы с преподавателем, можно было бы в качестве подготовки читать хорошие книги по истории Средневековья. Тесты в учебных заведениях так поддаются взлому во многом потому что большому количеству учащихся дают один и тот же тест.

[3] Наивно полагать, что добросовестная учёба — эффективный метод получения хороших оценок.

[4] Понятие взлом имеет несколько значений. В узком смысле оно означает подрыв работы чего-либо. Этот смысл вкладывается во фразу «взломать неэффективный тест». Но есть и другое, более общее значение: найти неожиданное решение проблемы, часто за счёт того, что к её решению подходят с необычной стороны. В этом смысле взлом — замечательная вещь. И действительно, некоторые приёмы взлома неэффективных тестов поражают своей изобретательностью; проблема даже не в самом взломе, а в том, что из-за уязвимости тесты не проверяют то, что должны.

[5] Люди, которые выбирают стартапы в Y Combinator для вложения средств, похожи на приёмную комиссию, только критерии не произвольны, а основаны на чётком цикле обратной связи. Вкладываясь в неудачный стартап или отказываясь от удачного, обычно вы узнаёте об этом в течение года или максимум двух, а часто — уже в течение месяца.

[6] Уверен, что членам приёмных комиссий уже надоело читать заявления о поступлении, ничего общего не имеющие с личностью их авторов, пытающихся казаться «достойными зачисления». Они не понимают, что в каком-то смысле смотрят в зеркало. Отсутствие правдивости в заявлениях — это отражение отсутствия чётких критериев зачисления. Точно так же диктатор может жаловаться на то, что никто вокруг не говорит с ним искренне.

[7] Под «работой на совесть» я подразумеваю не честность и чистоту намерений. Речь идёт о качественном, добросовестном выполнении работы.

[8] Существуют пограничные случаи, когда сложно определить, к какой категории отнести тест. Например, привлечение инвестиций больше похоже на поступление в ВУЗ или продажу товара?

[9] Нужно учитывать, что эффективный тест — это такой, который невозможно обхитрить. Эффективный он в том смысле, что работает по назначению. Различие между отраслями бизнеса с эффективными и неэффективными тестами не в том, что первые хорошие, а вторые плохие, а в том, что первые, в отличие от вторых, не показушничают. Но это между собой не связано. Как сказала Тара Плаумэн (Tara Ploughman), дорога от добра к злу лежит через притворство.

[10] Для любого, кто работал со стартапами, очевидна наивность мнения, что недавнее увеличение экономического неравенства связано с изменениями налоговой политики. Сегодня богатеют не те люди, что прежде, но масштаб не тот, чтобы можно было это списать только на налоговую экономию.

[11] Примечание для поклонников азиатского стиля воспитания («родители-тигры»): может, вы и думаете, что учите детей добиваться успеха, но если вы учите их это делать путём просчёта неэффективных тестов, то вы просто заставляете их цепляться за устаревшие стратегии.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Lies We Tell Kids

Оригинал Перевод

Май 2008

Взрослые постоянно лгут детям. Я не говорю, что мы должны это немедленно прекратить, но мне кажется, нам стоит по крайней мере задуматься о том, какую неправду мы говорим и почему.

Это может оказаться полезным и для нас самих. Всех обманывали в детстве, и кое-что из той лжи до сих пор влияет на нас. Так что изучив, как взрослые обманывают детей, мы сможем избавиться от лжи, которую говорили нам.

Я использую понятие «ложь» в очень широком смысле: не только явная ложь, но и более тонкие способы введения детей в заблуждение. Хотя слово «ложь» имеет негативный оттенок, я и в мыслях не держу предлагать вам никогда не лгать — просто мы должны быть внимательны, когда это делаем. [1]

Одна из самых поразительных вещей в том, как мы обманываем детей, — это широта заговора. Все взрослые знают, о чем лжет детям культура: это вопросы, на которые вы отвечаете «Спроси у своих родителей». Если ребенок спросил, кто выиграл первенство по бейсболу в США в 1982 году, или какой атомный вес у углерода, вы можете просто ответить ему. Но если ребенок спрашивает вас «Бог существует?» или «Кто такая проститутка?» — вы, наверное, ответите «Спроси у своих родителей».

Поскольку мы все действуем в соответствии с этой негласной договоренностью, дети видят мало изъянов в картине мира, которую им показывают. Наибольшие разногласия возникают между родителями и школой, но даже они невелики. Школы очень осторожно высказываются в отношении сомнительных тем, и если они противоречат тому, во что должны верить дети по мнению родителей, родители либо давят на школу, чтобы та замолчала, либо переводят детей в другую школу.

Заговора придерживаются так тщательно, что большинство детей обнаруживают его, только если замечают внутренние противоречия в том, что им говорят. Это может их травмировать так же сильно, как если бы они проснулись на операционном столе во время операции. Вот что случилось с Эйнштейном:

1. Читая научно-популярные книги, я вскоре пришел к выводу, что большинство историй из Библии — неправда. Потрясение было так велико, что результатом стало фанатичное свободомыслие вкупе с впечатлением, что молодежь намеренно вводят в заблуждение очевидными неправдами. [2]

Я помню это чувство. К пятнадцати я был убежден, что мир испорчен от начала и до конца. Вот почему кинофильмы вроде Матрицы производят такой резонанс. Каждый ребенок растет в поддельном мире. В каком-то смысле было бы проще, если бы за этим действительно стояла банда злобных машин, и можно было избавиться от навязанных фантомов, просто приняв таблетку.

Защита

Если вы спросите взрослых, зачем они врут детям, наиболее частым ответом будет «чтобы защитить их». И детям действительно требуется защита. Например, новорожденному ребенку нужно окружение, весьма отличающееся от улиц большого города.

Это так очевидно, что кажется неправильным называть это ложью. Ведь безусловно не плохо обманывать ребенка, создавая у него ощущение, что мир тихий, теплый и безопасный. Но этот безвредный вид лжи может испортиться, если оставить его без присмотра.

Представьте, что вы пытаетесь держать кого-либо в настолько же защищенной среде, как новорожденного, до тех пор, пока ему не исполнится 18. Такой грубый обман об окружающем мире покажется скорее не защитой, а жестокостью. Конечно, это крайний случай; когда родители делают что-либо подобное, это попадает в выпуски новостей. Но такая же проблема в меньшем масштабе видна в чувстве тревоги подростков из американского пригорода.

Основное назначение пригородов состоит в том, чтобы обеспечить безопасную среду для роста детей. И для десятилетних это здорово. Мне нравилось жить в предместье, когда мне было 10. Тогда я не замечал, насколько стерильным оно было. Для меня весь мир состоял из домов моих друзей, к которым я ездил на велосипеде, и леса, в котором мы играли. На мерной шкале я находился где-то посередине между колыбелью и земным шаром. Улицы предместий были как раз моего размера. Но когда я повзрослел, пригород стал казаться удушливо ненастоящим.

Жизнь может быть хорошей в 10 и в 20, но в 15 она часто разочаровывает. Это слишком большой вопрос, чтобы раскрывать его здесь полностью, но одна из причин, почему у детей в 15 лет неуютная жизнь, определенно в том, что они заперты в мире для десятилетних.

От чего именно родители надеются защитить своих детей, воспитывая их в пригороде? Знакомая, которая переехала из Манхаттена, просто сказала, что ее трехлетняя дочь "видела слишком многое". Первое, что приходит в голову по этому поводу: пьяницы и наркоманы, нищета, безумства города, отвратительные больницы, различные сексуальные извращения, а также жестокость и злоба.

Я думаю, злоба беспокоила бы меня больше всего, если бы мне было 3 года. Мне было 29, когда я переехал в Нью-Йорк и я был удивлен даже тогда. Я бы не хотел, будучи трехлетним, видеть те пререкания, которые я видел. Это было бы слишком страшно. Множество вещей, которые взрослые скрывают от маленьких детей, они скрывают, потому что эти вещи были бы страшными, а не потому, что они хотят скрыть их существование. То что они при этом вводят детей в заблуждение - это лишь побочное следствие таких действий.

Это кажется одним из наиболее оправданных типов лжи взрослых детям. Но потому, что эта ложь не явная мы не очень-то их учитываем. Родители знают, что они скрывали факты о сексе, и многие в какой-то момент усаживали детей и рассказывали им больше. Но мало кто рассказывает своим детям о различии между реальным миром и коконом, в котором они выросли. Соедините это с доверием, которое родители пытаются внушить своим детям, и каждый год вы будете получать новый выводок 18-летних, которые думают, что знают как надо жить.

Разве они не всегда думали, что знают, как надо жить? На самом деле, это нечто новое. Они думают так всего лишь последние сто лет. В доиндустриальные времена подростки были младшими членами мира взрослых и сравнительно хорошо осознавали свои недостатки. Они могли видеть, что они не так сильны и умелы, как сельский кузнец. В прошлом люди лгали детям о некоторых вещах больше, чем мы, но непрямая ложь в искуственной, защищенной среде - это недавнее изобретение. Как и множество новых изобретений, богатые получили его первыми. Дети королей и великих магнатов были первыми взращенными без контакта с миром. Предместья означают, что теперь половина населения может жить в этом отношении как короли.

Секс (и наркотики)

У меня было бы много разных поводов для беспокойства насчет того, как растить детей-подростков в Нью-Йорке. Я бы меньше беспокоился о том, что они видят и больше о том, что они делают. Я ходил в колледж со множеством детей, которые выросли в Манхеттене, и как правило, они казались довольно пресыщенными. Казалось, что они потеряли невинность в среднем в 14 лет и попробовали больше наркотиков, чем я знал их названий.

Причины, по которым родители не хотят, чтобы их дети-подростки занимались сексом, сложны. Есть некоторые очевидные опасности: беременность и заболевания, передающиеся половым путем. Но это далеко не все причины, по которым родители не хотят, чтобы у их детей был секс. Средние родители 14-летней девушки возненавидели бы мысль о том, что она занимается сексом, даже если риск забеременеть или заразиться был бы нулевой.

Дети, вероятно, догадываются, что им рассказывают не всё. В конце концов, беременность и заболевания, передающиеся половым путем -- это такая же проблема для взрослых и тем не менее, они занимаются сексом.

Что на самом деле беспокоит родителей в том, что их дети занимаются сексом? Их неприязнь этой идеи настолько внутренняя, что она выглядит как врожденная. Но если она врожденная, она должна была быть универсальной, а в то же время существует множество обществ, в которых родители не против того, чтобы их дети тинейджеры занимались сексом -- там, где 14-летним нормально становиться матерями. Так в чем же дело? По всей видимости, существует всеобщее табу на секс с детьми, не достигшими половой зрелости, и можно легко представить себе эволюционные причины для этого. И я думаю, в этом-то и состоит основная причина, по которой родители в индустриальных обществах не любят подростков, занимающихся сексом. Они все еще считают их детьми, даже если те биологически уже ими не являются, так что табу против детского секса все еще в силе.

Одну вещь, которую взрослые скрывают о сексе, они также скрывают о наркотиках: от них можно получить огромное удовольствие. Это то, что делает секс и наркотики такими опасными. Сильное желание их может затмить рассудительность, что особо пугает, если это никудышная рассудительность подростка.

Здесь желания родителей противоречат друг другу. В старину общества говорили детям, что их рассудительность плоха, но современные родители хотят, чтобы их дети были уверены в себе. Это может быть лучшей схемой, чем старый подход, ставящий детей на место, но у него есть побочный эффект в том, что после того, как мы неявно лгали своим детям о том, как хороша их рассудительность, мы затем должны лгать им обо всех вещах, из-за которых дети могут попасть в беду, поверив нам.

Если бы родители говорили своим детям правду о сексе и наркотиках, это могло бы звучать так: причина, по которой ты должен избегать этих вещей в том, что у тебя мало мудрости. Люди с вдвое большим чем у тебя опытом всё еще обжигаются на этих вещах. Но это может быть один из тех случаев, когда правда не будет убедительной, потому что один из признаков плохого уровня рассудительности -- вера в то, что у тебя хорошая рассудительность. Если у тебя не хватает сил, чтобы поднять что-то тяжелое, это сразу видно; но если ты принимаешь решения импульсивно, здесь ты более уверен в себе.

Невинность

Другая причина нежелания родителей того, чтобы их дети занимались сексом, заключается в том, что они хотят сохранить их невинность. У взрослых есть определенная модель того, как детям допускается себя вести, и она отличается от той, которую они ожидают от других взрослых.

Одним из наиболее очевидных отличий являются разрешенные детям слова. Большинство родителей в разговорах с другими взрослыми используют те слова, которые они не желают слышать от своих детей. Они пытаются сокрыть даже сам факт существования этих слов так долго, насколько это возможно. И это один их тех сговоров, в котором участвуют все без исключения: все знают, что недопустимо ругаться в присутствии детей.

Из всего того, что родители говорят детям, я никогда не слышал более отличающихся друг от друга объяснений почему детям нельзя ругаться. Все родители, которых я знаю, запрещают своим детям ругаться, и не найдется и двух человек с одинаковым обоснованием этого. Очевидно, что многие сначала просто не хотят, чтобы дети ругались, оставляя объяснение причин запрета на потом.

Моя теория о происходящем гласит о том, что функция бранных слов - помечать говорящего как взрослого. Нет никакой разницы в значениях слов "дерьмо" и "кака". Так почему же одно из них детям позволено употреблять, а другое - нет? Единственное объяснение -- по определению. [3]

Почему, когда дети делают вещи, дозволенные только взрослым, это так беспокоит взрослых? Образ сквернословящего, циничного десятилетнего ребенка, слоняющегося вокруг фонарного столба со свисающей с уголка рта сигаретой, очень смущает. Но почему?

Одной из причин нашего желания сохранить детей невинными является то, что мы запрограммированы любить определенные виды беспомощности. Я несколько раз слышал, как матери говорили, что они нарочно воздерживались от корректировки неправильного произношения у их маленьких детей, потому что они такие очаровательные. И если подумать, очаровательность -- это беспомощность. У игрушек и мультипликационных персонажей, созданных милыми, всегда растерянное выражение лица и слабые конечности.

Неудивительно, что у нас врожденное желание любить и защищать беспомощных созданий, учитывая, что человеческие детеныши так беспомощны на протяжении столь долгого времени. При отсутствии беспомощности, которая делает детей очаровательными, они были бы очень докучливыми. Они просто выглядели бы некомпетентными взрослыми. Но здесь все гораздо сложнее. Причина, по которой наш гипотетический пресытившийся десятилетний ребенок так меня беспокоит, состоит в том, что он будет не просто надоедливым, а в том, что он перестанет взрослеть по-настоящему. Чтобы быть пресытившимся, приходится думать, что ты уже знаешь устройство мира, а все теории, возникающие в голове десятилетнего ребенка, наверняка будут очень недалекими.

Неиспорченность также означает восприимчивость. Мы хотим, чтобы дети были неиспорченными для того, чтобы они смогли продолжать обучаться. Звучит парадоксально, но некоторые виды знаний являются помехой для других видов знаний. Если вам предстоит узнать, что мир -- жестокое место, полное людей, которые хотят использовать других для собственной выгоды, вам лучше узнать это в последнюю очередь. Иначе вы перестанете быть заинтересованными в познании еще многого.

Очень умные взрослые зачастую выглядят необычно наивными, и я не думаю, что это совпадение. Я думаю, они осознанно уклоняются от познания определенных вещей. Я поступаю точно так же. Раньше я думал, что хочу знать обо всем. Теперь я знаю, что не хочу.

Смерть

После секса, смерть является темой, по которой взрослые наиболее заметно врут детям. Секс, я уверен, скрывается из-за глубоких табу. Но почему мы скрываем от детей смерть? Возможно потому, что она чрезвычайно шокирует маленьких детей. Они хотят чувствовать себя защищенными, а смерть -- самая большая опасность.

Одной из наиболее впечатляющих является ложь наших родителей о смерти нашего первого кота. Через несколько лет, когда мы просим подробностей, они вынуждены придумывать еще и еще, так что история становится довольно замысловатой. Кот умер в кабинете ветеринара. От чего? От наркоза. Зачем кота привезли к ветеринару? Чтобы кастрировать. А почему такая обыденная операция его убила? Это не было виной ветеринара; у кота с рождения было слабое сердце; наркоз был слишком силен для него; а узнать заранее об этом не было возможности. Только в двадцать с чем-то лет, я наконец-то узнал правду: моя сестра, будучи около трех лет отроду, случайно наступила на кота и сломала ему позвоночник.

Они не чувствовали необходимости говорить нам, что кот сейчас счастлив в кошачьем раю. Мои родители никогда не заявляли, что умершие люди и животные "попадают в лучшее место" или что мы встретим их снова. Кажется, это нам не повредило.

Моя бабушка рассказала нам подкорректированную версию смерти моего дедушки. Она сказала, что однажды они сидели и читали, и когда она что-то ему сказала, он не ответил. Казалось, что он спал, но когда она попыталась разбудить его, у нее ничего не вышло. "Он покинул нас". По ее словам выходило, что сердечный приступ похож на засыпание. Позже я узнал, что все было не совсем так: он умирал от сердечного приступа почти целый день.

Помимо такой откровенной лжи наверняка было много уходов от темы, когда речь заходила о смерти. Я этого, разумеется, не помню, но могу догадаться, потому что до девятнадцати лет я так и не осознал, что умру. Как я так долго мог упускать что-то настолько очевидное? Теперь, когда я видел, как родители меняют тему разговора, я понимаю почему: вопрос о смерти мягко, но твёрдо обходится стороной.

Особенно в этом вопросе дети частично идут им навстречу. Дети зачастую хотят, чтобы их обманывали. Они так же хотят верить, что они живут в комфортном, безопасном мире, как и их родители хотят им это внушить. [4]

Собственное "Я"

Некоторые родители чувствуют стойкую приверженность к этнической или религиозной группе и хотят, чтобы их дети разделяли эти чувства. Это, обычно, требует два вида лжи: первая говорить ребенку, что он или она -- это икс, а вторая -- какие угодно виды лжи, специфичные для самоопределения иксов.

Говорить детям, что они относятся к некототорой этнической или религиозной группе -- это одна из самых прилипчивых вещей, которую вы можете ему сказать. Почти всё, что вы говорите детям, они смогут переосмыслить, когда начнут думать самостоятельно. Но если вы скажете ребенку, что он член определенной группы, в этом практически невозможно будет разубедиться.

И это несмотря на то, что это одна из самых предумышленных лжей родителей. Когда родители исповедуют разные религии, они часто договариваются между собой, что их дети будут "воспитываться как иксы". И это работает. Дети услужливо растут, рассматривая себя иксом несмотря на то, что, если бы их родители решили по-другому, они бы выросли, считая себя игреком.

Одна причина, по которой это так хорошо работает в том, что тут вовлечен второй тип лжи. Правда -- общая собственность. Вы не можете выделить свою группу среди других, делая разумные вещи и веря в то, что является правдой. Если вы хотите отделить себя от других, вы должны делать произвольные вещи и верить в то, что является ложью. И после того, как они потратили свои жизни целиком, делая произвольные вещи и веря в неправду, и выглядя чужими для "посторонних" с этой позиции, когнитивный диссонанс подталкивающий детей к тому, чтобы считать себя иксами, должен быть огромным. Если они не икс, почему они связаны именно с этими верованиями и обычаями? Если они не икс, почему все остальные называют их так?

Эта форма лжи небесполезна. Её можно использовать в качестве носителя ценного груза положительных убеждений, и они также также могут стать частью личности ребенка. Можно сказать ребенку, что, помимо того, что иксы никогда не носят желтую одежду, верят, что мир был создан гигантским кроликом, а, перед тем, как есть рыбу, всегда щелкают пальцами, они еще весьма честны и трудолюбивы. И тогда дети икс вырастут, чувствуя, что часть их личности - это честность и трудолюбие.

Возможно, это было одной из причин распространения современных религий и объясняет, почему их доктрины являются сочетанием полезного и странного. Их странность -- это то, что притягивает к себе, а их полезная часть несет в себе ценный груз.

Авторитет

Одна из самых непростительных причин, по которым взрослые лгут детям -- получение над ними власти. Иногда эта ложь очень дурна, как в том случае, когда насильник говорит своим жертвам, что им будет хуже, если они кому-нибудь расскажут о случившемся. Иногда это более невинно; все зависит от того, насколько плохо взрослые лгут, чтобы получить власть и для чего они эту власть используют.

Большинство взрослых стараются скрыть свои изъяны от детей. Обычно причины этого неоднозначны. К примеру, отец, который закрутил романчик, обычно скрывает это от своих детей. Часть причины в том, что это обеспокоит их, часть в том, что это обнажит тему секса, и часть (гораздо бОльшая, чем он сам признает) в том, что он не хочет опорочить себя в их глазах.

Если вы хотите узнать какую ложь говорят детям, прочтите практически любую книгу, призванную рассказать им о "деликатных вопросах". [7] Питер Мейл (Peter Mayle) написал подобную книгу, под названием "Почему мы разводимся?". Она начинается с трех наиболее важных моментов, которые нужно помнить при разводе, первая из них заключается в следующем:

1. Вы не должны винить кого-нибудь одного из родителей, потому что при разводе никогда не бывает, что виноват кто-то один. [8]

Так ли это? Когда мужчина уходит к секретарше, всегда ли в этом отчасти виновата его жена? Но я могу понять, почему Мейл утверждает это. Может быть, детям более важно уважать своих родителей, чем знать всю правду о них.

Но из-за того, что взрослые скрывают свои изъяны, и в то же время требуют от детей высоких стандартов поведения, большинство детей растет с чувством собственной ущербности. Они зацикливаются на чувстве ужасной злости на себя за использование бранных слов, в то время как фактически большинство окружающих их взрослых делают куда более плохие вещи.

Такое случается и в интелектуальных вопросах, так же, как и в моральных. Чем более человек уверен в себе, тем более он готов ответить на какой-либо вопрос "Я не знаю". Менее уверенные в себе люди думают, что у них должен быть ответ, иначе они будут выглядеть плохо в глазах других людей. Мои родители достаточно легко признавали, что они чего-то не знают, но, должно быть, я часто слышал ложь подобного рода от учителей, потому что я практически никогда не слышал фразу "я не знаю" от учителя, пока не пошёл в колледж. Я это запомнил, потому что было весьма удивительно услышать, что кто-то может сказать такое перед целым классом.

Первую подсказку о том, что учитель не был всеведущим, я получил в шестом классе после того, как мой отец опровергнул нечто, выученное мной в школе. Когда я не согласился, сказав, что учитель сообщил обратное, мой отец ответил, что тот парень ничего не смыслит в том о чем говорит, он же всего лишь учитель младших классов, в конце концов.

Всего лишь учитель? Фраза казалась даже грамматически неправильной. Разве учителя не знают все о предмете, который они преподают? А если нет, то почему они учат нас?

Печальный факт состоит в том, что учителя государственных американских школ не понимают хорошо в целом то, чему они учат. Есть некоторые безупречные исключения, но как правило, люди, планирующие пойти в учителя, находятся на нижнем уровне успеваемости среди учеников колледжа. Так что тот факт, что в 11 я всё еще думал, что учителя были безошибочными, показывает какую работу система, должно быть, проделала над моим мозгом.

Школа

То, чему детей учат в школе - сложная смесь обманов. Наиболее простительны те, которые сообщаются дабы упростить идеи, чтобы их стало проще выучить. Проблема в том, что масса пропаганды влезает в учебный план во имя упрощения.

Учебники обычных школ представляют из себя компромисс между тем, что различные влиятельные группы хотят сообщить детям. Ложь редко бывает неприкрытой. Обычно, она состоит или из упущений или из придавания слишком большого значения некоторым темам в ущерб другим. Взгляд на историю, который мы получили в младшей школе был аляповатой идеализацией с хотя бы одним представителем каждой влиятельной группы.

Известными учеными, которых я припоминаю, были Эйнштейн, Мария Кюри и Джордж Вашингтон Карвер. Эйнштейн был важной шишкой, потому что его работа привела к созданию атомной бомбы, Мария Кюри работала над рентгеновскими лучами. Но я был озадачен Карвером. Он, кажется, занимался чепухой с арахисом.

Сейчас очевидно, что он был в списке, потому что был черным (и кстати, Мария Кюри была там, потому что она -- женщина), но будучи ребенком, я был озадачен его присутствием на многие годы. Мне интересно, не было бы лучше, просто сказать правду, что не существовало известных черных ученых. Ставя Джорджа Вашингтона Карвера на одну доску с Эйнштейном, нас сбили с толку не только в отношении науки, но и в отношении преград, с которыми встречались черные в то время.

Чем менее точной была наука, тем чаще в ней появлялась ложь. Когда дело доходило до политики и новейшей истории, то, что нам преподавали, состояло уже практически из сплошной пропаганды. Например, нас учили относиться к политическим лидерам, как к святым, особенно к недавно трагически погибшим Кеннеди и Кингу. Позднее я с изумлением узнал, что они оба были неисправимыми бабниками, а Кеннеди вдобавок еще и сидел на амфетаминах (к тому времени, когда я узнал, что Кинг был плагиатором, я уже утратил способность удивляться порокам знаменитостей).

Я сомневаюсь, что вы сможете преподать детям новейшую историю без лжи, потому что практически любой, кому есть что сказать об этом, насаждает некую свою точку зрения. Большая часть новейшей истории состоит из впаривания своей версии событий. Возможно, будет лучше просто обучить их метаутверждениям вроде этого.

Возможно, самая большая ложь, которую дети слышат в школе, это то, что путь к успеху лежит через соблюдение "правил". На самом же деле, большинство таких правил -- это просто хитрые приемы эффективного управления большими группами людей.

Мир

Из всех причин, по поторым мы лжем детям, вероятно, самая веская причина - это та же банальная причина, почему они врут нам.

Часто мы лжем людям не потому, что это входит в нашу сознательную стратегию, а потому, что боимся их резкой реакции на правду. Детям, почти по определению, недостаёт самоконтроля. Они бурно реагируют на многие вещи, и поэтому им часто говорят неправду. [9]

Несколько лет тому назад, в День благодарения, мой приятель оказался в ситуации, которая идеально иллюстрирует те сложные мотивы, которыми мы руководствуемся, когда врем детям. Когда на столе появилась жареная индейка, его на удивление чувствительный пятилетний сын вдруг спросил, хотела ли индейка своей смерти. Предвидя беду, мой приятель и его жена быстро сымпровизировали: да, индейка хотела умереть, и более того, она прожила всю свою жизнь, мечтая стать их ужином в День благодарения. На этом (уф, слава Богу!) всё и закончилось.

Всякий раз, когда мы лжем детям, чтобы защитить их, мы также делаем это, чтобы сохранить мир.

Одним из следствий результата такой успокаивающей лжи -- это то, что мы растем, считая, что ужасные вещи нормальны. Нам сложно почувствовать побуждение к действию от событий, о которых нас, буквально, натренировали не волноваться. Когда мне было 10, я видел документальный фильм о загрязнении среды, что вызвало у меня панику. Мне казалось, что планета безвозвратно разрушается. После чего я пошел к маме, чтобы спросить ее, так ли это на самом деле. Я не помню, что она мне сказала, но это заставило меня чувствовать себя лучше, и я перестал беспокоиться об этом.

Это, возможно, было лучшим способом общаться с испуганным десятилетним ребенком. Но мы должны осознавать цену этого. Этот вид лжи является одной из причин, по которым плохие вещи продолжают существовать: нас всех натренировали не замечать их.

Детоксикация

Спринтер после старта гонки почти сразу приходит в состояние под названием "дефицит кислорода". Его тело переключается на резервный источник энергии, более быстрый, чем обычное аэробное дыхание. Однако в результате этого процесса в организме накапливаются токсичные продукты жизнедеятельности, а для их разложения в конце концов требуется дополнительный кислород, поэтому в конце гонки он вынужден останавливаться и тяжело дышать какое-то время, чтобы восстановиться.

Мы подходим к своему совершеннолетию с неким "дефицитом правды". Нам много врали, чтобы провести нас (и наших родителей) через детство. Какая-то из этой лжи, возможно, была необходима. Какая-то, наверно, была не нужна. Но у всех нас голова забита ложью в момент, когда мы становимся взрослыми.

Никогда не бывает такого момента, чтобы взрослые усадили вас и объяснили всю ложь, которую они говорили. Они забыли большую ее часть. Так что если вы собираетесь вычистить эту ложь из своей головы, вам придется сделать это самостоятельно.

Немногие так поступают. Большинство продолжают жить с кусками оберточной бумаги, прилипшей к мозгам, и даже не подозревают об этом. Вероятно, вы никогда не сможете полностью нейтрализовать эффект от лжи сказанной вам в детстве. Однако попробовать стоит. Я обнаружил, что если мне удавалось развенчать какую-либо сказанную мне ложь, множество других вещей становились на свои места.

К счастью, становясь взрослыми, вы можете использовать новые ценные ресурсы, чтобы выявить сказанную вам ложь. Вы стали одним из лжецов. Вы теперь видите всю подноготную того, как взрослые преподносят мир следующему поколению детей.

Первый шаг на пути к ясности мышления заключается в осознании того, насколько сильно вы отличаетесь от нейтрального наблюдателя. По окончании школы, я полагал, что являюсь полным скептиком. Я понял, что школа -- это лицемерие. Я думал, что готов поставить под сомнение все, что знал. Но среди многочисленных вещей, которые я не знал, было то, сколько на самом деле мусора в моей голове. Неверно полагать, что ваше сознание - чистый лист бумаги. Вам нужно сознательно стирать его.

Примечания

[1] Одна из причин использования такого простого слова в том, что ложь, навязываемая нами детям, вероятно, не является такой безобидной, как мы думаем. Если вы посмотрите на то, что взрослые говорили детям в прошлом, вас буквально шокирует, насколько сильно они лгали. Подобно нам с вами, они делали это из лучших побуждений. Поэтому, мы обманываем себя, если полагаем, что мы насколько возможно открыто общаемся в детьми. Как мы бываем шокированы, узнавая о лжи, распространяемой людьми 100 лет назад, равно и люди спустя 100 лет будут шокированы, узнав об лжи, которую мы говорим сейчас.

Я не могу предсказать что это будет за ложь, но я не хотел бы написать заметку, которая покажется глупой спустя 100 лет. Поэтому, вместо использования особых эвфемизмов для обозначения лжи, которую в соответствии с сегодняшней модой мы считаем безобидной, я просто назову всякую нашу ложь ложью.

(Я пропустил один тип: ложь, связанная с игрой на детской доверчивости. Это начиная с розыгрышей, которые на самом деле не являются ложью, поскольку мы подмигиваем, говоря ее, и заканчивая устрашающей ложью старших братьев и сестер. Об этом не так много есть что сказать: я бы не хотел, чтобы первое исчезло, и я не думаю, что исчезнет второе).

[2] Алиса Калапрайс, "Цитируемый Эйнштейн", Принстон Университи Пресс, 1996

[3] Если вы спросите родителей, почему дети не должны ругаться, то менее образованные обычно отвечают что-то вроде "это неправильно" (что сразу же предполагает новый вопрос вроде "а почему неправильно?"). А более образованные родители приведут подробное логическое обоснование. В действительности, менее образованные родители куда ближе к правде.

[4] Как заметил один мой знакомый с маленькими детьми, им достаточно легко считать себя бессмертными, поскольку время течет для них очень медленно. Для трехлетнего ребенка день ощущается как месяц для взрослого. Следовательно, 80 лет звучит для них как 2400.

[5] Я понимаю что получу бесконечное горе классифицируя религию как разновидность лжи. Обычно люди обходят этот вопрос, при этом подразумевается, что ложь в которую верит существенно большое количество людей достаточно длительное время имеет иммунитет к обычным стандартам для правды. Но поскольку я не могу предсказать какую ложь будущие поколения будут осуждать как непростительную, я не могу безопасно пропустить какую-либо, в том числе и эту. Да, сейчас выглядит сомнительно, что религия выйдет из моды в ближайшие 100 лет, но не более сомнительно чем для людей в 1880 году выглядело бы предположение, что школьников в 1980 будут учить что мастурбация это совершенно нормально, и не следует чувствовать себя виноватым по этому поводу.

[6] К сожалению, "полезная нагрузка" может состоять не только из хороших обычаев, но и из плохих. Например, есть определенные качества, которые некоторые не-белые сообщества в США называют "acting white" -- "подражание белым". На самом деле большую часть из них можно точно так же назвать "подражание японцам". Нет ничего конкретно белого в этих обычаях. Они являются общими для всех культур с давними традициями жизни в городах. Так что, вероятно, нет большого смысла, если какое-то сообщество будет намеренно делать наоборот и считать это частью своей самоидентификации.

[7] В данном контексте "деликатные вопросы" (англ. issues) означает "вещи, о которых мы хотим соврать". Потому мы и придумали для их обозначения специальное слово.

[8] Петер Майл, "Почему мы разводимся", 1988

[9] Ирония в том, что по этой же причине и дети врут родителям. Если вы "взрываетесь", когда люди говорят вам неприятные вещи, они не будут вам их говорить. Подростки не говорят своим родителям что произошло прошлой ночью, когда они решили остаться в доме друга по той же причине, что и родители не говорят пятилетнему ребенку правду об индейке на день благодарения. Потому что они разозлятся, если узнают.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

How to Do What You Love

Оригинал Перевод

Январь 2006

Чтобы делать что-то хорошо, нужно это любить. Не самая оригинальная мысль! Мы даже сократим её до четырёх слов «делайте то, что любите». Но недостаточно просто призвать к этому, ведь делать то, что любишь — сложно.

Эта мысль противоречит всему, что мы все (или почти все) усвоили с детства. Когда я был ребенком, мне казалось, что работа и удовольствие — это полные противположности, по определению. В одной половине дня взрослые заставляли нас что-то делать,и это называлось «заниматься», а в оставшееся время мы могли делать что хотели, и это называлось «играть». Иногда, конечно, обязательства были приятными, а игры — нет (можно было больно удариться), но за редчайшими исключениями все говорило о том, что работа — это главным образом неудовольствие.

Это впечатление не было случайно. Считалось, что учёба в школа скучна имено затем, чтобы подготовить нас к «взрослой работе».

Мир вообще был разделён на два мира: взрослые и дети. Взрослые были будто бы заколдованы вечной необходимостью работать. Дети — ещё нет, но уже должны были ходить в школу и заниматься разбавленной работой, которая якобы готовила их к неизбежной встрече с настоящей. Все мы ненавидели школу, но взрослые в один голос твердили, что их работа ещё хуже и нам грех жаловаться.

Особенно учителя: они все неявно подразумевали, что работа — это неудовольствие. Но это понятно, ведь они имели в виду себя. Когда мы сокрушались: зачем заучивать столицы штатов вместо весёлой игры с мячом — они бы охотнее съездили на море, а не присматривали за бандой оболтусов. Нельзя было просто делать то, что хочется.

Я не имею в виду, что мы должны разрешать детям делать, то, что хочется — их нужно принуждать к определённым занятиям. Но если уж мы заставляем их заниматься мотононными делами, было бы по крайней мере мудро объяснить, что не всякая работа монотонна, и что, конечно же, они сейчас делают скучное чтобы потом заняться интересным. [1]

Однажды, когда мне было 9 или 10 лет, отец сказал мне, что я могу стать кем угодно, когда вырасту — лишь бы мне это нравилось. Я хорошо это запомнил, настолько нетипичной была эта мысль — мне как будто предложили выпить сухой воды. Как бы я это тогда ни воспринял, я не думаю, что он имел в виду, что работа может быть весёлой буквально, как игра. Мне понадобились годы чтобы это понять.

На работу

К старшим классам на горизонте замаячили перспективы настоящей работы. Взрослые иногда приходили рассказать нам о своей работе, или мы ходили к ним на работу на экскурсии. И всегда подразумевалось, что им нравится, что они делают! Теперь я думаю, что относилось разве что к пилоту частного самолёта, но вряд ли к банковскому служащему.

Почему же они все делали вид, что им нравится работа? Я думаю, они следовали негласному правилу, принятому в верхнем среднем классе, и публично признаться в обратном было бы просто опасно для их карьеры и социального статуса.

Так почему же есть такое правило? Ответ содержится в первом предложении этой статьи. Если и в самом деле для того, чтобы преуспеть в деле, нужно его любить, то и окажется, что все успешные люди любят своё дело! Вот откуда идёт эта традиция в верхнем среднем классе. Смотрите, во всех домах Америки люди, сами того не зная, сидят на стульях, конструкция которых восходит к тронам французских королей. Точно также и отношение к своей работе, даже неосознанное, происходит от убеждений людей, добившихся значительных успехов.

И это верный путь к отчуждению. Ведь к тому времени, когда детям придёт время подумать о своём занятии в жизни, они будут в полном заблуждении по вопросу любви к своему делу. Школа приучила их, что работа — это неприятная обязанность. А на настоящей работе, как им говорили, всё обстоит ещё хуже, и при всём при этом взрослые в один голос твердят, что любят свою работу. Конечно, подростки откажутся становиться такими взрослыми! Они скорее решат, что просто не приспособлены к этому миру.

На самом деле их трижды обманули. Во-первых, то, чем они занимались в школе под видом работы — это ненастоящая работа. Во-вторых, взрослая работа далеко не обязательно тяжелее школьных занятий. И наконец, многие взрослые, которым якобы нравится их работа, попросту врут, и опаснее всего, если это их родители.

Допустим, вы, как и многие другие, терпите скучную работу ради того, чтобы дать своей семье высокий уровень жизни. Но тогда ваши дети рискуют заразиться убеждением, что работа вообще скучная вещь! [2] Быть может, детям было бы полезнее, если бы их родители не настолько отказывались от своих интересов ради семьи. Родитель, искренне любящий своё дело, быть может, дал бы детям лучший пример, чем купивший для них дорогой дом. [3]

Лично у меня только к колледжу понятие «работать» окончательно освободилось от идеи «зарабатывать на жизнь». Вместо «чем заработать», я стал думать, «над чем работать». В идеале, бы, конечно, эти две вещи совпадали, но некоторые исключительные граничные случаи (как Эйнштейн в патентном бюро) показывают, что это не одно и то же.

На тот момент я понимал работу так: мне следует сделать уникальный вклад в этот мир, не умерев при этом с голоду. Но и тогда привычное мышление подскзывало мне, что всё-таки работа по большей части болезненна. Для работы обязательно нужна дисциплина, ведь лишь самые сложные задачи сулят большие результаты, а сложные задачи ведь не могут быть приятными? Конечно, следовало себя заставлять!

Вот какой вывод из школьного периода я для себя сделал: если вы уверены, что делать что-то непременно больно, то вы не заметите, что делаете это неправильно.

Граничные критерии

Хорошо, так насколько именно полагается любить своё дело? Без этого понимания неясно, когда можно перестать искать. А если, как многие, недооценить этот уровень, то можно остановить поиск слишком рано, и вы будете делать нечто просто потому, что так решили ваши родители, или ради заработка, или престижа, а то и вовсе по инерции.

Определимся с верхней границей: «делать то, что любите» не значит непременно делать то, что бы вы хотели делать прямо сейчас. Даже Эйнштейн вероятно порой хотел выпить чашечку кофе, но заставлял себя вначале закончить работу.

Я всегда недоумевал, когда читал о людях, которые так любили свою работу, что ничего больше не хотели. Меня ничего не могло бы настолько увлечь. Если бы мне представился выбор (1) один час работать над чем-либо или (2) телепортироваться в Рим и один час гулять по нему — бывает ли такая работа, ради которой я бы отказался от прогулки? Честно говоря, нет.

Но ведь и почти любой человек предпочёл бы искупаться на Карибах, заняться любовью или вкусно поесть, чем работать над сложными задачами. Таким образом, идея «делай то, что любишь» относится к протяжённым периодам времени. Делать следует то, что принесёт вам наибольшую радость не сию секунду, а за неделю или за месяц.

Праздные удовольствия приедаются. Лежать на пляже через некоторое время надоест, и для сохранения радости от жизни придётся чем-то заняться.

В качестве нижней границы можно взять занятие, которое нравится вам больше, чем любое праздное удовольствие. Это занятие должно нравиться вам настолько, что само понятие «свободное время» покажется ошибочным. Это не означает, что занятию нужно отдавать всё свое время. Через сколько-то часов работы вы неизбежно устанете, начнёте ошибаться и захотите сменить занятие на другое, может быть, более механическое. Но вы не будете считать это наградой, которую вы заслужили изнуряющим трудом в предыдущее время.

Я привожу нижнюю границу в практических целях. Если работа — не самое желанное ваше занятие, то вас будет настигать прокрастинация и вам придётся себя заставлять — а у такой работы результаты заметно хуже.

Для достижения счастья, как я думаю, ваше занятие должно вызывать у вас не просто радость, а восторг. В конце работы в должны сказать: «ух ты, круто!» Причем, это необязательно что-то материальное. Если вы освоили дельтаплан или иностранный язык — этого будет достаточно, чтобы вы говорили «ух ты, круто!» (по крайней мере, поначалу). У занятия должен быть способ такой проверки.

Немного сложнее, как я думаю, выполнить проверку для такого занятия как чтение книг. За исключением некоторых книг по математике и точным наукам не существует проверки того, насколько вы преуспели в чтении книги, и поэтому чтение не ощущается как работа. Чтобы понять результативность, вам следует то на основе прочитанного что-то сделать.

Налучшую проверку мне подсказал Джино Ли: старайся делать то, что удивит твоих друзей. Но это начинает работать примерно в 22 года или позже, т.к. большинство людей до этого возраста не имеют достаточной выборки потенциальных друзей.

Сирены

А вот чего не следует делать, как я думаю, так это беспокоиться о мнении кого-либо кроме ваших друзей. Не следует волноваться о престижности, то есть мнении всего остального мира. Если людей, чьё мнение для вас важно, вы и так можете спросить, то что ценного вам скажут те, кого вы даже не знаете? [4]

Такой совет легко дать, но трудно выполнить, особенно когда вы молоды. [5] Престиж подобен мощному магниту, он искажает в вашей голове линии представлений даже о том, что вы любите — и вуаля, вы делаете не то, что вам хочется, а то, что бы вам хотелось, чтобы хотелось делать.

Вот почему многие пробуют писать. Они любят читать романы, видят что их авторы получают Нобелевские премии, и думают: да что может быть прекраснее, чем быть писателем? Но любить быть писателем недостаточно. Чтобы преуспеть, требуется любить непосредственно писательскую работу. Вам должно нравиться создавать подробные фантазии.

Престижность — это попросту вдохновение, окаменевшее со временем. Делая что-либо достаточно хорошо, вы сами и создаёте его престиж. Множество престижных занятий вовсе не были таковыми вначале, например джаз, также как и любое устоявшееся искусство. Поэтому просто делайте любимое дело, и пусть мода следует за вами.

Для амбициозных людей престижность особенно опасна — это верная наживка, на которую ловят их для всякого рода скучных обязанностей. Именно так люди начинают заниматься публичными выступлениями, пишут предисловия, заседают в комитетах, руководят кафедрами, и так далее. Стоит вообще взять за правило отклонять престижные предложения. Скорее всего, за ними скрываются отстойные занятия — а зачем ещё изображать их престижными?

Другая мощная сила, сбивающая людей с пути — это доходность, хотя опасны не деньги как таковые. Занятия, хорошо оплачиваемые, но при этом презираемые — такие как телемаркетинг, проституция или тяжбы о телесных повреждениях — не соблазнят амбициозных, их в конце концов подберут люди, «просто зарабатывающие на жизнь». (Совет: избегайте любых профессий, где так говорят). Реальная опасность кроется на высокооплачиваемой и престижной работе, такой, как корпоративная юриспруденция или медицина. Любая достаточно безопасная и доходная сфера, с самого старта дающая человеку солидный статус, будет особенно соблазнять молодых людей, не вполне еще понимающих, что им действительно нравится делать.

Чтобы проверить, действительно ли люди любят то, что делают, достаточно спросить их — будут ли они этим заниматься бесплатно, даже если для этого им придётся зарабатывать на жизнь другой работой. Много ли корпоративных юристов согласятся днём бесплатно ходить по судам, а ночью подрабатывать барменами?

Особенно полезна эта проверка для выбора среди академической работы, которая сильно различается между дисциплинами. Многие хорошие математики занимались бы своей наукой даже если бы не существовало соответствующих должностей в университетах. На другом конце шкалы стоит наличие преподавательских позиций: люди предпочитают работать профессорами английского языка, нежели в рекламных агенствах, а публикация научных работ — это необходимое условие для получения места на кафедре. Наука математика проживёт и без математических кафедр, но именно учебные специализации по английскому языку и необходимые для них английские кафедры приводят к появлению тысяч и тысяч унылых статей о гендерной идентичности в романах Джозефа Конрада. Никто не пишет их для удовольствия!

Родительские же советы будут ошибочно склоняться в сторону денег. Можно с уверенностью сказать, что существует больше выпускников, желающих быть писателями, и чьи родители хотели бы видеть их медиками, чем выпускников, кто хотел бы быть медиком, а и родители бы видели их писателями. Дети думают, что их родители «материалистичны», но это необязательно так. Все родители более консервативны по отношению к своим детям, нежели к себе, потому что они делят с ними больше рисков, нежели наград. Если ваш восьмилетний сын залез на дерево или ваша дочь-старшеклассница начала встречаться с местным хулиганом, вам не дано разделить их радость и азарт. Но если сын упадёт или дочь забеременеет, то именно вы будете разбираться с последствиями.

Дисциплина

Весьма впечатлающие силы отклоняют нас от пути, так что неудивительно, как сложно нам понять, над чем мы любим работать. Большинство людей с детства прикованы к аксиоме «работа = боль». Те, кому удаётся от неё отплыть, почти все разбиваются о скалы денег и престижа. А сколько людей вообще находят свое любимое занятие? Возможно, всего сотни тысяч — из миллиардов!

Итак, мало кому удаётся найти работу по душе — это действительно сложно, поэтому прошу вас не недооценивать эту задачу. И тем более не порицайте себя, если вы пока еще с ней не справились. Пожалуй, даже если вы всего лишь признались себе в своём недовольстве — вы уже на шаг впереди большинства людей, которые они пребывают в отрицании. Если вы презираете вашу работу, но ваши коллеги утверждают, что любят её — весьма вероятно, что они лгут сами себе (хотя и не обязательно).

Выдающиеся результаты не требуют столь сильной дисциплины, как принято думать, потому что путь к ним лежит через занятия, к которым вас не нужно принуждать. А вот чтобы найти такие занятия, дисциплина, как правило, нужна. Некоторым повезло, и они уже в 12 лет знают, что хотят делать, и в дальнейшем просто едут по этим рельсам — но это похоже на исключение из правил. Гораздо чаще карьеры выдающихся людей похожи на путь бильярдного шара: вшколе они изучают А, потом бросают школу и поступают на работу по специальности Б, а затем становятся всемирно известны за счёт С, которое они «ковыряли» в свободное время.

Такие смены занятий могут быть признаком энергичности — или признаком лени. Вас просто отчислили за неуспеваемость — или вы «носом рыли землю» в поисках своего пути? Иногда вы и сами не ответите. Множество людей, кто впоследствии достигнет выдающихся результатов, выглядят как полное недоразумение поначалу, когда они ещё только ищут свою нишу.

Как же избежать самообмана? Одна из стратегий состоит в том, чтобы как следует стараться в вашем сегодняшнем занятии, даже неприятном. Тогда по крайней мере вы будете знать, что не оправдываете свою лень своей неудовлетворённостью, и что более важно — привыкнете работать добросовестно.

Другая стратегия такова: всегда производите. К примеру, у вас есть работа, которую вы не воспринимаете всерьёз, потому что собираетесь стать писателем — ну хорошо, а вы производите? Пишете ли вы прозу, даже если она ещё плохая, страница за страницей? Потому что если вы производите, то вы не будете так очарованы мечтами о великом романе — его далёкий силуэт будут заслонять очевидные недостатки вашей сегодняшней работы.

«Всегда производить» — это еще и хорошая подсказка для поиска работы, которая вам нравится. Если вы поставите себя в эти рамки, вас само собой отнесёт от вещей, которыми, как вам кажется, вам стоит заняться, к вещам, которые вам действительно нравятся. Правило «всегда производите» отыщет дело вашей жизни подобно тому, как вода (с помощью притяжения Земли) находит дыру в крыше.

И, конечно же, найти любимое дело и действительно заняться им — это разные вещи. Если вы амбициозны, то вам следует сознательно охранять мысли о ваших желаниях от примесей представлений о возможном. [6]

Весьма болезненно разделять их и видеть разрыв между ними! Поэтому большинство людей благоразумно занижают свои ожидания. Например, если вы спросите прохожего, хотел бы он рисовать как Леонардо да Винчи, то, скорее всего, вы услышите: «Конечно нет, я же не умею рисовать!». Но эти слова говорят больше о намерениях, нежели о фактах, и по сути означают: «я не собираюсь даже пробовать». Потому что факты таковы, что если взять случайного прохожего с улицы и волшебным образом заставить его ближайшие двадцать лет с полной отдачей практиковаться в изобразительном искусстве, то он продвинется на удивление далеко. Но это потребует от него значительных моральных сил — придётся ежедневно смотреть в глаза своим неудачам, год за годом. Поэтому, чтобы обезопасить себя, люди и говорят: «я не умею».

Другая распространённая отговорка, что не все могут делать то, что они любят — «ведь кто-то же должен делать неприятную работу». В самом деле? А как вы их заставите? В Соединённых Штатах есть только один способ — военный призыв, и он не использовался более 30 лет. Все что мы действительно можем предложить людям за неприятную работу — это деньги и престиж.

А если и после этого останется работа, которую никто не хочет делать, то обществу попросту придётся обойтись без неё. Это произошло с домашней прислугой. Тысячелетиями эта работа считалась типичным примером того, что «кто-то должен делать», но к середине XX века она практически исчезла в богатых странах, и состоятельные граждане были вынуждены начать обходиться без прислуги.

Так что, может быть и есть вещи, которые «кто-то должен делать», но тот, кто указывает при этом на конкретное занятие, скорее всего, ошибается. Большая часть того, что никто не хочет делать, будет либо автоматизировано, либо упразднено.

Два пути

Есть еще один смысл выражения «не все могут делать то, что они любят», который, к сожалению, вполне справедлив. Каждому нужно что-то кушать, а прокормиться тем, что ты любишь делать — непросто. Этого можно достичь двумя путями:

1. Органический путь: по мере того, как вы развиваетесь в своей области, постепенно заменяйте нелюбимые части вашей работы теми, которые нравятся вам больше.

1. Путь двух работ: зарабатывайте тем, за что платят, чтобы делать то, что нравится.

Органический путь встречается чаще, по нему идут те, кто преуспевает в своей работе. Молодой архитектор вынужден браться за любую работу, но с ростом мастерства он получит право выбирать проекты по своему вкусу. Недостаток этого пути в том, что он медленный и неопределённый. Даже пожизненный академический контракт не даёт полной свободы.

Путь двух работ варьируется в зависимости от того, какую часть времени вам приходится работать непосредственно ради денег. На одном конце шкалы находится вариант с «дневной работой», на которой вы работаете на полный рабочий день, тогда как любимому делу вы посвящаете лишь свободное время. На другом конце шкалы вы зарабатываете деньги до тех пор, пока не скопите достаточно, чтобы перестать работать за деньги.

Путь двух работ не так распространён, как органический путь, ибо требует сделать преднамеренный выбор, кроме этого, он опаснее. С возрастом стоимость жизни обычно возрастает, и вы можете застрять на работе-ради-денег дольше, чем рассчитывали. Что еще хуже, сама работа изменит вас: слишком долгий контакт со скучными вещами необратимо испортит ваши мозги. В этом отношении наиболее опасны высокооплачиваемые профессии, т.к. они требуют вашей полной отдачи.

Преимущество пути двух работ состоит в том, что вы можете перепрыгивать через препятствия, которые существуют между видами работ. [7] Скажем, практикующий архитектор, скорее всего, следуя велению сердца сможет постепенно перейти к промышленному дизайну, но вряд ли — к музыке. Если же вы зарабатываете одним делом, чтобы на эти деньги работать над совершенно другим — у вас больше свободы выбора.

Какой путь избрать? Это зависит от многих вещей. Во-первых, насколько вы уверены в выбранном вам деле. Во-вторых, насколько вы спообны выполнять задачи, которые вам ставит кто-то другой. В третьих, насколько вы устойчивы к риску. И наконец, каков шанс, что ваше занятие начнёт оплачиваться хотя бы при вашей жизни. Если уверены в сфере ваших интересов, и эта сфера в целом денежная, то вам стоит двигаться по органическому пути. Но если вы не знаете точно, чем хотите заниматься или не терпите выполнять распоряжения, то вам может подойти путь двух работ — если вы готовы рискнуть.

Не торопитесь со своим решением. Эти дети, которые так рано знают, кем они станут, конечно, производят впечатление — прямо как отличники, отвечающие раньше других в классе. Но не факт, что их ответ — верный.

Моя знакомая, весьма успешный медик, постоянно жалуется на свою работу. Когда с ней советуются о поступлении в медицинское училище, она категорически отговаривает их от этого… в своём воображении. Как же она оказалась в таком странном положении? В старших классах она уже решила, что станет врачом, и амбициозно преодолела все препятствия на этом пути, включая, увы, и собственную нелюбовь к этой профессии.

Теперь она живёт жизнью, которую для нее выбрала старшеклассница.

В юности вам может показаться, что к моменту принятия каждого решения в вашей жизни вы всегда успеете собрать достаточно информации. Но это совершенно не так в случае с работой — молодые люди выбирают её почти вслепую. Даже в колледже вы почти ничего не знаете о том, какая вообще бывает работа. В лучшем случае вы работали стажёром там или сям, но во-первых, не везде есть стажировки, а во-вторых, хорошо ли научится играть в теннис даже самый прилежный носильщик мячей?

При проектировании жизни, как и многих других вещей, наилучшие результаты получаются, если использовать гибкий материал. Поэтому, если только вы не абсолютно уверены в своих интересах, постарайтесь выбрать такую работу, которая может либо превратиться в органическую карьеру, либо допускает путь двух работ. Видимо, поэтому я в свое время выбрал компьютеры. В этой сфере можно стать профессором, или хорошо разбогатеть, или преобразовать свое занятие много во что другое.

Также полезно с самого начала искать работу, где нужно делать самые разные вещи, чтобы вы поскорее познакомились с широким спектром профессий. Именно поэтому, крайний случай пути двух работ опасен тем, что почти не позволяет вам понять, что же вы любите делать. Вы можете десять лет вкалывать биржевым трейдером, мечтая накопить денег и наконец стать писателем, но что если вдруг окажется, что вы терпеть не можете писать?

Многие люди скажут: «да не вопрос, дайте мне миллион долларов и я уж разберусь, что мне нравится делать». Но это сложнее, чем кажется. Любые ограничения формируют жизни людей, и стоит их убрать — и большинство застынет в нерешительности. Посмотрите, что происходит с победителями лотерей или наследниками больших состояний. Хоть все и мечтают о богатстве, позволяющем не работать, самые счастливые люди не те, у кого оно есть, а кто любит свою работу. Поэтому не стоит разменивать финансовую свободу на знание о том, что вам нравится делать.

Какой бы путь вы ни выбрали, легко не будет. Найти работу по душе очень сложно, и большинство людей не справляется с этим. Даже если вы справитесь, то вряд ли раньше тридцати-сорокалетнего возраста. Но если вы ясно видите пункт назначения, то с большей вероятностью доберётесь до него. Если вы знаете, что в принципе можете любить работу, то вы на финишной прямой, а если вы уже знаете, какую работу любите — вы почти на месте.

Примечания

[1] В настоящее время мы поступаем наоборот: когда мы заставляем детей выполнять скучную работу, например, арифметические упражнения, вместо того, чтобы честно признать, что это скучно, мы пытаемся замаскировать это поверхностными украшениями.

[2] Один отец рассказал мне о похожем явлении: он обнаружил, что скрывает от своей семьи, насколько ему нравится его работа. Когда он хотел пойти на работу в субботу, ему было легче сказать, что это потому, что он "должен" по какой-то причине, чем признаться, что он предпочитает работать, чем оставаться дома с ними.

[3] Нечто подобное происходит и с пригородами. Родители переезжают в пригороды, чтобы растить своих детей в безопасной среде, но пригороды настолько скучны и искусственны, что к пятнадцати годам дети убеждены, что весь мир скучен.

[4] Я не говорю, что друзья должны быть единственной аудиторией для вашей работы. Чем большему количеству людей вы можете помочь, тем лучше. Но друзья должны быть вашим компасом.

[5] Дональд Холл сказал, что молодые будущие поэты ошибаются, когда так одержимы желанием быть опубликованными. Но вы можете себе представить, что сделает для 24-летнего человека публикация стихотворения в журнале The New Yorker. Теперь для людей, с которыми он встречается на вечеринках, он настоящий поэт. На самом деле он не лучше и не хуже, чем был раньше, но для такой несведущей публики одобрение официального авторитета имеет значение. Так что это более сложная проблема, чем думает Холл. Причина, по которой молодежь так заботится о престиже, заключается в том, что люди, на которых они хотят произвести впечатление, не очень разборчивы.

[6] Это изоморфно принципу, согласно которому вы не должны допускать, чтобы ваши убеждения о том, как обстоят дела, были загрязнены тем, как бы вы хотели, чтобы они обстояли. Большинство людей позволяют им смешиваться довольно беспорядочно. Продолжающаяся популярность религии - самый наглядный показатель этого.

[7] Более точной метафорой было бы сказать, что график рабочих мест не очень хорошо связан.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Lisp for Web-Based Applications

Оригинал

После того, как ссылка на статью Beating the Averages была опубликована на slashdot, некоторые читатели захотели услышать более подробную информацию о конкретных технических преимуществах, которые мы получили от использования Lisp в Viaweb. Для тех, кому это интересно, вот некоторые выдержки из доклада, который я сделал в апреле 2001 года в BBN Labs в Кембридже, штат Массачусетс.

Выдержки из доклада BBN (ASCII)

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Return of the Mac

Оригинал Перевод

Март 2005

Все лучшие хакеры, которых я знаю, постепенно переходят на Маки. Мой друг Роберт рассказал, что недавно вся его исследовательская группа в МТИ (Массачусетский Технологический Институт) купила себе Powerbook’и. И эти парни не графические дизайнеры или старушки, которые покупали Маки во времена кризиса Apple в середине 90-х. Они одни из самых высококвалифицированных системных программистов.

Разумеется, причиной является OS X. Powerbook’и отлично спроектированы и работают под управлением FreeBSD. А что ещё надо?

Я купил свой Powerbook в конце прошлого лета и полностью пересел на него когда на моём IBM Thinkpad умер жесткий диск. И когда мой друг Тревор недавно заглянул ко мне на огонек, оказалось, что ноутбук у него точно как у меня.

Для большинства из нас это не переход на Apple. Это возвращение. В середине 90-х было трудно в это поверить, но в своё время Мак был каноническим хакерским компьютером.

Осенью 1983 года, один из моих преподавателей по информатике как-то заявил, словно пророчествуя, что скоро выпустят компьютер, работающий со скоростью выполнения команд в пол-миллиона операций в секунду и настолько маленький, что его можно будет засунуть под кресло в самолете. В придачу, он будет ещё и настолько дешевым, что на него можно будет накопить за одну летнюю практику. Аудитория была в изумлении. А когда Мак вышел, то он оказался даже лучше, чем мы могли надеяться. Как и было обещано, он был маленьким, мощным и дешевым. Но, в приложении ко всему, он был таким, каким, мы думали, не может быть ни один компьютер — отлично спроектированным.

Я просто был обязан заполучить такой. И так думал не один я. С середины и до конца 80-х все хакеры, которых я знал, либо программировали под Мак, либо хотели делать это. Похоже, на каждом диванчике в Кембридже лежала раскрытая толстая белая книга. На её обложке было написано: «Inside Macintosh» (‘Макинтош изнутри’ — прим. пер.).

Потом появились Linux и FreeBSD и хакеры, следуя за самой мощной операционной системой, куда бы она не вела, начали переходить на машины от Intel. Вы могли купить Thinkpad, если вас волновал дизайн, потому что он был не настолько отвратителен, если снять все эти наклейки от Microsoft и Intel. [1]

Хакеры вернулись вместе с OS X. Зайдя в Apple Store в Кембридже, я почувствовал, что попал домой. Конечно же, многое изменилось, однако в воздухе по-прежнему витал дух Apple и чувство, что здесь работают те, кому действительно это важно, а не какие-то случайные продавцы.

Ну и что, может сказать рынок. Кого волнует то, что хакеры снова любят Apple? Да и вообще, насколько большой этот рынок хакеров?

И хотя он достаточно маленький, он очень важен. Всё, что делают хакеры, касаемо компьютеров, будут делать простые люди примерно лет через 10. Практически все технологии, от UNIX и до растровых мониторов для веба сначала получили популярность среди факультетов информатики и исследовательских лабораторий, а уже потом постепенно распространились по всему миру.

Я помню, как говорил своему отцу в 1986, что вышли новые компьютеры Sun, которые были серьезными UNIX машинами, но настолько маленькими и дешевыми, что он мог бы купить себе такой, вместо того, чтобы сидеть за терминалом VT100, подключенным к центральному Vax. Я предположил, что, возможно, ему следовало бы купить несколько акций этой компании. И теперь он жалеет, что тогда не послушал меня.

В 1994 мой друг Колинг, пытаясь сэкономить на звонках своей девушке в Тайвань, написал программу, которая конвертировала аналоговый звук в пакеты данных, которые можно было бы отправить по Интернету. Мы не были тогда уверены, правильно ли мы используем Интернет, который ещё был полу-правительственной сетью. То, что он тогда делал теперь называют VoIP и это громадный и быстро растущий бизнес.

Если вы хотите узнать, чем будут заниматься обычные люди через 10 лет, прогуляйтесь по факультету информатики в хорошем университете. Чтобы они не делали, это будете делать вы.

Что касается «платформ», то тут эта тенденция ещё более выражена, поскольку инновационные программы создают великие хакеры. И делают они это под теми компьютерами, которыми пользуются сами. Так программное обеспечение продает аппаратное. Большинство первых покупателей Apple II были людьми, которым нужен был VisiCalc. А почему Бриклин и Фрэнкстон написали VisiCalc для Apple II? Да просто потому что он им нравился. Они могли выбрать любую машину и превратить её в звезду.

Если вы хотите привлечь хакеров для написания программ, которые будут продавать ваше оборудование, вы должны сделать из него то, чем они будут пользоваться. И совсем недостаточно просто сделать это открытым. Оно должно быть открытым и хорошим.

Маки снова открытые и хорошие. Прошедшие годы привели нас ситуации, когда Apple популярна среди нижнего и верхнего сегментов рынка, но не среди среднего. Моя семидесятилетняя мама пользуется Маком. Мои друзья, доктора технических наук, тоже пользуются Маками. [2] Но рыночная доля Apple всё равно мала.

Я знаю, что эта ситуация временная.

Так что, папа, есть такая компания — Apple. Они делают новые компьютеры, которые также хорошо спроектированы, как и стерео-системы Bang & Olufsen и работают на лучшей Unix машине, которую ты можешь купить. Конечно, цена пока высока, но, думаю, много людей захотят их купить.

Примечания

[1] Эти ужасные стикеры очень похожи на навязчивую рекламу, популярную в поисковых системах до появления Google. Они говорят потребителю: вы не важны. Мы заботимся об Intel и Microsoft, а не о вас.

[2] Y Combinator (мы надеемся) посещают в основном хакеры. Пропорции ОС таковы: Windows 66,4%, Macintosh 18,8%, Linux 11,4% и FreeBSD 1,5%. Число Mac сильно отличается от того, что было бы пять лет назад.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Maker's Schedule, Manager's Schedule

Оригинал Перевод

Июль 2009

Программисты так не любят совещания в том числе потому, что у них совершенно особый график, отличающийся от графика других людей. Совещания требуют от них большего.

Есть два типа графика, которые я называю графиком менеджера и графиком творца. График менеджера – это для начальников. Оно воплощается в традиционных органайзерах, разрезающих день на часовые интервалы. Вы можете при необходимости выделить на какую-то задачу несколько часов, но по умолчанию вы определяете, что будете делать в каждый из этих часов.

Когда вы пользуетесь временем таким образом, встретиться с кем-то – это чисто технический вопрос. Найдите в графике свободное место, назначьте встречу, и все готово.

Большинство людей, обладающих властью, живут именно по такому графику. Это административный график. Но есть и другой способ использования времени, распространенный среди людей, которые что-то создают – например, программистов или писателей. Они обычно предпочитают использовать время, измеряя его блоками как минимум в полдня. Невозможно писать или программировать, укладываясь в отрезки по часу. За это время едва успеваешь разогнаться.

Когда вы живете в графике творца, совещания – это катастрофа. Одна встреча может отъесть у вас полдня, разбивая время на два кусочка, слишком мелких, чтобы что-то успеть. И еще вам нужно не забыть пойти на совещание. Это не проблема для тех, кто живет по менеджерскому графику. У них всегда что-то происходит в следующий час, вопрос только – что именно. Но когда совещание назначено для кого-то, кто живет по графику творца, ему нужно об этом подумать.

Для человека, живущего по графику творца, пойти на совещание – все равно что сделать исключение. Это значит не просто переключиться от одной задачи к другой. Это значит изменить режим, в котором вы работаете.

Иногда совещание может повлиять на весь день. Совещание обычно отнимает полдня, разбивая на части утро или послеобеденное время. Но в дополнение к этому иногда возникает эффект домино. Если я знаю, что мое утро будет поделено на части, я с меньшей вероятностью начну делать что-то масштабное с утра. Я знаю, что это выглядит излишней чувствительностью, но если вы творец, подумайте о своей ситуации. Разве вы не испытываете волнение при мысли, что у вас есть целый день на то, чтобы поработать, и никаких совещаний и встреч? И это значит, что когда этого не получается, ваше настроение портится. А масштабные проекты всегда требуют от вас работы на пределе возможностей. Небольшого падения духа достаточно, чтобы подорвать их.

Каждый из этих графиков, взятый сам по себе, вполне нормален. Проблемы начинаются, когда графики сталкиваются. Поскольку самые влиятельные люди живут в графике менеджера, они могут позволить себе заставить всех остальных существовать по этому графику. Но более умные руководители воздерживаются от этого, если знают, что некоторым из их сотрудников на работу нужны длинные блоки времени.

Наш случай – необычный. Почти все инвесторы и все венчурные инвесторы, которых я знаю, живут по расписанию менеджеров. Но Y Combinator работает по графику творца. Я не удивлюсь, если вскоре появится больше компаний, работающих так же. Я подозреваю, что предприниматели все больше будут сопротивляться своему превращению в менеджеров.

Как же нам удается работать с такой массой стартапов, действуя по графику творца? Мы опираемся на классический инструмент, симулирующий график менеджера внутри графика творца: офисный рабочий день. Несколько раз в неделю я выделяю значительный кусок времени, чтобы повстречаться с предпринимателями, которых мы финансируем. Это время выделяется в конце моего рабочего дня, и я написал специальную программу, с помощью которой все назначаемые встречи скапливаются к концу дня. И поэтому встречи никогда не отвлекают меня от других дел. Иногда это время офисных встреч затягивается, но оно никогда не отрывает меня от другой работы.

Когда мы работали над нашим собственным стартапом, еще в 1990-х, я изобрел еще один трюк, позволяющий делить день. Я программировал с ужина до примерно 3 часов утра каждый день, потому что вечером никто не отвлекал меня. Потом я спал до 11 часов утра, приходил в офис и до ужина работал над «бизнес-делами». Я никогда не рассматривал это в таком ключе, но по сути, каждый день у меня было два рабочих дня, один по расписанию менеджера, другой – по расписанию творца.

Когда вы действуете по графику менеджера, вы можете заниматься тем, чего не могли бы себе позволить в графике творца: проводить встречи без конкретного результата, просто чтобы познакомиться с кем-то. Если в вашем графике появилось пустое место, почему нет? Может быть, окажется, что вы поможете друг другу как-то иначе.

Деловые люди в Кремниевой долине (да и во всем мире) проводят такие встречи каждый день. Если вы живете по графику менеджера, то такие встречи, по сути, ничего вам не стоят. Они настолько распространены, что когда предлагают встретиться таким образом, используют особые слова – например, «пойти выпить кофе».

Однако если вы живете по графику творца, такие встречи обходятся вам исключительно дорого. И это нас в каком-то смысле ограничивает. Все предполагают, что мы, как и другие инвесторы, живем по графику менеджера. Так что они представляют нас кому-то, с кем нам, по их мнению, стоит встретиться, или отправляют нам письмо с предложением попить кофе. В этот момент перед нами встает выбор, и оба варианта не очень радуют: мы можем встретиться с человеком и потерять полдня, или же можем избежать встречи и, вероятно, обидеть человека.

До недавнего времени мы не понимали в полной мере, в чем проблема. Мы просто принимали за данность, что приходится или разрывать график, или обижать людей. Но теперь, когда я понял, что происходит, возможно, есть третий вариант: написать некий текст, объясняющий эти два графика. Может быть, со временем, если конфликт между графиком менеджера и графиком творца начнут понимать лучше, это станет менее серьезной проблемой.

Те из нас, кто живет по графику творца, склонны к компромиссам. Мы знаем, что какое-то количество совещаний нам все равно придется отсидеть. Все, о чем мы просим тех, кто живет по графику менеджера – чтобы они понимали цену этих совещаний.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Power of the Marginal

Оригинал

Июнь 2006

(Это эссе взято из докладов на Usenix 2006 и Railsconf 2006).

Пару лет назад мы с моим другом Тревором пошли посмотреть на гараж Apple. Когда мы стояли там, он сказал, что, будучи ребенком, выросшим в Саскачеване, он был поражен тем, с какой самоотдачей Джобс и Возняк должны были работать в гараже.

"Эти парни, должно быть, замерзали!".

Это одно из скрытых преимуществ Калифорнии: мягкий климат означает, что здесь много маржинального пространства. В холодных местах это пространство урезается. Здесь резче граница между внешним и внутренним, и только проекты, официально одобренные - организациями, или родителями, или женами, или, по крайней мере, самим собой - получают надлежащее внутреннее пространство. Это повышает энергию активации для новых идей. Вы не можете просто возиться. Вы должны обосновать.

Некоторые из самых известных компаний Кремниевой долины начинались в гаражах: Hewlett-Packard в 1938 году, Apple в 1976 году, Google в 1998 году. В случае с Apple история с гаражом - это немного городская легенда. Воз утверждает, что все, что они там делали, - это собирали компьютеры, а весь фактический дизайн Apple I и Apple II он делал в своей квартире или в своем кубе в HP. [1] Это было слишком маргинально даже для пиарщиков Apple.

По общепринятым стандартам Джобс и Возняк тоже были маргинальными людьми. Очевидно, что они были умны, но на бумаге они не могли выглядеть хорошо. В то время они были парой выпускников колледжа с примерно тремя годами обучения, да еще и хиппи. Их предыдущий деловой опыт заключался в изготовлении "синих коробок" для взлома телефонной системы - бизнес, который отличался тем, что был одновременно незаконным и убыточным.

Аутсайдеры

Сейчас стартап, работающий из гаража в Силиконовой долине, ощущает себя частью возвышенной традиции, как поэт в своей мансарде или художник, который не может позволить себе отапливать свою студию и поэтому вынужден носить берет в помещении. Но в 1976 году это не казалось таким уж крутым. Мир еще не осознал, что создание компьютерной компании относится к той же категории, что и работа писателя или художника. И долго не понимал. Только за последние пару лет резкое снижение стоимости аппаратного обеспечения позволило аутсайдерам конкурировать.

В 1976 году все, включая основателей, смотрели свысока на компанию, работающую из гаража. Одно из первых дел Джобса, когда у него появились деньги, - аренда офисного помещения. Он хотел, чтобы Apple выглядела как настоящая компания.

У них уже было то, чего мало у каких настоящих компаний: потрясающе хорошо спроектированный продукт. Можно подумать, что у них было больше уверенности. Но я разговаривал со многими основателями стартапов, и это всегда так. Они создали что-то, что изменит мир, а их беспокоит такая мелочь, как отсутствие нормальных визиток.

В этом и заключается парадокс, который я хочу исследовать: великие новые вещи часто приходят с окраин, а на людей, которые их открывают, все смотрят свысока, включая их самих.

Это старая идея, что новые вещи приходят с окраин. Я хочу изучить ее внутреннюю структуру. Почему великие идеи приходят с окраин? Какого рода идеи? И можем ли мы что-то сделать, чтобы стимулировать этот процесс?

Инсайдеры

Одна из причин, по которой так много хороших идей приходит из маржи, заключается в том, что их очень много. Аутсайдеров должно быть больше, чем инсайдеров, если инсайдер что-то значит. Если число аутсайдеров огромно, то всегда будет казаться, что от них исходит много идей, даже если их мало на душу населения. Но я думаю, что дело не только в этом. У инсайдера есть реальные недостатки, и в некоторых видах работы они могут перевешивать преимущества.

Представьте, например, что бы произошло, если бы правительство решило поручить кому-то написать официальный Великий американский роман. Сначала возникла бы огромная идеологическая перепалка по поводу того, кого выбрать. Большинство лучших писателей были бы исключены за оскорбление той или иной стороны. Оставшиеся умные писатели отказались бы от такой работы, оставив лишь несколько человек с амбициями не того сорта. Комитет выберет одного из них, находящегося на пике своей карьеры, то есть того, чьи лучшие работы уже позади, и передаст ему проект с многочисленными бесплатными советами о том, как книга должна позитивно показать силу и разнообразие американского народа, и т.д. и т.п.

Затем несчастный писатель садился за работу с огромным грузом ожиданий на плечах. Не желая провалить такое общественное поручение, он будет играть осторожно. Эта книга должна вызывать уважение, и способ добиться этого - сделать ее трагедией. Зрителей нужно завлекать, чтобы они смеялись, но если вы убиваете людей, они обязаны воспринимать вас всерьез. Как всем известно, Америка плюс трагедия равняется Гражданской войне, так что фильм должен быть именно об этом. Когда двенадцать лет спустя книга была наконец завершена, она представляла собой 900-страничный пастиш из существующих популярных романов - примерно "Унесенные ветром" плюс "Корни". Но ее объем и знаменитость сделают ее бестселлером на несколько месяцев, пока ее не переплюнет автобиография ведущего ток-шоу. По книге был бы снят фильм и после этого она была бы забыта, за исключением самых отвратительных рецензентов, среди которых она стала бы таким же ярлыком, как "Милли Ванилли" или "Поле битвы Земля".

Возможно, я немного увлекся этим примером. И все же, разве не так в каждом конкретном случае будет выглядеть подобный проект? Правительству лучше не лезть в бизнес романов, но в других областях, где у них есть естественная монополия, таких как захоронение ядерных отходов, авианосцы и смена режима, вы найдете множество проектов, изоморфных этому - и, более того, множество менее успешных.

Этот небольшой мысленный эксперимент позволяет выявить несколько недостатков инсайдерских проектов: подбор не тех людей, чрезмерный масштаб, неспособность рисковать, необходимость казаться серьезным, груз ожиданий, власть корыстных интересов, неразборчивая аудитория, и, возможно, самое опасное - тенденция превращения такой работы в обязанность, а не в удовольствие.

Тесты

Мир с аутсайдерами и инсайдерами подразумевает некий тест для их различения. И проблема большинства тестов для отбора элиты заключается в том, что пройти их можно двумя способами: быть хорошим в том, что они пытаются измерить, и быть хорошим во взломе самого теста.

Поэтому первый вопрос, который следует задать о той или иной области, - насколько честны ее тесты, потому что это говорит о том, что значит быть аутсайдером. Это подскажет вам, насколько стоит доверять своим инстинктам, когда вы не согласны с авторитетами, стоит ли идти по обычным каналам, чтобы стать таковым, и, возможно, стоит ли вообще работать в этой области.

Тесты меньше всего поддаются взлому, если существуют единые стандарты качества, а люди, проводящие тест, действительно заботятся о его целостности. Прием на докторские программы по естественным наукам, например, достаточно честен. Профессора берут в аспирантуру любого, кого примут, поэтому они стараются сделать хороший выбор, и у них есть достаточное количество данных. В то время как прием на бакалавриат кажется гораздо более взламываемым.

Один из способов определить, есть ли в какой-либо области единые стандарты, - это совпадение между ведущими специалистами-практиками и людьми, преподающими предмет в университетах. На одном конце шкалы находятся такие области, как математика и физика, где почти все преподаватели являются одними из лучших практиков. В середине - медицина, право, история, архитектура и компьютерные науки, где многие из них являются таковыми. В самом низу - бизнес, литература и изобразительное искусство, где почти нет совпадений между преподавателями и ведущими практиками. Именно с этого конца начинаются фразы типа "кто не умеет делать, тот учит".

Кстати, эта шкала может быть полезна при выборе того, что изучать в колледже. Когда я учился в колледже, правило гласило, что нужно изучать то, что тебе больше всего интересно. Но оглядываясь назад, можно сказать, что лучше изучать что-то умеренно интересное с тем, кто в этом хорош, чем что-то очень интересное с тем, кто в этом не разбирается. Часто можно услышать, как люди говорят, что в колледже не стоит изучать бизнес, но на самом деле это пример более общего правила: не учитесь чему-то у преподавателей, которые плохо в этом разбираются.

Насколько сильно вам следует беспокоиться о том, что вы аутсайдер, зависит от качества инсайдеров. Если вы математик-любитель и думаете, что решили известную открытую проблему, лучше вернитесь и проверьте. Когда я учился в аспирантуре, у моего друга на математическом факультете была работа отвечать людям, которые присылали доказательства последней теоремы Ферма и так далее, и не похоже, чтобы он рассматривал это как ценный источник советов - скорее как работу горячей линии для душевнобольных. В то время как если материал, который вы пишете, отличается от того, что интересует профессоров английского языка, это не обязательно проблема.

Антитесты

Там, где метод отбора элиты основательно коррумпирован, большинство хороших людей будут аутсайдерами. В искусстве, например, образ бедного, непонятого гения - это не просто один из возможных образов великого художника: это стандартный образ. Я, кстати, не утверждаю, что это правильно, но показательно, насколько хорошо этот образ прижился. Вы не смогли бы заставить такой рэп прилипнуть к математике или медицине". [2]

Если тест достаточно испорчен, он становится антитестом, отсеивая людей, которых он должен отбирать, заставляя их делать то, что могут делать только неправильные люди. Популярность в средней школе, похоже, является таким тестом. Во взрослом мире существует множество подобных тестов. Например, продвижение по иерархической лестнице в средней крупной компании требует внимания к политике, которого мало кому удается избежать. [3] Такой человек, как Билл Гейтс, может вырастить компанию под себя, но трудно представить, чтобы у него хватило терпения подняться по корпоративной лестнице в General Electric - или Microsoft, вообще-то.

Если задуматься, это довольно странно, потому что школы, в которых учатся "повелители мух", и бюрократические компании - это умолчания. Наверное, есть много людей, которые переходят из одной в другую и так и не понимают, что весь мир устроен иначе.

Я думаю, что это одна из причин, по которой крупные компании так часто оказываются застигнутыми врасплох стартапами. Люди в крупных компаниях не осознают, насколько они живут в среде, которая является одним большим непрерывным тестом на неправильные качества.

Если вы аутсайдер, ваши лучшие шансы победить инсайдеров, очевидно, в тех областях, где коррумпированные тесты отбирают отстойную элиту. Но есть одна загвоздка: если тесты коррумпированы, ваша победа не будет признана, по крайней мере, при вашей жизни. Вы можете считать, что вам это не нужно, но история показывает, что работать в областях с коррумпированными тестами опасно. Вы можете победить инсайдеров, но при этом сделать не такую хорошую работу в абсолютном масштабе, как в более честной сфере.

Например, стандарты в искусстве в первой половине восемнадцатого века были почти такими же коррумпированными, как и сегодня. Это была эпоха пушистых идеализированных портретов графинь с их лапчатыми собаками. Шарден решил пропустить все это и рисовать обычные вещи такими, какими он их видел. Сейчас он считается лучшим художником того периода - и все же не ровня Леонардо, Беллини или Мемлингу, у которых было дополнительное поощрение в виде честных стандартов.

Однако в коррумпированном конкурсе стоит участвовать, если за ним следует другой, не коррумпированный. Например, стоит соревноваться с компанией, которая может потратить больше, чем вы, на маркетинг, если только вы сможете дожить до следующего раунда, когда покупатели сравнят ваши реальные продукты. Точно так же не стоит отчаиваться от сравнительно коррумпированного теста при поступлении в колледж, потому что за ним сразу же следуют менее взламываемые тесты". [4]

Риск

Даже в сфере с честными тестами у аутсайдера все равно есть свои преимущества. Самое очевидное из них заключается в том, что аутсайдерам нечего терять. Они могут делать рискованные вещи, и если они потерпят неудачу, что с того? Мало кто даже заметит.

Выдающиеся люди, с другой стороны, отягощены своей известностью. Выдающееся положение подобно костюму: оно производит впечатление не на тех людей и сковывает его обладателя.

Аутсайдеры должны осознать, какое преимущество они имеют здесь. Способность идти на риск имеет огромную ценность. Все слишком высоко ценят безопасность, как малоизвестные, так и выдающиеся. Никто не хочет выглядеть дураком. Но уметь это делать очень полезно. Если большинство ваших идей не глупы, вы, вероятно, слишком консервативны. Вы не выносите проблему за скобки.

Лорд Актон сказал, что мы должны оценивать талант в его лучшем проявлении, а характер - в худшем. Например, если вы написали одну великую книгу и десять плохих, вы все равно считаетесь великим писателем - или, по крайней мере, лучшим писателем, чем тот, кто написал одиннадцать просто хороших. В то время как если вы большую часть времени являетесь тихим, законопослушным гражданином, но время от времени режете кого-нибудь и закапываете на заднем дворе, то вы - плохой парень.

Почти все совершают ошибку, рассматривая идеи как признаки характера, а не таланта - как будто глупая идея делает тебя глупым. Огромное количество традиций советует нам играть осторожно. "Даже глупец считается мудрым, если он молчит", - говорится в Ветхом Завете (Притчи 17:28).

Может быть, это и неплохой совет для кучки козопасов в Палестине бронзового века. Там консерватизм был бы в порядке вещей. Но времена изменились. Возможно, в политических вопросах все еще разумно придерживаться Ветхого Завета, но в материальном плане в мире стало гораздо больше государств. Традиция не является руководством к действию не только потому, что все меняется быстрее, но и потому, что пространство возможностей очень велико. Чем сложнее становится мир, тем ценнее желание выглядеть дураком.

Делегирование

И все же, чем более успешными становятся люди, тем больше тепла они получают, если облажаются - или даже кажутся облажавшимися. В этом отношении, как и во многих других, выдающиеся люди являются пленниками своего собственного успеха. Поэтому лучший способ понять преимущества быть аутсайдером - это посмотреть на недостатки быть инсайдером.

Если спросить выдающихся людей, что не так в их жизни, первое, на что они пожалуются, - это нехватка времени. Мой друг в Google занимает довольно высокий пост в компании и начал работать на них задолго до того, как они вышли на биржу. Другими словами, сейчас он достаточно богат, чтобы не работать. Я спросил его, может ли он по-прежнему терпеть раздражение от того, что у него есть работа, теперь, когда она ему не нужна. И он ответил, что на самом деле никаких раздражений нет, за исключением того - и на него посмотрели с тоской, когда он это сказал, - что он получает так много электронной почты.

Выдающимся людям кажется, что все хотят откусить от них кусочек. Эта проблема настолько распространена, что люди, притворяющиеся выдающимися, делают это, притворяясь перегруженными.

Жизнь выдающихся людей становится расписанной, а это не способствует мышлению. Одно из больших преимуществ быть аутсайдером - это длинные, непрерывные блоки времени. Вот что я помню об аспирантуре: очевидно бесконечные запасы времени, которые я тратил на беспокойство о своей диссертации, но не на ее написание. Неизвестность подобна здоровой пище - неприятно, возможно, но полезно. В то время как слава похожа на алкоголь, образующийся в результате брожения. Когда он достигает определенной концентрации, он убивает дрожжи, которые его произвели.

Выдающиеся люди обычно реагируют на нехватку времени, превращаясь в менеджеров. У них нет времени на работу. Они окружены младшими, которым они должны помогать или руководить. Очевидное решение - поручить младшим выполнять работу. Некоторые хорошие вещи получаются именно так, но есть проблемы, для которых это решение не очень подходит: такие, где нужно держать все в одной голове.

Например, недавно выяснилось, что знаменитый художник по стеклу Дейл Чихули уже 27 лет не выдувает стекло. За него это делают ассистенты. Но одним из самых ценных источников идей в изобразительном искусстве является сопротивление среды. Вот почему картины маслом так отличаются от акварели. В принципе, вы можете сделать любой знак любым средством; на практике средство управляет вами. И если вы больше не делаете работу сами, вы перестаете учиться на этом.

Поэтому, если вы хотите превзойти тех, кто достаточно выдающийся, чтобы делегировать полномочия, один из способов сделать это - воспользоваться преимуществами прямого контакта с медиумом. В искусстве это очевидно: выдувайте сами стекло, монтируйте сами фильмы, ставьте сами пьесы. И в процессе обращайте пристальное внимание на случайности и на новые идеи, возникающие на лету. Этот прием можно распространить на любую работу: если вы аутсайдер, не руководствуйтесь планами. Часто планирование - это просто слабость, навязанная тем, кто делегирует полномочия.

Существует ли общее правило для поиска проблем, которые лучше всего решаются в одной голове? Ну, вы можете создать их, взяв любой проект, который обычно выполняется несколькими людьми, и попытавшись сделать все это самостоятельно. Работа Возняка - классический пример: он сделал все сам, и аппаратное, и программное обеспечение, и результат оказался чудесным. Он утверждает, что в Apple II никогда не было найдено ни одной ошибки, ни в аппаратном, ни в программном обеспечении.

Еще один способ найти хорошие проблемы для решения в одной голове - сосредоточиться на бороздках в шоколадной плитке - местах, где распределяются задачи, когда они разделены между несколькими людьми. Если вы хотите победить делегирование, сосредоточьтесь на вертикальном срезе: например, будьте одновременно писателем и редактором, или проектируйте здания и стройте их.

Особенно хорошо проложить канавку между инструментами и созданными с их помощью вещами. Например, языки программирования и приложения обычно пишутся разными людьми, и это является причиной многих худших недостатков языков программирования. Я думаю, что каждый язык должен разрабатываться одновременно с большим приложением, написанным на нем, как C был с Unix.

Техники борьбы с делегированием хорошо применимы в бизнесе, потому что делегирование является там эндемическим явлением. Вместо того чтобы избегать его как недостатка дряхлости, многие компании принимают его как признак зрелости. В крупных компаниях программное обеспечение часто разрабатывается, внедряется и продается тремя отдельными типами людей. В стартапах один человек может выполнять все три задачи. И хотя это кажется стрессом, это одна из причин победы стартапов. Потребности клиентов и способы их удовлетворения находятся в одной голове.

Фокус

Сам навык инсайдеров может быть слабостью. Если кто-то в чем-то хорош, он стремится посвятить этому все свое время. На самом деле такая сосредоточенность очень ценна. Большая часть мастерства экспертов заключается в умении игнорировать ложные следы. Но у сосредоточенности есть и недостатки: вы не учитесь в других областях, и когда появляется новый подход, вы можете заметить его последним.

Для аутсайдеров это означает два пути к победе. Первый - работать над разными вещами. Поскольку вы не можете извлечь столько пользы (пока) из узкого фокуса, вы можете закинуть более широкую сеть и извлечь все возможное из сходства между областями. Точно так же, как вы можете конкурировать с делегированием, работая над более крупными вертикальными срезами, вы можете конкурировать со специализацией, работая над более крупными горизонтальными срезами - например, одновременно писать и иллюстрировать свою книгу.

Второй способ конкурировать с фокусом - увидеть то, что фокус упускает из виду. В частности, новые вещи. Так что если вы еще ничего не умеете, подумайте о том, чтобы заняться чем-то настолько новым, что никто еще не умеет. Это еще не будет иметь престижа, если никто в этом не разбирается, но у вас будет все для себя.

Потенциал новой техники обычно недооценивается именно потому, что никто еще не исследовал ее возможности. До того, как Дюрер попробовал делать гравюры, никто не воспринимал их всерьез. Гравюра предназначалась для создания маленьких набожных изображений - по сути, бейсбольных карточек святых пятнадцатого века. Попытка создавать шедевры в этой среде, должно быть, казалась современникам Дюрера тем же, чем, скажем, сегодня для обычного человека может показаться создание шедевров в комиксах.

В компьютерном мире мы получаем не новые средства, а новые платформы: миникомпьютер, микропроцессор, веб-приложение. Сначала они всегда отвергаются как непригодные для реальной работы. Но кто-то все равно решает попробовать, и оказывается, что можно сделать больше, чем все ожидали. Так что в будущем, когда вы услышите, как люди говорят о новой платформе: да, она популярна и дешева, но пока не готова для реальной работы, прыгайте на нее.

Помимо того, что инсайдерам удобнее работать на устоявшихся линиях, они обычно заинтересованы в их сохранении. Профессор, который сделал себе репутацию, открыв какую-то новую идею, вряд ли станет тем, кто откроет ей замену. Это особенно верно в отношении компаний, у которых есть не только навыки и гордость, привязывающие их к статус-кво, но и деньги. Ахиллесовой пятой успешных компаний является их неспособность к каннибализму. Многие инновации заключаются в замене чего-либо более дешевой альтернативой, и компании просто не хотят видеть путь, непосредственным следствием которого является сокращение существующего источника дохода.

Поэтому если вы аутсайдер, вам следует активно искать противоречивые проекты. Вместо того чтобы работать над вещами, которые выдающиеся люди сделали престижными, работайте над вещами, которые могут украсть этот престиж.

По-настоящему сочные новые подходы - это не те, которые инсайдеры отвергают как невозможные, а те, которые они игнорируют как недостойные. Например, после того как Возняк разработал Apple II, он предложил его сначала своему работодателю, компании HP. Они отказались. Одной из причин было то, что в целях экономии он разработал Apple II для использования телевизора в качестве монитора, а в HP посчитали, что не смогут произвести ничего столь непристойного.

Меньше

Возняк использовал телевизор в качестве монитора по той простой причине, что он не мог позволить себе монитор. Аутсайдеры не просто свободны, а вынуждены создавать дешевые и легкие вещи. И то и другое - хорошая ставка для роста: дешевые вещи быстрее распространяются, а легкие быстрее развиваются.

Выдающиеся люди, с другой стороны, почти вынуждены работать в больших масштабах. Вместо садовых домиков они должны проектировать огромные художественные музеи. Одна из причин, по которой они работают над большими вещами, заключается в том, что они могут: как и наш гипотетический романист, они польщены такими возможностями. Они также знают, что большие проекты своей масштабностью произведут впечатление на аудиторию. Садовый сарай, каким бы прекрасным он ни был, будет легко проигнорировать; некоторые могут даже посмеяться над ним. А вот над гигантским музеем, как бы сильно он вам ни нравился, не посмеются. И, наконец, есть все те люди, на которых работают выдающиеся личности; им приходится выбирать проекты, которые могут занять их всех.

Аутсайдеры свободны от всего этого. Они могут работать над малыми вещами, а в малых вещах есть что-то очень приятное. Маленькие вещи могут быть совершенными, в то время как с большими всегда что-то не так. Но в маленьких вещах есть магия, которая выходит за рамки рациональных объяснений. Все дети знают это. В маленьких вещах больше индивидуальности.

К тому же, делать их веселее. Ты можешь делать то, что хочешь; тебе не нужно угождать комитетам. И, возможно, самое важное - маленькие вещи можно делать быстро. Перспектива увидеть готовый проект витает в воздухе, как запах готовящегося ужина. Если вы будете работать быстро, возможно, вы сможете закончить его уже сегодня.

Работа над небольшими вещами - это также хороший способ учиться. Самые важные виды обучения происходят по одному проекту за раз. ("В следующий раз я не буду...") Чем быстрее вы будете работать над проектами, тем быстрее вы будете развиваться.

Простые материалы обладают таким очарованием, как малый масштаб. И, кроме того, это вызов - обходиться меньшим. Каждый дизайнер навостряет уши при упоминании этой игры, потому что в ней нельзя проиграть. Как в игре JV против varsity, если вы даже сыграете вничью, вы выиграете. Поэтому, как ни парадоксально, есть случаи, когда меньшее количество ресурсов дает лучшие результаты, потому что удовольствие дизайнеров от собственной изобретательности с лихвой компенсирует это". [5]

Поэтому, если вы аутсайдер, воспользуйтесь своей способностью делать маленькие и недорогие вещи. Культивируйте в себе удовольствие и простоту такой работы; однажды вам будет этого не хватать.

Ответственность

Когда вы станете старым и выдающимся, чего вам будет не хватать в молодости и безвестности? Больше всего люди скучают по отсутствию ответственности.

Ответственность - это профессиональная болезнь выдающихся людей. В принципе, ее можно избежать, так же как в принципе можно не толстеть с возрастом, но мало кто это делает. Иногда я подозреваю, что ответственность - это ловушка и что самым добродетельным путем было бы уклониться от нее, но, несмотря на это, она, безусловно, сдерживает.

Когда вы аутсайдер, вы, конечно, тоже ограничены. Например, у вас нет денег. Но это сдерживает вас по-разному. Как ответственность сдерживает вас? Хуже всего то, что она позволяет не концентрироваться на реальной работе. Как самые опасные формы прокрастинации - это те, которые кажутся работой, так и опасность ответственности заключается не только в том, что она может поглотить целый день, но и в том, что она может сделать это, не вызывая тех тревог, которые вы бы вызвали, если бы провели целый день, сидя на скамейке в парке.

Большая часть боли от того, что ты аутсайдер, - это осознание собственной прокрастинации. Но на самом деле это хорошо. По крайней мере, вы находитесь достаточно близко к работе, чтобы ее запах вызывал у вас чувство голода.

Как аутсайдер, вы находитесь всего в одном шаге от того, чтобы довести дело до конца. Огромный шаг, конечно, и тот, который большинство людей никогда не делают, но только один шаг. Если вы сможете собрать энергию, чтобы начать, вы сможете работать над проектами с такой интенсивностью (в обоих смыслах), с которой мало кто из инсайдеров может сравниться. Для инсайдеров работа превращается в обязанность, обремененную ответственностью и ожиданиями. Она никогда не бывает такой чистой, как в молодости.

Работа как прогулка для собаки, а не для вола, привязанного к плугу. Вот чего им не хватает.

Аудитория

Многие аутсайдеры совершают ошибку, делая все наоборот: они настолько восхищаются выдающимися людьми, что копируют даже их недостатки. Копирование - это хороший способ учиться, но копировать нужно правильные вещи. Когда я учился в колледже, я подражал напыщенной дикции знаменитых профессоров. Но это было не то, что делало их выдающимися - это был скорее недостаток, до которого они опустились. Подражать им было все равно что притворяться, что у тебя подагра, чтобы казаться богатым.

Половина отличительных качеств выдающихся людей на самом деле являются недостатками. Имитировать их - это не только пустая трата времени, но вы будете выглядеть дураком перед своими моделями, которые зачастую прекрасно об этом знают.

Каковы же подлинные преимущества инсайдера? Самое большое - это аудитория. Посторонним часто кажется, что главное преимущество инсайдеров заключается в деньгах - в том, что у них есть ресурсы, чтобы делать то, что они хотят. Но и люди, унаследовавшие деньги, не так уж сильно помогают, как аудитория. Для морального духа полезно знать, что люди хотят видеть то, что ты делаешь; это заставляет тебя работать.

Если я прав в том, что определяющим преимуществом инсайдеров является аудитория, то мы живем в прекрасные времена, потому что только за последние десять лет Интернет сделал аудиторию намного более жидкой. Аутсайдерам больше не нужно довольствоваться прокси-аудиторией из нескольких умных друзей. Теперь, благодаря Интернету, они могут начать выращивать себе настоящую аудиторию. Это отличная новость для маргиналов, которые сохраняют преимущества аутсайдеров, но при этом все чаще имеют возможность отбирать то, что до недавнего времени было прерогативой элиты.

Хотя Интернет существует уже более десяти лет, я думаю, что мы только начинаем видеть его демократизирующий эффект. Аутсайдеры все еще учатся красть аудиторию. Но что еще более важно, аудитория все еще учится, как ее можно украсть - она только начинает понимать, насколько глубже блоггеры могут копать, чем журналисты, насколько интереснее может быть демократический новостной сайт, чем первая страница, контролируемая редакторами, и насколько смешнее может быть кучка детей с веб-камерами, чем ситкомы массового производства.

Крупные медиакомпании не должны беспокоиться о том, что люди будут размещать их материалы, защищенные авторским правом, на YouTube. Они должны беспокоиться о том, что люди будут размещать на YouTube свои собственные материалы, и аудитория будет смотреть их вместо этого.

Хакинг

Если бы мне нужно было сжать силу маргинала в одно предложение, то оно звучало бы так: просто попробуйте взломать что-нибудь вместе. Эта фраза тянет за собой большинство нитей, которые я здесь упоминал. Взломать что-то вместе - значит решить, что делать в процессе работы, а не как подчиненный, исполняющий замысел своего начальника. Это подразумевает, что результат не будет красивым, потому что он будет сделан на скорую руку из несоответствующих материалов. Он может получиться, но это будет не та вещь, на которой выдающийся человек захочет поставить свое имя. Что-то собранное вместе означает что-то, что едва решает проблему, или, может быть, вообще не решает проблему, а решает другую, которую вы обнаружили по пути. Но это нормально, потому что главная ценность этой первоначальной версии - не сама вещь, а то, к чему она ведет. Инсайдеры, которые не решаются пройти по грязи в красивой одежде, никогда не доберутся до твердой земли на другой стороне.

Слово "попробовать" - особенно ценный компонент. Здесь я не согласен с Йодой, который сказал, что попытки не существует. Попытка есть. Это подразумевает, что нет наказания в случае неудачи. Вами движет любопытство, а не долг. Это означает, что ветер проволочек будет в вашу пользу: вместо того, чтобы избегать этой работы, вы будете делать ее как способ избежать другой работы. И когда вы ее делаете, у вас будет лучшее настроение. Чем больше работа зависит от воображения, тем больше это имеет значение, потому что у большинства людей больше идей, когда они счастливы.

Если бы я мог вернуться назад и переделать свои двадцатые годы, я бы больше занимался именно этим: просто пробовал собирать что-то вместе. Как и многие люди в этом возрасте, я проводил много времени, размышляя о том, что мне делать. Я также потратил некоторое время на попытки собрать что-то. Мне следовало тратить меньше времени на переживания и больше на строительство. Если вы не знаете, что делать, сделайте что-нибудь.

Рэймонд Чандлер советовал писателям триллеров: "Если сомневаетесь, пусть человек войдет в дверь с пистолетом в руке". Он следовал этому совету. Судя по его книгам, он часто сомневался. Но хотя результат иногда бывает пошлым, он никогда не бывает скучным. В жизни, как и в книгах, действие недооценивается.

К счастью, количество вещей, которые можно просто собрать, постоянно растет. Люди пятьдесят лет назад были бы поражены тем, что можно, например, просто взломать фильм. Теперь вы можете даже собрать дистрибутив. Просто создайте материал и разместите его в Интернете.

Неуместный

Если вы действительно хотите сорвать большой куш, то вам следует сосредоточиться на окраинах: территориях, которые только недавно были захвачены инсайдерами. Именно там вы найдете самые сочные проекты, которые еще не реализованы, либо потому, что они казались слишком рискованными, либо просто потому, что инсайдеров было слишком мало, чтобы изучить все.

Вот почему в последнее время я трачу большую часть своего времени на написание эссе. Раньше написание эссе ограничивалось теми, кто мог их опубликовать. В принципе, вы могли написать их и просто показать друзьям; на практике это не срабатывало. [6] Эссеисту необходимо сопротивление аудитории, так же как граверу необходимо сопротивление пластины.

Еще несколько лет назад написание эссе было исключительно инсайдерской игрой. Экспертам в своей области разрешалось публиковать эссе о своей сфере, а к написанию эссе на общие темы допускалось около восьми человек, которые ходили на правильные вечеринки в Нью-Йорке. Теперь реконкиста захватила эту территорию и, что неудивительно, нашла ее мало возделанной. Так много эссе еще не написано. Они, как правило, более озорные; инсайдеры практически исчерпали темы материнства и яблочного пирога.

Это приводит меня к последнему предложению: методика определения того, когда вы на правильном пути. Вы на правильном пути, если люди жалуются, что вы неквалифицированны или сделали что-то неподобающее. Если люди жалуются, это значит, что вы что-то делаете, а не сидите сложа руки, что является первым шагом. И если они доводят себя до таких пустых форм жалоб, значит, вы, вероятно, сделали что-то хорошее.

Если вы что-то делаете, а люди жалуются, что это не работает, это проблема. Но если самое худшее, чем они могут вас задеть, - это ваш собственный статус аутсайдера, это означает, что во всех остальных отношениях вы преуспели. Указывать на то, что кто-то не имеет квалификации, так же отчаянно, как и прибегать к расовым оскорблениям. Это просто законный способ сказать: нам здесь не нравятся такие, как вы.

Но лучше всего, когда люди называют то, что вы делаете, неуместным. Я слышал это слово всю свою жизнь и только недавно понял, что на самом деле это звук самонаводящегося маяка. "Неуместный" - это нулевая критика. Это просто форма прилагательного "мне это не нравится".

Так что это, я думаю, должно быть высшей целью маргиналов. Быть неуместным. Когда вы слышите, как люди говорят это, вы - золото. А они, кстати, попались.

Примечания

[1] Факты о ранней истории Apple взяты из интервью со Стивом Возняком в книге Джессики Ливингстон "Основатели за работой".

[2] Как обычно, популярный образ отстает от реальности на несколько десятилетий. Теперь непонятый художник - это не курящий пьяница, который изливает свою душу на больших, грязных полотнах, которые обыватели видят и говорят: "Это не искусство", потому что это ничего не изображает. Теперь обывателей научили, что все, что висит на стене, является искусством. Теперь непонятый художник - это пьющий кофе веганский карикатурист, чьи работы они видят и говорят "это не искусство", потому что они похожи на то, что они видели в воскресной газете.

[3] На самом деле это вполне подходит в качестве определения политики: то, что определяет ранг в отсутствие объективных тестов.

[4] В старших классах вам внушают, что все ваше будущее зависит от того, куда вы пойдете в колледж, но оказывается, что это даст вам всего пару лет. К двадцати годам люди, на которых стоит произвести впечатление, уже оценивают вас больше по тому, что вы сделали, чем по тому, где вы учились.

[5] Менеджеры, предположительно, задаются вопросом: "Как я могу сделать так, чтобы это чудо произошло? Как я могу заставить людей, работающих на меня, делать больше при меньших затратах? К сожалению, ограничения, вероятно, придется накладывать на себя. Если от вас ожидают, что вы будете делать больше при меньших затратах, значит, вы голодаете, а не питаетесь добродетельно".

[6] Без перспективы публикации большинство людей ближе всего подходят к написанию эссе - пишут в дневнике. Я обнаружил, что никогда не вникаю в темы так глубоко, как в настоящих эссе. Как следует из названия, вы не возвращаетесь и не переписываете дневниковые записи снова и снова в течение двух недель.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Can You Buy a Silicon Valley? Maybe.

Оригинал Перевод

Февраль 2009

Многие города, глядя на Кремниевую долину, задаются вопросом: «Как нам создать что-нибудь похожее у себя?» Естественный способ это сделать — основать первоклассный университет в том месте, где захотели бы жить богачи. Так случилось с Кремниевой долиной. Но можно ли ускорить этот процесс, финансируя стартапы?

Возможно. Давайте подумаем, что для этого потребуется.

Первое, что нужно понять, — поддержка стартапов отличается от проблемы поддержки стартапов в конкретном городе. Последнее гораздо дороже.

Люди иногда думают, что могут исправить ситуацию со стартапами в своём городе путём основания своего Y Combinator'a, но на деле это будет иметь эффект, близкий к нулю. Я знаю, потому что он имел почти нулевой эффект в Бостоне, где мы находились около полугода. Мы спонсировали людей со всей страны (на самом деле, мира), и после этого они шли туда, где могли бы получить еще больше финансовой поддержки, проще говоря, в Кремниевую долину.

Первоначальное спонсирование — это не региональный бизнес, потому что на этой стадии стартапы мобильны. Это просто несколько человек с ноутбуками. [1]

Если хотите поддержать стартапы в определенном городе, вы должны спонсировать проекты, которые не покинут город. Есть два пути решения: иметь законы, которые запретят им уезжать, либо спонсировать до тех пор, пока они не осядут полноценно. Первый подход ошибочен, это просто фильтр для плохих стартапов. Если ваши правила навязывают разработчикам то, чего они делать не хотят, то только отчаянный согласится на ваши деньги.

Хорошие стартапы уедут в города с лучшим финансированием. Они не согласятся остаться при последующей необходимости инвестиций. Единственный способ оставить их — это дать достаточно денег, чтобы им не пришлось переезжать.

___

Сколько для этого нужно? Если вы хотите, чтобы стартапы не покидали ваш город, вам придётся дать им достаточно, чтобы они не искушались предложением венчурных капиталистов Кремниевой долины, которое потребовало бы переезда. Стартап может отказаться от такого предложения, если он вырос до стадии, когда он (а) укоренился в вашем городе и/или (б) настолько успешен, что венчурные капиталисты инвестировали бы их, даже если стартап не переедет.

Сколько будет стоить вырастить стартап до такой стадии? Как минимум, несколько сотен тысяч долларов. Кажется, Wufoo укрепились в Тампе за $118k, но это крайний случай. В среднем, потребовалось бы не менее полумиллиона.

Итак, если идея вырастить местную кремниевую долину, давая стартапам по 15-20 тысяч долларов каждому, как Y Combinator, кажется слишком хорошей, чтобы быть правдой, то это потому, что так и есть. Чтобы заставить их оставаться неподалёку, вам придётся дать им в 20 раз больше, не менее того.

Однако даже это интересная перспектива. Предположим для верности, что это стоило бы миллион долларов на стартап. Если вы смогли бы удержать стартапы в вашем городе за миллион на каждый, тогда за миллиард долларов вы бы могли собрать тысячу стартапов. Это, наверное, не вывело бы вас вперёд самой Кремниевой долины, но у вас могло бы быть второе место.

По цене футбольного стадиона, любой город с приличным уровнем жизни мог бы превратиться в один из крупнейших центров стартапов в мире.

Более того, это не заняло бы много времени. Возможно, вам удалось бы сделать это за пять лет. За срок полномочий мэра. И со временем было бы проще, потому что чем больше стартапов в городе, тем меньше нужно для привлечения новых. Когда у вас в городе была бы тысяча стартапов, венчурные капиталисты не старались бы изо всех сил переманить их в Кремниевую долину; вместо этого они бы открыли местные офисы. Тогда вы были бы в хорошей форме. Вы бы начали самоподдерживающуюся цепную реакцию, вроде той, что движет Кремниевой долиной.

Но тут появляются трудности. Вы должны отбирать стартапы. А как вы будете это делать? Умение выбирать стартапы — это редкий и ценный навык, и нанять людей, обладающих им, не так легко. И навык этот настолько сложно оценить, что даже если администрация захочет их нанять, они выберут не тех кого нужно.

Например, город даст деньги венчурным капиталистам, чтобы те организовали местный филиал. Но только плохие специалисты согласятся на это. Такие не будут казаться плохими администрации города. Они будут казаться впечатляющими. Но они будут хороши во всем кроме отбора стартапов. Это их главная проблема. Все венчурные капиталисты выглядят результативными для ограниченного числа партнеров. Различие между плохими и хорошими специалистами проявляется в другой половине их работы: выборе стартапов и советах им. [2]

На самом деле вам нужна группа инвесторов-ангелов — людей, которые вкладывают деньги, заработанные на своих стартапах. Но, к сожалению, тут возникает проблема яйца и курицы. Если ваш город не является платформой для стартапов, то там нет людей разбогатевших на стартапах. И я не вижу способов привлечь таких людей из других городов. Нет такой особой причины, по которой бы они решили переехать.

Впрочем, городская администрация может выбрать стартапы "используя" данные неместных инвесторов. Будет довольно просто составить список наиболее успешных ангелов и найти стартапы в которые они бы хотели вложить свои деньги. Если город предложит таким проектам по миллиону долларов при условии переезда, многие находящиеся на ранних стадиях работы могут согласиться.

План звучит довольно абсурдно, но возможно это самый эффективный способ для отбора хороших статапов.

Конечно разработчикам стартапов будет неприятно покидать своих первоначальных инвесторов. Но с другой стороны, дополнительный миллион долларов будет им куда полезнее.

___

Выживут ли переехавшие стартапы? Вполне возможно. Единственный способ узнать это - попробовать. Это будет довольно дешевым экспериментом, как "расходы на гражданское население". Возьмите 30 стартапов которые недавно проинвестировали известные ангелы, дайте каждому по миллиону долларов если те согласятся переехать, и через год посмотрите на результат. Если они будут успешно развиваться, вы можете попытаться пригласить еще больше разработчиков стартапов.

Не усердствуйте с юридическими условиями договора по которым они будут иметь возможность вас покинуть. Заключите что-то вроде джентльменского соглашения.

Не пытайтесь удешевить этот процесс и выбрать только 10 стартапов для экспреимента. Если сделать это с малым количеством проектов то это будет гарантировать провал. Стартапы должны быть в среде других стартапов. 30 будет достаточно чтобы создать что-то вроде сообщества.

Не пытайтесь заставить их работать в отремонтированном складе который вы называете "инкубатором". Реальные стартапы предпочитают свое собственное рабочее пространство.

На деле, не налагайте никак ограничений на стартапы вообще. Стартаперы по сути хакеры, а они руководствуются больше соглашениями чем правилами. Если они рукопожатием заключили с вами сделку, они ее выполнят. Но покажите им замок и их первая мысль будет - как его взломать.

Интересно, 30-стартапный эксперимент может устроить достаточно богатый житель. И какое же давление он может оказать на город, если все получится.[4]

___

Должен ли город брать акции в обмен на деньги? В принцепе, они имеют на это право, но как они определят стоимость акции стартапов? Не получится просто установить всем одинаковую стоимость: для некоторых она будет слишком низкой (и они бы от вас отказались), а для других — слишком высокой (и ухудшило бы их работу впоследствии). А так как мы предполагаем, что мы не можем выбирать стартапы, мы также предполагаем, что не можем их оценивать, потому что это практически одно и то же.

Ещё одна причина не брать акции в стартапах — стартапы часто ввязываются в сомнительные дела. Как и сформировавшиеся компании, но последних не винят за это. Если кто-то убивает кого-то после встречи на Facebook, пресса будет писать об этом событии, как о связанном с Facebook. Если кто-то кого-то убивает после встречи в супермаркете, пресса будет писать про убийство. В общем, поймите, если вы инвестируете стартапы, они могут создать что-нибудь, что будет использоваться для порнографии или для файлообмена или для выражения немодных мнений. Вам, наверное, стоило бы спонсировать такой проект вместе с вашими политическими противниками, так чтобы они не могли использовать то, что делают стартапы, как клюшку, которой можно вас побить.

Хотя было бы слишком политически сдержанно просто дать денги стартапам. Так что лучший план — превратить их в конвертируемый кредит, но который не был бы возвращён кроме как в крупной сделке — например, за 20 миллионов долларов.

___

Насколько успешной окажется данная схема зависит от конкретного города. Есть города, например Портлэнд, который легко будет сделать долиной стартапов, и другие, как Детроит, где это будет задачей запредельной сложности. Так что будьте честны перед собой, насколько реально это для вашего города, перед тем как пытаться.

Легче всего оценить так, насколько близки условия к жизни в Сан-Франциско. У вас хороший климат? Люди живут в центре или преимущественно по окраинам? Город свободный и терпимый, или скорее отражающий традиционные ценности? Есть ли хорошие университеты? Есть ли соседи к которым можно сходить? Даже гики будут чувствовать себя как дома? Если ответ на все вопросы положительный, то вы не только сможете провернуть такой план, но и потратить сможете даже меньше миллиона на каждый стартап.

Я понимаю что шанс того что какой-нибудь город попытается провернуть такое предприятие очень мал. Я просто хотел объяснить насколько трудным это окажется, если кто-то попытается. Насколько будет трудным основать Кремниеву долину? Поражает мысль что этого могут добиться очень многие города. Хотя все деньги они потратят на постройку стадиона, теперь их хотя бы спросят: почему вы решили так, вместо того чтобы стать серьезным подспорьем Кремниевой Долине?

Примечания

[1] Вот что обнаруживают люди, открывающие предположительно местную фирму: (а) их кандидаты приезжают отовсюду, не только с окрестностей, и (б) местные стартапы также нанимаются к другим начинающим фирмам. В конце концов, кандидаты распределятся по качеству, а не по местоположению.

[2] Что интересно, плохие венчурные капиталисты терпят неудачу, выбрав стартап, управляемый людьми, похожими на них самих — хорошими демонстраторами, но пустыми. Тот самый случай, когда фальшивка фальшивкой погоняет. И пока все участники внушают доверие, партнёры, инвестирующие в такой капитал, не будут в курсе дел, пока не оценят итоги.

[3] Подозреваю, ни даже тогда, когда вы станете налоговой гаванью. Это привлекло бы некоторых богачей, но не таких, которые бы стали хорошими ангелами-инвесторами в стартапах.

[4] Спасибо Майклу Кинану за то, что обратил на это внимание.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Mean People Fail

Оригинал

Ноябрь 2014

Недавно меня поразило, как мало среди самых успешных людей, которых я знаю, злобных. Есть исключения, но их очень мало.

Подлость - это не редкость. На самом деле, интернет показал нам, насколько подлыми могут быть люди. Несколько десятилетий назад только известные люди и профессиональные писатели могли публиковать свое мнение. Теперь это могут делать все, и мы все видим длинный хвост подлости, который раньше был скрыт.

И все же, хотя среди людей явно много подлых, среди самых успешных людей, которых я знаю, их почти нет. Что же здесь происходит? Неужели подлость и успех находятся в обратной зависимости?

Отчасти, конечно, дело в предвзятости отбора. Я знаю только людей, работающих в определенных областях: основателей стартапов, программистов, профессоров. Я готов поверить, что успешные люди в других сферах тоже бывают злыми. Возможно, успешные менеджеры хедж-фондов - подлые люди; я не знаю достаточно, чтобы сказать. Кажется вполне вероятным, что большинство успешных наркобаронов - подлые люди. Но есть, по крайней мере, большие куски мира, где не правят подлые люди, и эта территория, похоже, растет.

Моя жена и соучредитель Y Combinator Джессика - одна из тех редких людей, которые обладают рентгеновским зрением на характер. Быть женатым на ней - все равно что стоять рядом со сканером багажа в аэропорту. Она пришла в мир стартапов из инвестиционного банкинга, и ее всегда поражало, как постоянно успешные основатели стартапов оказываются хорошими людьми, и как постоянно плохие люди проваливаются в качестве основателей стартапов.

Почему? Я думаю, есть несколько причин. Одна из них заключается в том, что злоба делает тебя глупым. Вот почему я ненавижу драки. В драке вы никогда не сделаете свою лучшую работу, потому что драки не являются достаточно общими. Победа всегда зависит от ситуации и вовлеченных людей. Вы побеждаете в драке не за счет больших идей, а за счет приемов, которые работают в одном конкретном случае. И все же борьба - это такая же работа, как и размышления о реальных проблемах. Это особенно болезненно для тех, кто заботится о том, как используется его мозг: ваш мозг работает быстро, но вы никуда не попадаете, как машина, вращающая колесами.

Стартапы не побеждают, атакуя. Они побеждают, выходя за рамки. Конечно, бывают исключения, но обычно путь к победе - это гонка вперед, а не остановка и борьба.

Еще одна причина, по которой основатели проигрывают, заключается в том, что они не могут привлечь к работе лучших людей. Они могут нанять людей, которые будут их терпеть, потому что им нужна работа. Но у лучших людей есть другие варианты. Подлый человек не сможет убедить лучших людей работать на него, если только он не будет очень убедителен. И хотя наличие лучших людей помогает любой организации, для стартапов это крайне важно.

Существует и дополнительная сила: если вы хотите строить великие вещи, вам поможет дух доброжелательности. Основатели стартапов, которые в итоге становятся самыми богатыми, - это не те, кем движут деньги. Те, кем движут деньги, принимают крупное предложение о приобретении, которое получает почти каждый успешный стартап. [1] Те же, кто продолжает идти вперед, движимы чем-то другим. Они могут не говорить об этом прямо, но обычно они пытаются улучшить мир. А это значит, что люди с желанием улучшить мир имеют естественное преимущество. [2]

Самое интересное, что стартапы - это не просто случайный вид работы, в котором подлость и успех находятся в обратной зависимости. За такой работой - будущее.

На протяжении большей части истории успех означал контроль над скудными ресурсами. Добиться этого можно было в борьбе, будь то в буквальном смысле, когда пастухи-кочевники загоняли охотников-собирателей на маргинальные земли, или в метафорическом, когда финансисты позолоченного века боролись друг с другом за создание железнодорожных монополий. На протяжении большей части истории успех означал успех в играх с нулевой суммой. И в большинстве из них подлость была не помехой, а, возможно, преимуществом.

Сейчас ситуация меняется. Все чаще игры, которые имеют значение, не являются играми с нулевой суммой. Все чаще вы выигрываете не за счет борьбы за контроль над дефицитным ресурсом, а за счет новых идей и создания новых вещей". [3]

Уже давно существовали игры, в которых вы выигрывали за счет новых идей. В третьем веке до нашей эры Архимед выиграл именно за счет этого. По крайней мере, до тех пор, пока вторгшаяся римская армия не убила его. Это показывает, почему происходят такие изменения: чтобы новые идеи имели значение, нужна определенная степень гражданского порядка. И не просто отсутствие войны. Вам также необходимо предотвратить экономическое насилие, которое магнаты XIX века применяли друг против друга, а коммунистические страны - против своих граждан. Люди должны чувствовать, что то, что они создают, не может быть украдено". [4]

Это всегда было характерно для мыслителей, поэтому эта тенденция началась именно с них. Если подумать об успешных людях из истории, которые не были безжалостными, то получатся математики, писатели и художники. Самое интересное, что их образ действий, похоже, распространяется. Игры, в которые играют интеллектуалы, просачиваются в реальный мир, и это меняет историческую полярность отношений между подлостью и успехом.

Поэтому я очень рада, что остановилась, чтобы подумать об этом. Мы с Джессикой всегда старались научить наших детей не быть злыми. Мы терпим шум, беспорядок и нездоровую пищу, но не грубость. А теперь у меня есть и дополнительная причина, чтобы пресечь это, и дополнительный аргумент, который можно использовать, когда я это сделаю: то, что грубость приводит к неудачам.

Примечания

[1] Я не утверждаю, что все основатели, принимающие крупные предложения о поглощении, руководствуются только деньгами, но скорее это не так. К тому же у человека могут быть благожелательные мотивы, когда им движут деньги - например, забота о семье или возможность свободно работать над проектами, улучшающими мир.

[2] Маловероятно, что каждый успешный стартап улучшает мир. Но их основатели, как и родители, искренне верят, что это так. Успешные основатели влюблены в свои компании. И хотя эта любовь так же слепа, как любовь людей друг к другу, она искренняя.

[3] Питер Тиль заметил бы, что успешные основатели по-прежнему богатеют за счет контроля над монополиями, только монополии они создают, а не захватывают. И хотя это в значительной степени правда, это означает значительное изменение в том, кто выигрывает.

[4] Справедливости ради следует отметить, что римляне не хотели убивать Архимеда. Римский полководец специально приказал пощадить его. Но его все равно убили в хаосе.

В достаточно беспорядочные времена даже мышление требует контроля над ограниченными ресурсами, потому что жизнь вообще является ограниченным ресурсом.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Microsoft is Dead

Оригинал Перевод

Апрель 2007

Пару дней назад я внезапно осознал, что Microsoft мертва. Я обсуждал с молодым основателем стартапа, чем Google отличается от Yahoo. Я говорил, что в Yahoo с самого начала слишком боялись Microsoft. Именно поэтому они позиционировали себя как медиакомпанию (а не как компанию, которая занимается технологиями). И тут я посмотрел на собеседника и понял, что он потерял нить. С тем же успехом я мог ему рассказать, как в середине 80-х девочки пищали от Барри Манилова. Какого-какого Барри?

Microsoft? Он ничего не сказал, но уж поверьте мне: в его голове просто не укладывается, чтобы кто-нибудь мог бояться Microsoft.

Начиная с поздних 80-х и в течение почти двадцати лет софтверная индустрия жила в тени Microsoft. Я помню времена, когда на месте Microsoft была IBM. Лично я по большей части просто игнорировал их влияние. Я никогда не использовал программы от Microsoft, так что сталкивался с ними не напрямую - к примеру, в спаме, который мне присылают боты. И поскольку я не уделял внимание Microsoft, я не заметил, как тень исчезла.

Но ее нет. Я чувствую это. Никто больше не боится Microsoft. Они все еще зарабатывают кучу денег - как и IBM, кстати. Но они уже не опасны.

Когда Microsoft умерла и от чего? Я знаю, что еще в 2001 году она казалась опасной, потому что как раз тогда я написал эссе о том, что не так страшна Microsoft, как ее малюют. Думаю, все было кончено к 2005 году. Когда мы запускали Y Combinator, мы уже не воспринимали Microsoft как возможного конкурента нашим стартапам. На самом деле, мы никогда не приглашали их на демо-дни, где стартапы делают презентации для потенциальных инвесторов. Мы звали Google и Yahoo и другие интернет-компании, но позвать Microsoft нам и в голову не приходило. Да и они не прислали нам ни одного е-мэйла. Они живут в другой реальности.

Что их убило? Четыре вещи - и все они одновременно случились в середине 2000-х.

Самая очевидная - Google. Боливар не вынесет двоих, и на нем, очевидно, удержался Google. Сегодня именно Google - самая опасная компания (в плохом и хорошем смысле). Microsoft, в лучшем случае, прихрамывая, плетется следом.

Когда Google вырвался вперед? Несмотря на соблазн взять в качестве точки отсчета их IPO в августе 2004 года, я думаю, что диктовать правила игры они начали не тогда, а в 2005 году. Не последнюю роль сыграл в этом и Gmail, который показал, что Google может заниматься не только поиском.

Также Gmail наглядно продемонстрировал, сколь многого можно достичь с помощью веб-софта, если у вас есть преимущество, которое позднее получит название Ajax. И это - вторая причина смерти Microsoft: всем стало очевидно, что дни настольных систем сочтены. Приложения переезжают в веб - не только почтовые клиенты, а все, вплоть до Photoshop. И даже в Microsoft уже понимают это.

Забавно, что Ajax нечаянно помогла создать сама Microsoft. Буква х в Ajax отсылает нас к объекту XMLHttpRequest, который позволял браузеру обращаться к серверу в фоновом режиме, во время показа страницы (изначально единственный способ получить новую информацию от сервера - это полная перезагрузка страницы). XMLHttpRequest придумали в Microsoft в конце 90-х, он им понадобился для Outlook. Однако в Microsoft не увидели, что этот объект может быть полезен и множеству других людей - точнее, всем, кто хочет создавать веб-приложения, подобные настольным пакетам.

Следующим важнейшим компонентом Ajax является JavaScript, язык программирования, работающий в браузере. Microsoft понимала опасность JavaScript и держала его в нерабочем состоянии так долго, как только могла. [1] Но в конечном счете сообщество open source победило, создав JavaScript-библиотеки, которые опутали болячки Internet Explorer, как растение опутывает колючую проволоку.

Четвертая причина смерти Microsoft - широкополосный Интернет. Если человеку нужно, он легко может получить быстрый доступ к Сети. А чем шире канал, тем меньше нужен десктоп.

Последний гвоздь в крышку гроба вбила Apple. Благодаря OS X, Apple восстала из мертвых (что с технологическими компаниями случается крайне редко). [2] Их победа столь полна, что я даже удивляюсь, наткнувшись где-нибудь на компьютер, работающий под Windows. Почти все, кого мы финансировали в Y Combinator, используют ноутбуки от Apple. Такая же ситуация в школе стартапов. Все компьютерщики сегодня работают на Маках или под Linux. Винды - для бабулек (как Маки в 90-х). Так что не только десктопы потеряли свое значение. Люди, которых интересуют компьютеры, перестали использовать ПО от Microsoft.

И, конечно, Apple обошла Microsoft в музыкальном бизнесе (с ТВ и телефонами скоро произойдет то же самое).

Я рад, что Microsoft мертва. Она все равно что Нерон или Коммод. Она зла, как злы те, кому великая власть досталась в наследство. Потому что монополия Microsoft родилась раньше Microsoft. Она досталась ей в наследство от IBM. Софтверный бизнес был задавлен монополией с середины 1950-х до примерно 2005 года. То есть практически с момента своего рождения. И одна из причин эйфории вокруг Web 2.0 - это понимание, может, сознательное, а может, и нет), что эра монополии закончилась.

Конечно, как хакер, я не могу перестать думать о том, как починить то, что сломалось. Может ли Microsoft вернуться к жизни? Теоретически да. Чтобы понять как, представьте себе две вещи: (а) количество кэша у Microsoft на руках и (б) как Ларри и Сергей обходили десять лет назад поисковики, чтобы продать идею Google за миллион долларов, и как все им отказали.

Интересно, что замечательных хакеров - опасно замечательных хакеров - можно купить очень дешево, по стандартам такой богатой компании, как Microsoft. Умных людей им уже не нанять, зато купить они могут столько, сколько нужно, лишь выложив на порядок больше денег. Так что если они захотят вернуться на ринг, сделать это они могут следующим образом:

1. 1. Скупив все хорошие "вебдваноль"-стартапы. На то, чтобы скупить всё, потребуется меньше денег, чем пришлось бы выложить за Facebook.

1. 2. Отправить все эти стартапы в Кремниевую Долину, где поместить их в здание, защищенное от любых контактов с Редмондом свинцовым экраном.

Я так спокойно говорю об этом, потому что Microsoft никогда не сделает ни первого, ни второго. Главная слабость Microsoft в том, что компания все еще не понимает, в каком положении оказалась. Они все еще думают, что могут сами писать программы. Возможно, и могут - для настольных систем. Но эта эпоха закончилась несколько лет назад.

Я уже знаю, какую реакцию вызовет это эссе. Половина читателей скажет, что Microsoft - все еще невероятно прибыльная компания, а мне нужно быть поосторожней, строя рассуждения на мнениях тех, кто варится в нашем маленьком, но шумном котле Веб 2.0. Но вторая половина - те, что помоложе, - заявит, что ничего нового я не сообщил.

P.S. Мои слова о том, что Microsoft мертва не нужно понимать буквально. Да это и невозможно. Компании неживые, так что и умереть они не могут.

На самом деле, выражение "Майкрософт мертва" можно считать метафорой. Я имел в виду нечто иное. Но по вопросу, что же я имел в виду, наблюдается некоторое несогласие. Те, кто был возмущен моим эссе, убеждали себя, что я имел в виду что-то совсем уж глупое: например, что Microsoft вскоре вылетит из бизнеса. И усердно меня опровергали.

Так что, наверное, мне лучше все-таки объясниться. Я не говорил, что Microsoft перестанет зарабатывать деньги. Я говорил, что люди, находящиеся на переднем крае софтверного бизнеса, могут больше не брать её в расчет.

В мире хватает прибыльных компаний такого плана. Например, SAP. Они зарабатывают кучу денег. Но разве разработчики новой технологии должны задумываться о SAP? Я сомневаюсь. Когда я говорил, что Microsoft мертва, я хотел сказать, что они - как IBM до них - ушли от нас в этот другой мир.

Уход не означает, что компания вылетит из бизнеса в следующем году (точно так же как потеря популярности не означает, что поп-звезде пора на паперть). Но, возможно, это предвестник будущих неприятностей. И если актеры и музыканты порой возвращаются на сцену, технологическим компаниям это почти никогда не удается. Они летят вперед. И именно поэтому можно назвать мертвую компанию мертвой задолго до того, как у нее дебет не сойдется с кредитом. Компания вполне может приносить доход еще пять или даже десять лет.

Мне приписывают различные постыдные мотивы, побудившие меня сказать, что Microsoft мертва: что я-де хотел получить побольше ссылок на свой сайт, или, что публично высмеивая Microsoft, я надеялся обратить их внимание на стартапы Y Combinator (нет, я не настолько плох в продажах). На самом деле, мой постыдный мотив в другом. Я хотел быть первым, кто скажет об этом. Но мой поступок сопряжен с некоторым риском. Тем, кто хочет быть первым, лучше бы не ошибаться. Если окажется, что монстр живее всех живых - если они изменят себя так, что стартапам придется вновь беспокоиться о Microsoft - я буду выглядеть дураком. Но я готов рискнуть.

Примечания

[1] Чтобы делать несовместимое ПО, необязательно прилагать сознательное усилие. Все, что от вас требуется, - не очень упорно работать над исправлением ошибок (которых хватает в продуктах любой большой компании). Нечто подобное происходит с теоретиками литературы. Они ведь не стараются специально выражаться туманно. Они всего лишь не пытаются выражать свои мысли ясно. Но это не окупается.

[2] В частности, потому, что Джон Скалли выгнал Стива Джобса (такое, опять же, случается в технологических компаниях нечасто). Если бы совет директоров Apple не допустил этого, то и расхлебывать все остальное им бы тоже не пришлось.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

A Student's Guide to Startups

Оригинал

Октябрь 2006

(Это эссе основано на выступления в Массачусетском технологическом институте).

До недавнего времени у выпускников было два варианта: найти работу или пойти в аспирантуру. Я думаю, что все чаще будет появляться третий вариант: основать свой собственный стартап. Но насколько распространенным он будет?

Я уверен, что по умолчанию всегда будет принято решение найти работу, но создание стартапа вполне может стать таким же популярным, как и аспирантура. В конце 90-х годов мои друзья-профессора жаловались, что не могут набрать аспирантов, потому что все студенты уходят работать в стартапы. Я не удивлюсь, если эта ситуация вернется, но с одним отличием: на этот раз они будут создавать свои собственные, а не идти работать в чужие.

Самые амбициозные студенты в этот момент спросят: Зачем ждать окончания университета? Почему бы не начать свой стартап еще в колледже? И вообще, зачем вообще идти в колледж? Почему бы вместо этого не создать стартап?

Полтора года назад я выступил с докладом, в котором сказал, что средний возраст основателей Yahoo, Google и Microsoft - 24 года, и что если студенты выпускных курсов могут создавать стартапы, то почему бы им не быть студентами? Я рад, что сформулировал это как вопрос, потому что теперь я могу притвориться, что он был не просто риторическим. В то время я не мог представить, почему должен существовать какой-то нижний предел для возраста основателей стартапов. Выпускной - это бюрократическое, а не биологическое изменение. И, конечно, есть студенты старших курсов, которые технически настолько же компетентны, как и большинство аспирантов. Так почему бы студентам не иметь возможность создавать стартапы так же хорошо, как и аспирантам?

Теперь я понимаю, что кое-что меняется с окончанием университета: вы теряете огромное оправдание неудач. Независимо от того, насколько сложна ваша жизнь, вы обнаружите, что все остальные, включая вашу семью и друзей, отбросят все малозначительные моменты и будут считать, что в любой момент времени вы занимаетесь только одним делом. Если вы учитесь в колледже и летом подрабатываете написанием программ, вы все равно считаетесь студентом. Если же вы закончите колледж и устроитесь на работу программистом, то все сразу же будут считать вас программистом.

Проблема с запуском стартапа, когда вы еще учитесь в школе, заключается в том, что здесь есть встроенный люк для спасения. Если вы создаете стартап летом между младшим и старшим курсом, то для всех это будет выглядеть как работа на лето. Так что если дело не пойдет, ничего страшного; осенью вы вернетесь в школу вместе с остальными старшеклассниками; никто не считает вас неудачником, потому что ваша профессия - студент, и вы не потерпели неудачу в этом деле. Если же вы создаете стартап через год после окончания школы, то пока вы не поступили осенью в аспирантуру, стартап для всех считается вашей профессией. Теперь вы основатель стартапа, поэтому вы должны преуспеть в этом.

Почти для каждого мнение коллег является самым мощным мотиватором - более мощным, чем даже номинальная цель большинства основателей стартапов - разбогатеть. [1] Примерно через месяц после начала каждого цикла финансирования мы проводим мероприятие под названием "День прототипа", когда каждый стартап представляет остальным то, что у него есть на данный момент. Вы можете подумать, что им не нужна никакая другая мотивация. Они работают над своей классной новой идеей; у них есть финансирование на ближайшее будущее; и они играют в игру, в которой есть только два исхода: богатство или провал. Можно подумать, что этого достаточно для мотивации. И все же перспектива демонстрации подталкивает большинство из них к бурной деятельности.

Даже если вы создаете стартап с явной целью разбогатеть, деньги, которые вы можете получить, в большинстве случаев кажутся теоретическими. Что движет вами изо дня в день, так это нежелание выглядеть плохо.

Скорее всего, вы не сможете это изменить. Даже если бы вы могли, я не думаю, что вы хотели бы этого; человек, которому действительно, искренне безразлично, что о нем думают его сверстники, скорее всего, психопат. Так что лучшее, что вы можете сделать, это рассматривать эту силу как ветер, и настроить свою лодку соответствующим образом. Если вы знаете, что ваши сверстники будут толкать вас в каком-то направлении, выбирайте хороших сверстников и располагайте себя так, чтобы они толкали вас в том направлении, которое вам нравится.

Выпускной меняет преобладающие ветры, и это имеет значение. Запустить стартап настолько сложно, что даже у тех, кому это удается, шансов мало. Как бы высоко ни летел стартап сейчас, в его шасси наверняка застряло несколько листьев от тех деревьев, которые он едва успел убрать в конце взлетно-посадочной полосы. В такой напряженной игре малейшего увеличения сил, направленных против вас, может быть достаточно, чтобы вы оказались за гранью провала.

Когда мы только начинали Y Combinator, мы поощряли людей создавать стартапы, когда они еще учились в колледже. Отчасти это объясняется тем, что Y Combinator начинался как своего рода летняя программа. Мы сохранили форму программы - все мы ужинаем вместе раз в неделю - оказалось, что это хорошая идея, но сейчас мы решили, что линия партии должна заключаться в том, чтобы сказать людям, что нужно подождать, пока они закончат колледж.

Значит ли это, что вы не можете начать стартап в колледже? Вовсе нет. Сэм Альтман, соучредитель компании Loopt, только закончил второй курс, когда мы их финансировали, и Loopt, вероятно, самый многообещающий из всех стартапов, которые мы финансировали до сих пор. Но Сэм Альтман - очень необычный парень. Примерно через три минуты после знакомства с ним я, помню, подумал: "А, так вот каким должен был быть Билл Гейтс, когда ему было 19 лет".

Если создание стартапа во время учебы в колледже может сработать, почему мы советуем людям этого не делать? По той же причине, по которой, вероятно, апокрифический скрипач, когда его просили оценить чью-то игру, всегда говорил, что у него недостаточно таланта, чтобы стать профессионалом. Для успеха в качестве музыканта требуется не только талант, но и решимость, поэтому такой ответ является правильным советом для всех. Те, кто не уверен, верят в это и сдаются, а те, кто достаточно решителен, думают: "К черту, я все равно добьюсь успеха".

Поэтому наша официальная политика теперь заключается в том, чтобы финансировать только тех студентов, которых мы не можем отговорить. И, честно говоря, если вы не уверены, вам лучше подождать. Не похоже, что все возможности для создания компаний исчезнут, если вы не сделаете этого сейчас. Возможно, окно закроется для какой-то идеи, над которой вы работаете, но это будет не последняя ваша идея. На каждую идею, которая теряет свою актуальность, приходится новая. Исторически сложилось так, что возможности для создания стартапов со временем только увеличиваются.

В таком случае, вы можете спросить, почему бы не подождать подольше? Почему бы не поработать какое-то время или не поступить в аспирантуру, а затем начать свой стартап? И действительно, это может быть хорошей идеей. Если бы мне пришлось выбирать "сладкую зону" для основателей стартапов, исходя из того, от кого мы больше всего ждем заявок, я бы сказал, что это, вероятно, середина двадцатых годов. Почему? Какие преимущества имеет тот, кому за двадцать, перед тем, кому 21? И почему не старше? Что могут делать 25-летние, чего не могут 32-летние? Оказывается, это вопросы, которые стоит изучить.

Плюсы

Если вы создадите стартап вскоре после окончания колледжа, то по нынешним меркам вы будете молодым основателем, поэтому вам следует знать, в чем заключаются относительные преимущества молодых основателей. Они не такие, как вы могли подумать. В качестве молодого основателя вашими сильными сторонами являются: выносливость, бедность, неустроенность, коллеги и невежество.

Важность выносливости не должна удивлять. Если вы слышали что-нибудь о стартапах, то наверняка слышали о долгих часах работы. Насколько я могу судить, это универсальное явление. Я не могу вспомнить ни одного успешного стартапа, основатели которого работали бы с 9 до 5. И для молодых основателей особенно необходимо работать подолгу, потому что они, вероятно, еще не так эффективны, как будут впоследствии.

Ваше второе преимущество - бедность - может показаться не таким уж преимуществом, но это огромное преимущество. Бедность подразумевает, что вы можете жить дешево, а это критически важно для стартапов. Почти каждый стартап, который терпит неудачу, терпит неудачу из-за нехватки денег. Это немного неправильно, потому что обычно причина кроется в чем-то другом. Но независимо от источника ваших проблем, низкий коэффициент сгорания дает вам больше возможностей для их преодоления. А поскольку большинство стартапов поначалу совершают всевозможные ошибки, возможность оправиться от ошибок - очень ценная вещь.

Большинство стартапов в итоге занимаются не тем, чем планировали. Успешные стартапы находят то, что работает, пробуя то, что не работает. Поэтому худшее, что вы можете сделать в стартапе, - это иметь жесткий, заранее разработанный план, а затем начать тратить много денег на его реализацию. Лучше действовать дешево и дать своим идеям время развиться.

Недавние выпускники вузов могут жить практически на гроши, и это дает вам преимущество перед более старыми основателями, потому что основные затраты в софтверных стартапах - это люди. Парни с детьми и ипотекой находятся в очень невыгодном положении. Это одна из причин, по которой я бы поставил на 25-летнего, а не на 32-летнего. 32-летний, возможно, лучший программист, но, вероятно, и жизнь у него намного дороже. В то время как 25-летний имеет некоторый опыт работы (подробнее об этом позже), но может жить так же дешево, как студент старших курсов.

Роберту Моррису и мне было 29 и 30 лет соответственно, когда мы основали Viaweb, но, к счастью, мы все еще жили как 23-летние. У нас обоих было практически ноль активов. Я бы с удовольствием взял ипотеку, поскольку это означало бы, что у меня есть дом. Но в ретроспективе оказалось, что ничего не иметь - это удобно. Я не был привязан к месту и привык жить дешево.

Но еще важнее, чем жить дешево, - это думать дешево. Одна из причин популярности Apple II заключалась в том, что он был дешевым. Сам компьютер был дешевым, и он использовал дешевые, готовые периферийные устройства, такие как кассетный магнитофон для хранения данных и телевизор в качестве монитора. И знаете почему? Потому что Воз создал этот компьютер для себя, и он не мог позволить себе ничего большего.

Мы извлекли выгоду из того же явления. Наши цены были смело низкими для того времени. Высший уровень обслуживания стоил 300 долларов в месяц, что было на порядок ниже нормы. В ретроспективе это был разумный шаг, но мы сделали его не потому, что были умными. 300 долларов в месяц казались нам большими деньгами. Как и Apple, мы создали что-то недорогое, а потому популярное, просто потому, что были бедны.

Многие стартапы имеют такую форму: кто-то приходит и делает что-то за десятую или сотую часть того, что стоило раньше, а существующие игроки не могут последовать за ним, потому что они даже не хотят думать о мире, в котором такое возможно. Традиционные операторы междугородной связи, например, даже не хотели думать о VoIP. (Бедность помогает в этой игре, потому что ваши личные предубеждения направлены в ту же сторону, в которую развиваются технологии.

Преимущества бездомности схожи с преимуществами бедности. В молодости вы более мобильны - не только потому, что у вас нет дома или большого количества вещей, но и потому, что у вас меньше шансов завести серьезные отношения. Это оказывается важным, потому что многие стартапы связаны с переездами.

Основатели Kiko, например, сейчас направляются в район залива, чтобы начать свой следующий стартап. Это лучшее место для того, чем они хотят заниматься. И им было легко решиться на переезд, потому что, насколько я знаю, ни у одного из них нет серьезной девушки, и все, что у них есть, помещается в одну машину - точнее, либо помещается в одну машину, либо настолько дрянное, что они не против оставить его позади.

Они, по крайней мере, были в Бостоне. А если бы они были в Небраске, как Эван Уильямс в их возрасте? Кто-то недавно написал, что недостаток Y Combinator в том, что для участия в нем нужно переехать. По-другому и быть не могло. Те разговоры, которые мы ведем с основателями, мы должны вести лично. Мы финансируем дюжину стартапов одновременно, и мы не можем находиться в дюжине мест одновременно. Но даже если бы мы могли каким-то волшебным образом спасти людей от переезда, мы бы этого не сделали. Мы не сделаем одолжение основателям, если позволим им остаться в Небраске. Места, которые не являются центрами стартапов, токсичны для стартапов. Об этом можно судить по косвенным признакам. О том, как трудно запустить стартап в Хьюстоне, Чикаго или Майами, можно судить по микроскопически малому числу стартапов на душу населения, которые там преуспевают. Я не знаю, что именно подавляет все стартапы в этих городах - возможно, сотня тонких мелочей, но что-то должно быть. [2]

Возможно, ситуация изменится. Возможно, растущая дешевизна стартапов приведет к тому, что они смогут выживать где угодно, а не только в самых гостеприимных средах. Может быть, 37signals - это модель будущего. Но может быть и нет. Исторически всегда существовали определенные города, которые были центрами определенных отраслей, и если вы не были в одном из них, то оказывались в невыгодном положении. Поэтому я думаю, что 37signals - это аномалия. Здесь мы наблюдаем закономерность, которая намного старше "Веб 2.0".

Возможно, причина того, что в районе залива происходит больше стартапов на душу населения, чем в Майами, заключается в том, что там больше людей, которые являются основателями. Успешные стартапы почти никогда не начинаются одним человеком. Обычно они начинаются с разговора, в котором кто-то упоминает, что что-то было бы хорошей идеей для компании, а его друг говорит: "Да, это хорошая идея, давай попробуем". Если вам не хватает второго человека, который говорит "давай попробуем", стартап никогда не состоится. И это еще одна область, где у студентов есть преимущество. Их окружают люди, готовые это сказать. В хорошем колледже вы сосредоточены вместе с множеством других амбициозных и технически мыслящих людей - возможно, в большей концентрации, чем когда-либо еще. Если ваше ядро выплюнет нейтрон, есть большая вероятность, что он попадет в другое ядро.

Вопрос номер один, который задают нам в Y Combinator, это: Где я могу найти соучредителя? Это самая большая проблема для тех, кто начинает стартап в 30 лет. Когда они учились в школе, они знали много хороших соучредителей, но к 30 годам они либо потеряли с ними связь, либо эти люди связаны работой, которую не хотят бросать.

Viaweb и в этом отношении был аномалией. Хотя мы были сравнительно старыми, мы не были привязаны к внушительной работе. Я пытался быть художником, что не очень ограничивает, а Роберт, хотя ему было 29, все еще учился в аспирантуре из-за небольшого перерыва в его академической карьере в 1988 году. Так что, возможно, Червь сделал Viaweb возможным. В противном случае Роберт в этом возрасте был бы уже младшим профессором, и у него не было бы времени работать со мной над безумными спекулятивными проектами.

На большинство вопросов, которые люди задают Y Combinator, у нас есть ответы, но только не на вопрос о соучредителях. На него нет хорошего ответа. Сооснователями действительно должны быть люди, которых вы уже знаете. И, безусловно, лучшее место для знакомства с ними - это школа. У вас есть большая выборка умных людей; вы можете сравнить, как все они справляются с одинаковыми задачами; и жизнь каждого довольно подвижна. По этой причине многие стартапы вырастают из школ. Google, Yahoo и Microsoft, среди прочих, были основаны людьми, которые познакомились в школе (в случае с Microsoft это была средняя школа).

Многие студенты считают, что им следует подождать и получить немного больше опыта, прежде чем создавать компанию. При прочих равных условиях, так и должно быть. Но все остальные вещи не так уж и равны, как кажется. Большинство студентов не понимают, насколько они богаты самым дефицитным ингредиентом в стартапах - соучредителями. Если вы будете ждать слишком долго, вы можете обнаружить, что ваши друзья сейчас вовлечены в какой-то проект, который они не хотят бросать. Чем они лучше, тем больше вероятность того, что это произойдет.

Одним из способов смягчить эту проблему может быть активное планирование стартапа, пока вы набираете эти n лет опыта. Конечно, вы можете найти работу, поступить в аспирантуру или что-то еще, но регулярно собирайтесь вместе для планирования, чтобы идея создания стартапа оставалась живой в мозгу каждого. Я не знаю, сработает ли это, но попробовать не помешает.

Было бы полезно просто осознать, какое преимущество вы имеете как студенты. Некоторые из ваших однокурсников наверняка станут успешными основателями стартапов; в великом техническом университете это почти наверняка. Так кто же из них? На вашем месте я бы искал людей, которые не просто умны, но и являются неизлечимыми строителями. Ищите людей, которые постоянно начинают проекты и заканчивают хотя бы некоторые из них. Это то, что мы ищем. Мы ищем людей, которые строят вещи, прежде всего, выше академических дипломов и даже идеи, с которой вы подаете заявку.

Другое место, где встречаются соучредители, - это работа. Их меньше, чем в школе, но есть вещи, которые можно сделать, чтобы повысить шансы. Самое главное, конечно, работать там, где много умных молодых людей. Еще один вариант - работать в компании, расположенной в центре стартапов. Вам будет легче уговорить коллегу уволиться вместе с вами в месте, где вокруг вас происходят стартапы.

Возможно, вам также стоит обратить внимание на трудовой договор, который вы подписываете при приеме на работу. В большинстве случаев в нем говорится, что все идеи, которые приходят вам в голову, пока вы работаете в компании, принадлежат ей. На практике трудно доказать, какие идеи возникли у вас в тот момент, поэтому черту проводят в кодексе. Если вы собираетесь основать стартап, не пишите код, пока вы еще работаете. Или, по крайней мере, отбросьте весь код, который вы написали, будучи на работе, и начните все сначала. Дело не столько в том, что ваш работодатель узнает и подаст на вас в суд. До этого не дойдет: инвесторы, покупатели или (если вам повезет) андеррайтеры прижмут вас первыми. Между t = 0 и моментом, когда вы купите яхту, кто-нибудь спросит, принадлежит ли ваш код кому-нибудь еще, и вы должны быть в состоянии ответить "нет". [3]

Самое чрезмерное соглашение с работниками, которое я видел до сих пор, - это соглашение Amazon. Помимо обычных пунктов о праве собственности на ваши идеи, вы также не можете быть основателем стартапа, в котором есть другой основатель, работавший в Amazon - даже если вы их не знали или даже работали там в одно время. Я подозреваю, что им будет трудно обеспечить соблюдение этого правила, но это плохой знак, что они даже пытаются это сделать. Есть много других мест для работы; вы можете выбрать то, где у вас будет больше возможностей.

Если говорить о классных местах для работы, то это, конечно, Google. Но я заметил кое-что немного пугающее в Google: оттуда выходит ноль стартапов. В этом отношении это черная дыра. Похоже, людям слишком нравится работать в Google, чтобы уйти оттуда. Так что если вы надеетесь однажды основать стартап, то, судя по имеющимся данным, вам не стоит там работать.

Я понимаю, что это кажется странным советом. Если они делают вашу жизнь настолько хорошей, что вы не хотите уходить, почему бы не работать там? Потому что, по сути, вы, вероятно, получаете локальный максимум. Чтобы запустить стартап, нужна определенная энергия активации. Так что работодатель, у которого довольно приятно работать, может убаюкать вас и заставить остаться на неопределенный срок, даже если для вас уход будет чистым выигрышем. [4]

Лучшее место для работы, если вы хотите создать стартап, - это, вероятно, стартап. Помимо того, что это подходящий опыт, так или иначе, он быстро закончится. Вы либо разбогатеете, и тогда проблема решена, либо стартап купят, и тогда работать в нем станет отстойно, и вы легко уйдете, либо, что наиболее вероятно, он взорвется, и вы снова будете свободны.

Ваше последнее преимущество, невежество, может показаться не очень полезным. Я намеренно использовал для него спорное слово; с таким же успехом его можно назвать невинностью. Но, похоже, это мощная сила. Моя соучредительница по Y Combinator Джессика Ливингстон как раз собирается опубликовать книгу интервью с основателями стартапов, и я заметил в них удивительную закономерность. Один за другим они говорили, что если бы они знали, как это будет трудно, они были бы слишком запуганы, чтобы начать.

Невежество может быть полезным, когда оно является противовесом другим формам глупости. Оно полезно при запуске стартапов, потому что вы способны на большее, чем думаете. Начинать стартапы сложнее, чем вы ожидаете, но вы также способны на большее, чем вы ожидаете, поэтому они уравновешиваются.

Большинство людей смотрят на такую компанию, как Apple, и думают: "Как я могу создать такое? Apple - это институт, а я всего лишь человек. Но каждое учреждение когда-то было просто горсткой людей в комнате, решивших что-то начать. Институты создаются людьми, которые ничем не отличаются от вас.

Я не говорю, что каждый может создать свой стартап. Я уверен, что большинство людей не смогли бы; я не знаю многого о населении в целом. Когда вы перейдете к группам, которые я хорошо знаю, например к хакерам, я смогу сказать более точно. В лучших школах, я бы предположил, что четверть студентов, изучающих CS, могли бы стать основателями стартапов, если бы захотели.

Это "если бы они захотели" - важная оговорка, настолько важная, что добавлять ее в таком виде - почти жульничество, потому что как только вы преодолеете определенный порог интеллекта, который большинство CS-магистров в лучших школах уже преодолели, решающим фактором в том, удастся ли вам стать основателем, будет то, насколько сильно вы этого хотите. Вам не обязательно быть настолько умным. Если вы не гений, просто создайте стартап в какой-нибудь несерьезной области, где у вас будет меньше конкуренции, например, программное обеспечение для отделов кадров. Я выбрал этот пример наугад, но могу с уверенностью сказать, что, что бы у них ни было сейчас, не нужно быть гением, чтобы сделать лучше. Существует множество людей, работающих над скучными вещами, которые отчаянно нуждаются в лучшем программном обеспечении, поэтому, как бы вы ни считали, что не дотягиваете до Ларри и Сергея, вы можете снизить крутизну идеи настолько, чтобы компенсировать это.

Незнание не только предотвращает запугивание, но и иногда помогает открывать новые идеи. Стив Возняк выразил это очень убедительно:

1. Все лучшие вещи, которые я сделал в Apple, появились благодаря тому, что (а) у меня не было денег и (б) я не делал этого раньше, никогда. Каждая вещь, с которой мы выходили на рынок и которая была действительно замечательной, я никогда в жизни не делал.

Когда вы ничего не знаете, вам приходится изобретать что-то заново, и если вы умны, ваши изобретения могут быть лучше того, что им предшествовало. Это особенно верно в тех областях, где правила меняются. Все наши идеи о программном обеспечении были разработаны в те времена, когда процессоры были медленными, а память и диски - крошечными. Кто знает, какие устаревшие предположения заложены в общепринятой мудрости? И способ, которым эти предположения будут исправлены, заключается не в явном деаллокации, а в чем-то сродни сбору мусора. Кто-то невежественный, но умный придет и изобретет все заново, и в процессе просто не сможет воспроизвести некоторые существующие идеи.

Минус

Вот вам и преимущества молодых учредителей. А что насчет недостатков? Я начну с того, что идет не так, и попытаюсь проследить, что происходит, до первопричин.

Что не так с молодыми основателями, так это то, что они создают вещи, похожие на классные проекты. Только недавно мы сами это поняли. Мы заметили много общего между стартапами, которые, казалось, отставали, но не могли понять, как выразить это словами. Потом, наконец, мы поняли, в чем дело: они создавали классные проекты.

Но что это значит на самом деле? Что плохого в классных проектах? В чем разница между учебным проектом и настоящим стартапом? Если бы мы смогли ответить на этот вопрос, это было бы полезно не только для потенциальных основателей стартапов, но и для студентов в целом, потому что мы проделали бы долгий путь к объяснению тайны так называемого реального мира.

Похоже, что в классных проектах не хватает двух важных вещей: (1) итеративного определения реальной проблемы и (2) интенсивности.

Первое, вероятно, неизбежно. Классные проекты неизбежно будут решать ненастоящие проблемы. С одной стороны, настоящие проблемы редки и ценны. Если бы профессор хотел, чтобы студенты решали реальные проблемы, он столкнулся бы с тем же парадоксом, что и тот, кто пытается привести пример какой-либо "парадигмы", которая может прийти на смену Стандартной модели физики. Вполне возможно, что существует нечто подобное, но если бы вы смогли придумать пример, вы бы получили право на Нобелевскую премию. Аналогичным образом, новые хорошие проблемы не могут быть получены просто так.

В технологиях сложность усугубляется тем, что настоящие стартапы обычно обнаруживают проблему, которую они решают, в процессе эволюции. У кого-то есть идея чего-то, он создает это, и в процессе этого (и, вероятно, только в процессе этого) он понимает, что проблема, которую он должен решать, - это другая проблема. Даже если профессор разрешит вам менять описание проекта на ходу, на это не хватит ни времени на занятиях в колледже, ни рынка, чтобы обеспечить эволюционное давление. Поэтому классные проекты в основном связаны с реализацией, что является наименьшей из ваших проблем в стартапе.

Дело не только в том, что в стартапе вы работаете как над идеей, так и над ее реализацией. Сама реализация отличается. Ее основная цель - доработка идеи. Часто единственная ценность большинства вещей, которые вы создаете в первые шесть месяцев, заключается в том, что они доказывают, что ваша первоначальная идея была ошибочной. И это чрезвычайно ценно. Если вы избавились от заблуждения, которое все еще разделяют остальные, вы находитесь в сильной позиции. Но вы же не думаете так о классном проекте. Доказав, что ваш первоначальный план был ошибочным, вы просто получите плохую оценку. Вместо того чтобы создавать материал, который можно выбросить, вы, как правило, хотите, чтобы каждая строчка кода была направлена на достижение конечной цели - показать, что вы проделали большую работу.

Это приводит нас ко второму различию: к тому, как оцениваются классные проекты. Профессора склонны оценивать вас по расстоянию между начальной точкой и тем, где вы находитесь сейчас. Если кто-то многого достиг, он должен получить хорошую оценку. Но клиенты будут оценивать вас с другой стороны: по расстоянию, оставшемуся между тем, где вы находитесь сейчас, и теми возможностями, которые им нужны. Рынку наплевать, как усердно вы работали. Пользователи просто хотят, чтобы ваше программное обеспечение делало то, что им нужно, и в противном случае вы получите ноль. Это одно из самых характерных различий между школой и реальным миром: здесь нет вознаграждения за хорошую работу. На самом деле, вся концепция "хороших усилий" - это фальшивая идея, придуманная взрослыми для поощрения детей. Она не существует в природе.

Такая ложь кажется детям полезной. Но, к сожалению, когда вы заканчиваете школу, вам не дают список всей той лжи, которую вам говорили во время обучения. Вам придется выбивать их из себя, соприкасаясь с реальным миром. Вот почему так много профессий требуют опыта работы. Я не мог понять этого, когда учился в колледже. Я знал, как программировать. На самом деле, я мог сказать, что знаю программирование лучше, чем большинство людей, зарабатывающих этим на жизнь. Так что же это был за таинственный "опыт работы" и зачем он мне был нужен?

Теперь я знаю, что это такое, и часть путаницы - грамматическая. Описывая его как "опыт работы", подразумевается, что это как опыт управления определенным видом машины или использования определенного языка программирования. Но на самом деле опыт работы - это не какие-то конкретные знания, а избавление от определенных привычек, оставшихся с детства.

Одно из определяющих качеств детей - это то, что они отлынивают от работы. Когда ты ребенок и тебе предстоит какое-то трудное испытание, ты можешь плакать и говорить "я не могу", и тебя не заставят это сделать. Конечно, никто не может заставить вас сделать что-либо и во взрослом мире. Вместо этого они увольняют вас. И когда вас это мотивирует, вы обнаруживаете, что можете сделать гораздо больше, чем думали. Поэтому одна из вещей, которую работодатели ожидают от человека с "опытом работы", - это устранение рефлекса "хлопья" - способность доводить дело до конца без каких-либо оправданий.

Другая вещь, которую вы получаете от опыта работы, - это понимание того, что такое работа, и, в частности, насколько она ужасна по своей сути. В основе своей это жестокое уравнение: вы должны проводить большую часть своего рабочего времени, делая то, что нужно кому-то другому, или голодать. Есть несколько мест, где работа настолько интересна, что это можно скрыть, потому что то, что хотят сделать другие люди, совпадает с тем, над чем вы хотите работать. Но стоит только представить, что произойдет, если они разойдутся, чтобы увидеть скрытую реальность.

Взрослые не столько лгут детям об этом, сколько никогда не объясняют. Они никогда не объясняют, как обстоят дела с деньгами. С ранних лет вы знаете, что у вас будет какая-то работа, потому что все спрашивают, кем вы собираетесь "стать", когда вырастете. Но тебе не говорят, что в детстве ты сидишь на плечах у кого-то другого, кто плывет по течению, и что начало работы означает, что тебя самого бросят в воду, и ты должен будешь сам начать плыть по течению или утонуть. "Быть" кем-то - это второстепенно; главная проблема - не утонуть.

Взаимосвязь между работой и деньгами, как правило, осознается лишь постепенно. По крайней мере, так было со мной. Первой мыслью, как правило, бывает просто: "Это отстой. Я в долгах. К тому же мне нужно вставать в понедельник и идти на работу". Постепенно вы понимаете, что эти две вещи настолько тесно связаны, насколько их может сделать только рынок.

Поэтому самое важное преимущество 24-летних основателей перед 20-летними заключается в том, что они знают, чего пытаются избежать. Для среднестатистического студента идея разбогатеть сводится к покупке Феррари или к тому, чтобы им восхищались. Для человека, который на собственном опыте узнал о взаимосвязи между деньгами и работой, это означает нечто гораздо более важное: это значит, что вы можете отказаться от участия в жестоком уравнении, которое управляет жизнью 99,9% людей. Разбогатеть - значит перестать плыть по течению.

Тот, кто это понимает, будет работать гораздо усерднее, чтобы стартап преуспел - с пресловутой энергией утопающего, на самом деле. Но понимание взаимосвязи между деньгами и работой также меняет то, как вы работаете. Вы получаете деньги не только за работу, но и за то, что делаете то, что нужно другим людям. Тот, кто это понял, автоматически начинает больше ориентироваться на пользователя. И это лечит вторую половину синдрома классного проекта. После того, как вы поработали какое-то время, вы сами начинаете оценивать то, что вы сделали, так же, как это делает рынок.

Конечно, не обязательно тратить годы на работу, чтобы научиться этому. Если вы достаточно проницательны, вы можете постичь эти вещи еще в школе. Сэм Альтман так и сделал. Должно быть, так и есть, потому что Loopt - это не классный проект. И как показывает его пример, это могут быть ценные знания. Как минимум, если вы получите эти знания, у вас уже будет большая часть того, что вы получите от "опыта работы", который работодатели считают таким желанным. Но, конечно, если вы действительно получите его, вы сможете использовать эту информацию более ценным для вас образом.

Сейчас

Итак, предположим, вы думаете, что в какой-то момент, либо когда вы закончите университет, либо через несколько лет после этого, вы сможете открыть свой стартап. Что вам следует делать сейчас? Как для работы, так и для учебы в аспирантуре есть способы подготовиться еще в колледже. Если вы хотите найти работу после окончания колледжа, вам следует найти летнюю работу в тех местах, где вы хотели бы работать. Если вы хотите поступить в аспирантуру, вам будет полезно поработать над исследовательскими проектами, будучи студентом старших курсов. Каков эквивалент для стартапов? Как сохранить максимальную свободу выбора?

Одно, что вы можете сделать, еще учась в школе, - это узнать, как работают стартапы. К сожалению, это нелегко. Немногие колледжи, а то и вовсе не имеют курсов, посвященных стартапам. Возможно, в бизнес-школах есть курсы по предпринимательству, как они его там называют, но это, скорее всего, пустая трата времени. Бизнес-школы любят говорить о стартапах, но с философской точки зрения они находятся на противоположном конце спектра. Большинство книг о стартапах также кажутся бесполезными. Я просмотрел несколько книг, и ни одна из них не дает правильного результата. Книги в большинстве областей пишут люди, которые знают предмет на собственном опыте, но для стартапов существует уникальная проблема: по определению основателям успешных стартапов не нужно писать книги, чтобы заработать деньги. В результате большинство книг на эту тему пишут люди, которые ничего в ней не понимают.

Поэтому я бы скептически относился к курсам и книгам. Лучший способ узнать о стартапах - это наблюдать их в действии, а лучше всего - работать в одном из них. Как это сделать, будучи студентом? Наверное, пробираясь к ним через черный ход. Просто много болтайтесь вокруг и постепенно начинайте делать что-то для них. Большинство стартапов очень осторожно относятся (или должны относиться) к найму сотрудников. Каждый наем увеличивает коэффициент сгорания, а от неудачного найма на ранних этапах трудно оправиться. Однако в стартапах обычно царит довольно неформальная атмосфера, и всегда есть много дел, которые нужно сделать. Если вы просто начнете делать что-то для них, многие будут слишком заняты, чтобы отмахнуться от вас. Таким образом, вы можете постепенно войти к ним в доверие и, возможно, позже превратить это в официальную работу, или нет, в зависимости от вашего желания. Это сработает не для всех стартапов, но для большинства, которые я знаю, это сработает.

Второе: максимально используйте огромное преимущество школы - богатство соучредителей. Посмотрите на людей вокруг вас и спросите себя, с кем бы вы хотели работать. Когда вы примените этот тест, вы можете получить неожиданные результаты. Вы можете обнаружить, что предпочитаете тихого парня, которого вы в основном игнорировали, а не того, кто выглядит впечатляюще, но имеет соответствующее отношение. Я не предлагаю вам подлизываться к людям, которые вам не очень нравятся, потому что вы думаете, что однажды они станут успешными. Как раз наоборот: вы должны начинать стартап только с тем, кто вам нравится, потому что стартап подвергнет вашу дружбу стресс-тесту. Я просто хочу сказать, что вам следует подумать о том, кем вы действительно восхищаетесь, и общаться с ними, а не с теми, с кем вас свели обстоятельства.

Еще одна вещь, которую вы можете сделать, - это приобрести навыки, которые пригодятся вам в стартапе. Эти навыки могут отличаться от тех, которые вы приобретете, чтобы найти работу. Например, думая о трудоустройстве, вы захотите изучать языки программирования, которые, по вашему мнению, нужны работодателям, такие как Java и C++. В то время как если вы создаете стартап, вы сами выбираете язык, поэтому вам нужно думать о том, какой из них позволит вам добиться наибольшего результата. Если вы воспользуетесь этим тестом, то, возможно, в итоге вы выучите Ruby или Python.

Но самый важный навык для основателя стартапа - это не техника программирования. Это умение понимать пользователей и выяснять, как дать им то, что они хотят. Я знаю, что повторяю это, но это потому, что это так важно. И это навык, которому можно научиться, хотя, возможно, лучше было бы сказать "привычка". Возьмите за привычку думать о программном обеспечении как о пользователях. Чего хотят эти пользователи? Что заставит их сказать "вау"?

Это особенно ценно для студентов старших курсов, потому что концепция пользователей отсутствует в большинстве курсов по программированию в колледже. То, как вас учат программированию в колледже, похоже на обучение письму как грамматике, без упоминания того, что его цель - донести что-то до аудитории. К счастью, аудитория для программного обеспечения теперь находится всего лишь на расстоянии http-запроса. Так почему бы в дополнение к программированию, которое вы выполняете для своих занятий, не создать какой-нибудь сайт, который будет полезен людям? По крайней мере, это научит вас писать программы для пользователей. В лучшем случае это может стать не просто подготовкой к созданию стартапа, а самим стартапом, как это было в случае с Yahoo и Google.

Примечания

[1] Даже желание защитить своих детей кажется более слабым, если судить по тому, что люди исторически делали со своими детьми вместо того, чтобы рисковать неодобрением общества. (Я предполагаю, что мы все еще делаем вещи, которые в будущем будут считаться варварскими, но исторические злоупотребления нам легче увидеть).

[2] Беспокойство по поводу того, что Y Combinator заставляет основателей переезжать на 3 месяца, также говорит о том, что человек недооценивает, насколько трудно создать стартап. Вам придется мириться с гораздо большими неудобствами, чем это.

[3] В большинстве соглашений с сотрудниками говорится, что любая идея, относящаяся к настоящему или потенциальному будущему бизнесу компании, принадлежит им. Часто второй пункт может включать в себя любой возможный стартап, и любой человек, проводящий комплексную проверку для инвестора или покупателя, будет предполагать худшее.

Чтобы обезопасить себя, либо (а) не используйте код, написанный во время вашей предыдущей работы, либо (б) заставьте своего работодателя письменно отказаться от любых претензий на код, который вы пишете для своего побочного проекта. Многие согласятся на (б), чтобы не потерять ценного сотрудника. Недостатком является то, что вам придется рассказать им, чем именно занимается ваш проект.

[4] Гешке и Уорнок основали Adobe только потому, что Xerox их игнорировала. Если бы Xerox использовала то, что они создали, они, вероятно, никогда бы не ушли из PARC.

Комментарий к этому эссе.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Two Kinds of Moderate

Оригинал Перевод

Декабрь 2019

Существует два вида политической умеренности: осознанная и произвольная. Сторонники осознанной умеренности – это перебежчики, сознательно выбирающие свою позицию между крайностям правой и левой сторон. В свою очередь те, чьи взгляды являются произвольно умеренными оказываются в середине, так как они рассматривают каждый вопрос по отдельности, а крайние правые или левые взгляды для них одинаково неверны.

Вы можете отличить тех, чья умеренность сознательна от тех, для кого это вопрос случая. Если взять шкалу, в которой крайнее левое мнение по какому-либо вопросу равно 0, а крайнее правое – 100, то в случае с осознанной умеренностью оценка мнения людей по каждому из вопросов будет примерно равна 50. У людей, которые не задумывались об умеренности своих взглядов, оценки будут разбросаны по разным областям условной шкалы, но среднее значение оценки будет стремиться к 50.

Люди с осознанной умеренностью схожи с крайне левыми и крайне правыми в том, что в некотором смысле их мнения не являются их собственными. Определяющим качеством идеолога (как левого, так и правого) является цельность его мнения. Люди, для которых умеренность является сознательной позицией не принимают отдельных решений по разным вопросам. Их мнение о налогообложении можно предсказать на основе отношения к однополым бракам. И хотя может показаться, что такие люди являются противоположностью идеологов, их убеждения (хотя в этом случае вернее сказать “их позиции по различным вопросам”) также цельны и последовательны. Если усредненное мнение сместится влево или вправо, то соответственно сместится и мнение людей с осознанной умеренностью взглядов. В противном случае их взгляды перестанут быть умеренными.

В свою очередь люди, умеренность которых произвольна, выбирают не только ответы, но и сами вопросы. Они могут не придавать значения тем проблемам, которые очень важны для сторонников левых или правых идей. Таким образом вы можете оценить взгляды человека с произвольной умеренностью по пересечению тех вопросов, которые важны и для него, и для тех, кто придерживается левой или правой стороны (хотя иногда это пересечение может быть очень мало).

Фраза «если ты не с нами, ты против нас» не просто является риторической манипуляцией, зачастую она просто неверна.

Людей с умеренными взглядами зачастую высмеивают как трусов, особенно приверженцы левых идеологий. И хотя возможно и правильно считать трусами людей, которые умышленно придерживаются умеренных взглядов, больше всего храбрости необходимо для того чтобы не скрывать свою произвольную умеренность, потому что вам будут предъявлять претензии и справа, и слева, а возможности быть членом какой-то большей группы, которая может оказать поддержку, нет.

Почти все самые впечатляющие люди, которых я знаю, придерживаются произвольной умеренности в своих взглядах. Если бы я был знаком с большим числом профессиональных спортсменов или людей в индустрии развлечений, то мой опыт мог бы отличаться. Приверженность к правой или левой стороне не влияет на скорость вашего бега или то, насколько хорошо вы поете. Но тот, кто работает с идеями, должен иметь независимый ум, чтобы справляться со своей работой хорошо.

Если говорить более точно, вы должны подходить с независимым мышлением к тем идеям, с которыми работаете. Вы можете очень строго следовать какой-либо политической доктрине и при этом быть хорошим математиком. В XX веке многие хорошие люди были марксистами – просто никто не разобрался в том, что марксизм в себя включает. Но если идеи, которые вы используете в своей работе, пересекаются с политикой вашего времени, то у вас есть два варианта: придерживаться произвольной умеренности или быть посредственностью.

Примечания

[1] Теоретически возможно, что одна сторона полностью права, а другая – неправа полностью. Действительно, идеологи всегда должны верить, что так оно и есть. Но в истории такое случалось редко.

[2] Почему-то приверженцы крайне правых идей склонны игнорировать людей с умеренными взглядами, а не презирать их как отступников. Я не уверен почему. Возможно это значит, что крайняя правая сторона менее идеологична чем крайняя левая. А может быть они более уверены в себе, смиренны или дезорганизованы. Я не знаю.

[3] Если у вас есть мнение, которое считается ересью, то вы не обязаны выражать его открыто. Возможно вам будет проще его сохранить, если вы этого не сделаете.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Change Your Name

Оригинал Перевод

Август 2015

Если у вас есть американский стартап с названием Х, и нет прав на домен x.com, вам, вероятно, следует сменить название.

Причина не столько в том, что люди не смогут найти вас. Для компаний с мобильными приложениями, особенно, имеющих право на соответствующее доменное имя не так важно, как то, как оно будет использоваться для получения пользователей. Проблема с отсутствием одноименного домена заключается в том, что его отсутствие показывает вашу слабость. Если вы не настолько велики, что ваша репутация опережает вас, второстепенный домен предполагает, что вы второстепенная компания. В то же время, наличие домена x.com сигнализирует о вашей силе, причем даже если домен не имеет никакого отношения к тому, что вы делаете.

Даже хорошие основатели могут отрицать этот факт, но это отрицание стоит на двух мощных фундаментальных причинах: идентичность и отсутствие воображения.

Первое говорит о том, что Х, напрямую характеризует идею основателей, а второе о том, что не существует никакого другого подходящего имени. И первое, и второе утверждение неверны.

Для начала можно исправить первую причину этой проблемы. Представьте, что вы бы назвали свою компанию как-нибудь иначе. Если так, конечно, вы бы так же просто добавили бы к этому имени нужный домен. Идея переключения текущего имени довольно отталкивающая. [1]

По существу ничего великого в текущем названии нет. Почти вся ваша привязанность к нему проистекает из вашего к нему отношения. Название дорого для вас поскольку стало частью вашей идентичности и иногда этот факт просто сбрасывается со счетов под некими благовидными представлениями, вне зависимости от внутренних качеств. [2]

Чтобы нейтрализовать вторую причину отрицания, вашу неспособность придумывать другие потенциальные наименования, нужно признать, что с неймингом у вас плохо. Навык присваивания имён является совершенно отдельной способностью. Вы можете быть крутым стартапером, но совершенно безнадежным в деле изобретения имени вашей компании.

После того, как вы признаете это, вы перестаете верить в невозможность смены наименования. Существует множество потенциально лучших названий, просто вы не можете придумать их.

Как их найти? Простейший ответ решения проблем, в которых вы не сильны, заключается в том, чтобы привлечь к процессу кого-то еще. Но с названиями компаний возможен еще один подход. Оказывается почти любое слово или словосочетание не являющееся очевидно плохим, достаточно хорошо для этого, и количество таких доменов является числом настолько большим, что можно найти множество достаточно дешевых или вообще неиспользованных доменов. Так что составьте список и попытайтесь прикупить несколько.

Причиной моего знания о том, что создание стартапов и их названия ортогональные навыки является то, что в названиях я сам не силен. Раньше, когда я создавал Y Combinator и проводил много времени со стартапами, я часто помогал им находить новые названия.

Теперь, когда я нахожусь в офисе, я сосредотачиваюсь на более важных вопросах, например на основной деятельности компании. Я советую им, когда им стоит изменить свое имя, но я знаю, что иногда моих советов не достаточно. Бывает, что стартаперы осознают проблему отсутствия одноименного домена, но, ошибаясь, они считают, что позже смогут его приобрести, без всяких на то оснований. Не верьте, что домен продается до того момента, пока владелец не сообщит вам желаемую цену. [3]

Конечно, имеются примеры стартапов, добившихся успеха, не имея одноименного домена. Есть стартапы, добившиеся успеха, вообще наперекор различным ошибкам, но ошибка с названием менее простительна, чем большинство других. Она может быть исправлена в течение нескольких дней, если вы достаточно дисциплинированы для признания проблемы.

100% компаний лучшей двадцатки Y Combinator обладают одноименными доменами. 94% из пятидесяти тоже. И лишь 66% из общего количества компаний пакета Y Combinator владеют одноименным доменом в зоне .com. Так или иначе стоит извлечь урок из опыта большинства лучших.

Примечания

[1] Кстати, этот мысленный эксперимент работает и для национальности и религии.

[2] Симпатия, которую вы испытываете к имени, ставшему частью вашей личности, проявляется не напрямую, что было бы легко отбросить, а как совокупность умозрительных убеждений о его внутренних качествах. (Это относится и к национальности, и к религии).

[3] Иногда основатели знают, что это проблема, что у них нет домена .com их имени, но заблуждение возникает на шаг позже, когда они верят, что смогут купить его, несмотря на отсутствие доказательств того, что он продается. Не верьте, что домен продается, пока владелец не назовет вам запрашиваемую цену.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Why Nerds are Unpopular

Оригинал Перевод

Февраль 2003

Когда я учился в старших классах школы, мы с моим другом Ричем сделали карту школьных обеденных столов, на которой ранжировали их по популярности. Это было несложно сделать, так как дети обедали только с теми детьми, у которых был тот же уровень популярности. Мы ранжировали столы от A до E. За столами класса А сидели футболисты, девушки-чирлидеры и так далее. Столами класса E довольствовались дети с синдромом Дауна лёгкой степени, которых мы на тогдашнем жаргоне называли тормозами.

Мы с другом сидели за столом класса D, ниже которого можно было упасть, только имея физические недостатки. От нас не требовалось особой объективности, чтобы классифицировать себя как «D». Мы не могли отнести себя к другому классу – каждый школьник, включая нас, отлично знал, кто и насколько популярен.

Мои акции потихоньку росли в процессе обучения в институте. Наконец-то пришла половая зрелость; я стал неплохим игроком в футбол; я начал издавать скандальную подпольную газету. Так что я увидел значительную часть ландшафта популярности.

Я знаю много людей, которые были ботанами в школе, и они все рассказывают одну историю: есть сильная корреляция между «быть сообразительным» и «быть ботаном», и есть ещё более сильная обратная корреляция между «быть ботаном» и «быть популярным». Похоже на то, что сообразительность делает тебя непопулярным.

Почему так происходит? Для тех, кто учится сейчас в школе, этот вопрос может выглядеть нелепым. Голые факты настолько убедительны, что может показаться странным вообразить, что может быть по-другому. Однако же может. Сообразительность не делает вас изгоем в начальной школе. Точно так же сообразительность не приносит вам вреда в реальной жизни. Кроме того, насколько я знаю, проблема не является настолько острой в других странах. Но в типичной американской школе, жизнь умного старшеклассника весьма тяжела. Почему?

Ключ к этой загадке можно найти, если слегка перефразировать вопрос. Почему умные школьники не делают себя популярными? Если они такие умные, почему они не могут понять, как устроена популярность, и справиться с системой также просто, как они справляются с контрольными?

Распространено мнение, что это невозможно, так как другие дети завидуют своим умным одноклассникам. То есть, причина непопулярности ботанов кроется в зависти одноклассников к их уму. Следовательно, они никак не могут сделаться популярными. Хотел бы я чтобы было так! Если другие старшеклассники и завидовали мне, они это тщательно скрывали. И, в любом случае, если бы они завидовали моему уму, то я бы нравился девочкам. Девочки любят парней, которым завидуют другие парни.

В школах, в которых я учился, ум не являлся чем-то важным. Дети не восхищались им и не презирали его. При прочих равных, школьники предпочли бы быть скорее с умными, чем с глупыми, но интеллект котировался гораздо ниже чем, например, внешний вид, обаяние или физическая сила.

Но если интеллект сам по себе не является значащим фактором в вопросе популярности, почему же умные школьники так последовательно непопулярны? Ответ, я думаю, заключается в том, что они на самом деле не хотят становиться популярными.

Если бы кто-нибудь сказал мне это в то время, я бы рассмеялся ему в лицо. Школьная непопулярность делает детей несчастными, и некоторые из них настолько несчастны, что даже решаются на самоубийство. Сказать мне тогда, что я не хочу быть популярным – это было бы как сказать умирающему от жажды в пустыне, что он не хочет выпить стакан воды. Разумеется, я хотел быть популярным.

Но на самом деле я не хотел этого, недостаточно хотел. Было кое-что ещё, чего я хотел сильнее, чем быть популярным. Я хотел быть умным. Не просто хорошо учиться в школе, хотя и это имело значение, а проектировать красивые ракеты, или хорошо писать, или разбираться в программировании. В общем, делать большие вещи.

За всё время учёбы я ни разу не пытался отделить мои желания друг от друга, и взвесить – что для меня важнее. Если бы я так сделал, я бы понял, что желание быть умным было для меня важнее всего. Если бы кто-нибудь предложил мне сделку – стать самым популярным ребёнком в школе, но за это получить средний ум (можете смеяться надо мной), я бы не согласился.

Как бы ни страдали ботаны от своей непопулярности, я не думаю, что многие из них согласились бы на такой обмен. Для ботана тяжело даже думать о том, чтобы получить обыкновенные мозги. А вот большинство других детей согласились бы. Для половины из них это был бы шаг наверх. Даже для тех, кто находился в восьмидесятом процентиле (предполагая, как принято делать, что ум – это скаляр), кто бы не отдал тридцать пунктов в обмен на всеобщую любовь и восхищение?

И это, я думаю, корень проблемы. Ботаны гонятся за двумя кроликами. Они, несомненно, хотят быть популярными, но еще сильнее они хотят быть умными. А популярность – это не та вещь, которой ты можешь достичь, не прикладывая усилий, особенно в атмосфере яростного соперничества американской средней школы.

Альберти, которого можно считать архетипом Человека Ренессанса, писал, что «любое искусство, каким бы оно ни было незначительным, требовало абсолютного посвящения от того, кто хотел достичь в нём высот». Я удивлюсь, если узнаю, что кто-то в мире добивается чего-то сильнее, чем американские старшеклассники добиваются популярности. Морские десантники и врачи-нейрохирурги просто лентяи по сравнению с ними. Они изредка берут отпуска, кое-кто даже заводит хобби. Американский тинэйджер добивается популярности каждый час бодрствования, 365 дней в году.

Я не хочу сказать, что они делают это сознательно. Конечно, некоторые из них – настоящие маленькие Макиавелли, но большинство искренне пытается соответствовать обществу.

Например, подростки придают огромное значение одежде. Они не думают, что одеваются для того, чтобы стать популярными. Они одеваются, чтобы хорошо выглядеть. Но для кого? Для других детей. Мнение других детей является определяющим, и не только в том, что касается одежды, но и практически в любых вещах, вплоть до походки. И каждое усилие, которое они предпринимают, чтобы поступать «правильно», это также, сознательно или нет, и усилие, чтобы стать более популярным.

Ботаны этого не понимают. Они не понимают, что достижение популярности требует усилий. В общем, люди, которые находятся за пределами этого круга, не осознают степень, в которой успех зависит от постоянных (пусть часто и неосознаваемых) усилий. Например, принято считать, что способность рисовать – это своего рода врождённое свойство, вроде высокого роста. На самом деле, большинство людей, которые «могут рисовать», любят рисовать, и провели много часов, делая это; вот почему они хорошо рисуют. Так и популярность – это не просто качество, которым ты обладаешь или не обладаешь, а нечто, чего ты самостоятельно добиваешься упорным трудом.

Главная причина, по которой ботаны непопулярны, это то, что у них есть другие интересы. Им интересны книги и природа, а не мода и вечеринки. Они похожи на человека, который пытается играть в футбол, держа на голове наполненный стакан с водой. Другие игроки, которые могут сосредоточить своё внимание на футболе, легко у них выигрывают, и удивляются, почему ботаны такие неумелые.

Даже если бы ботаны старались стать популярными так же сильно, как и другие дети, это требовало бы от них больше усилий, чем от других. Популярные дети научились быть популярными, и хотеть быть популярными, также как ботаны научились быть умными и хотеть быть умными: от своих родителей. Пока ботаны тренировались находить верные ответы, популярные дети тренировались быть приятными.

До этого момента я уклонялся от обсуждения разницы между умными и ботанами, используя эти слова как синонимы. На самом деле, эти слова взаимозаменяемы только в школьном контексте. Ботан – это некто, кто недостаточно социально адаптирован. Но «недостаточно» зависит от того, где ты находишься. В типичной американской школе стандарты «крутости» настолько высоки (или, по крайней мере, настолько своеобразны), что тебе не нужно быть особенно неуклюжим, чтобы выглядеть неуклюжим в сравнении с другими.

Мало умных детей могут позволить себе не уделять достаточно внимания работе над популярностью. Если им не повезло быть хорошо физически развитыми от природы, либо иметь популярных братьев или сестёр, они имеют склонность к тому, чтобы стать ботанами. И в этом заключается причина, по которой жизнь умных людей наиболее тяжела между, скажем, одиннадцатью и шестнадцатью годами. Жизнь в этом возрасте зависит от популярности гораздо сильнее, чем до или после него.

До этого возраста главную роль в жизни детей играют их родители, а не другие дети. Конечно, детей волнует то, что думают их сверстники в начальной школе, но это не является для них настолько безумно важным, как в старших классах.

Около одиннадцати дети начинают воспринимать свою семью, как дневную работу. Они создают новый мир вокруг себя, и их волнует положение в этом мире, а не положение в своей семье. На самом деле, неприятности в семье могут даже добавить им очков в том мире, которых их действительно волнует.

Проблема заключается в том, что мир, который создают вокруг себя эти дети, очень жесток. Если вы предоставите стае одинадцатилетних детей полную свободу, в итоге вы получите Повелителя Мух. Как и большинство американских детей, я читал эту книгу в школе. По-видимому, это не было случайностью. По-видимому, кто-то хотел указать нам, что мы были дикарями, и что мы создали сами себе жестокий и глупый мир. Но это было слишком сложным для меня. Хотя книга и выглядела совершенно правдоподобной, я не понял подтекста. Я бы хотел, чтобы мне сказали прямым текстом, что мы были дикарями, а наш мир был глупым.

Ботаны находят свою непопулярность терпимой, если она всего лишь приводит к их игнорированию. К сожалению, быть непопулярным в школе – это значит быть активно преследуемым.

Почему? Ещё раз, любой школьник найдёт этот вопрос нелепым. Как же может быть иначе? Однако может. Взрослые, как правило, не мучают ботанов. Почему же так поступают подростки?

Возможно по той причине, что подростки – ещё наполовину дети, а многие дети по своей сути жестоки. Некоторые пытают ботанов по той же причине, по которой отрывают ноги у пауков. Перед тем, как у тебя появится совесть, пытки – весьма занимательное дело.

Другая причина, по которой дети преследуют ботанов – это чтобы чувствовать себя лучше. Когда ты находишься в воде, ты можешь приподняться, опустив воду вниз. Так и в социальной иерархии, люди, которые не уверены в своей позиции, попытаются укрепить её, жестоко обращаясь с теми, кого они полагают стоящими ниже. Я читал, что это – причина, по которой бедные белые в США – это наиболее враждебная чёрным группа.

Но я думаю, что главная причина, по которой другие дети преследуют ботанов, заключается в том, что это часть механизма популярности. Популярность только частично зависит от личной привлекательности. Гораздо больше она зависит от альянсов. Чтобы быть популярным, тебе постоянно нужно совершать поступки, которые подвинут тебя ближе к другим популярным людям, а ничего не сплачивает людей лучше, чем общий враг.

Как политик, который хочет отвлечь внимание избирателей от плохих новостей дома, вы можете создать врага, даже если его реально нет в наличии. Отделяя от стада ботана и преследуя его, группа детей, которая стоит выше в иерархии, создаёт связи друг с другом. Атака чужого делает их всех своими. Это причина, по которой самые страшные издевательства – дело рук группы. Спросите любого ботана: гораздо хуже когда тебя мучает стайка подростков, чем когда тебя мучает один подросток, даже если он и садист.

Если это может служить утешением для ботанов, в этом нет ничего личного. Группа детей, которая собралась вместе, чтобы поиздеваться над вами, делает то же самое, и по той же причине, что и группа людей, которая собралась, чтобы поохотиться. На самом деле они вовсе не ненавидят вас. Просто им нужно кого-то преследовать.

Так как ботаны находятся внизу школьной иерархии, они являются безопасной мишенью для всей школы. Если я правильно помню, самые популярные ребята не мучают ботанов; им не нужно опускаться до этого. Большая часть мучений идёт от детей, которые стоят ниже, от нервных середнячков.

Проблема в том, что этих середнячков много. Популярность распределяется не как пирамида, а как два конуса, соединённых основаниями. Группа с наименьшей популярностью – довольно невелика. (Я полагаю, что мы были единственным столом D на карте нашей столовой). Так что людей, которые хотят поиздеваться над ботанами, больше, чем самих ботанов.

Отмежевание от непопулярных детей приносит очки, приближение к непопулярным детям убавляет очки. Одна моя знакомая сказала, что в старших классах ей нравились ботаны, но она боялась заговаривать с ними, так как другие девочки подняли бы её на смех. Непопулярность – это заразная болезнь; дети, слишком хорошие для того, чтобы мучать ботанов, всё равно будут их игнорировать для самозащиты.

Неудивительно, что умные ребята, как правило, несчастливы в старших классах. Другие интересы оставляют им мало времени работать над популярностью, а пока популярность похожа на игру с нулевой суммой, это делает их мишенью для всей школы. Забавно, что кошмарный сценарий воспроизводится безо всякого сознательного злого умысла, а просто логически следует из ситуации.

Для меня худшим участком были старшие классы, когда культура подростков была новой и жестокой, а специализация, которая позже постепенно отделит умных, только началась. Почти каждый, с кем я говорил, соглашался – надир, самая низкая точка, где-то между одиннадцатью и четырнадцатью.

В нашей школе это был восьмой класс, мне тогда было двенадцать и тринадцать лет. В тот год была небольшая сенсация, когда одна из учительниц подслушала стайку школьниц, которые ждали школьного автобуса, и была шокирована услышанным. На следующий день учительница красноречиво убеждала весь класс не быть такими жестокими друг к другу.

Это не дало никакого заметного эффекта. Но что меня поразило, так это то, что учительница была удивлена. Вы хотите сказать, что она не знала, какие вещи дети говорят друг другу? Вы хотите сказать, что это не является чем-то нормальным?

Важно понимать, что взрослые не знают, как дети обращаются друг с другом. Теоретически взрослые знают, что дети очень жестоки по отношению друг к другу, также как мы теоретически знаем, что в странах третьего мира пытают людей. Но взрослые не любят думать об этом неприятном факте, и взрослые не видят доказательств жестокого обращения, пока не начинают их целенаправленно искать.

Учителя государственных общеобразовательных школ занимают примерно ту же позицию, что и тюремные надсмотрщики. Главная задача надсмотрщиков – это удержать заключённых на их местах. Им также нужно их кормить, и, по-возможности, следить, чтобы заключённые не убивали друг друга. Надсмотрщики могут сделать немногое сверх этого, поэтому они вынуждены разрешить заключённым создать ту социальную организацию, которую те хотят. Из того, что я читал, я понял, что общество, которое создают заключённые, извращённое, дикое и всюду проникающее, и мало радости быть на его дне.

В общих чертах, именно это и было в школах, в которые я ходил. Наиболее важной вещью была посещаемость. Пока вы находились в школе, администрация кормила вас, предотвращала публичные проявления жестокости и делала попытки вас чему-нибудь научить. Но администрация могла сделать не слишком много сверх этого. Как и тюремные надзиратели, школьные учителя по большей части предоставляли нас самим себе. И, как и заключённые, мы создали себе варварскую культуру.

Почему реальный мир более гостеприимен к ботанам? Может показаться, что ответ прост, и заключается в том, что он населён совершеннолетними, которые слишком взрослые, чтобы издеваться друг над другом. Но я не думаю, что причина в этом. Взрослые в тюрьме постоянно мучают друг друга. И точно также, очевидно, поступают богатые домохозяйки – в некоторых районах Манхеттена жизнь для женщины является продолжением школы, со всеми её мелочными интригами.

Я думаю, что важное качество настоящего мира заключается не в том, что он населён взрослыми, а в том, что он очень большой, и в том, что вещи, которые ты делаешь, приносят настоящие результаты.

Это то, чего не хватает школе, тюрьме и домохозяйкам. Обитатели всех этих миров заперты в своих маленьких пузырях, где всё, что бы они ни делали, имеет не более чем локальный эффект. Естественно, эти сообщества деградируют в дикость. Им больше ничего не остаётся делать.

Когда поступки, которые ты совершаешь, приносят реальный результат, далеко не достаточно быть просто приятным. Становится важным находить верные ответы, и ботаны имеют тут значительное преимущество. Сразу же приходит на ум Билл Гейтс. Несмотря на то, что он знаменит своим неумением вести себя в обществе, он сумел найти верные ответы, по крайней мере, если измерять их в деньгах.

Другая вещь, которая отличает реальный мир, заключается в том, что он гораздо больше. В достаточно большом озере даже самые маленькие меньшинства могут набрать критическую массу, если они соберутся вместе. В реальном мире ботаны собираются в определённых местах и формируют их собственное общество, где интеллект является самой важной вещью. Иногда поток даже меняет направление: иногда, в университетах, ботаны сознательно подчёркивают свою неуклюжесть, чтобы выглядеть умнее. Джон Нэш так восхищался Норбертом Винером, что перенял его привычку касаться рукой стены во время движения по коридору.

Как тринадцатилетний подросток, я имел опыт общения только с тем миром, который меня окружал. Я думал, что извращённый маленький мирок, в котором мы жили, это и есть мир. Мир казался жестоким и скучным, и я не был уверен, что из этого хуже.

Так как я не соответствовал этому миру, я думал, что какая-то проблема во мне. Я не понимал, что ботаны не соответствуют этому миру по той причине, что они находятся на шаг впереди. Мы уже думали о вещах, которые имеют значение в реальном мире, вместо того, чтобы проводить наше время, играя в обременительную и бессмысленную игру, как другие.

Мы были немного похожи на взрослого, которого внезапно засунули обратно в старшие классы школы. Он не знал бы, какую одежду надо носить, какую музыку слушать и какой жаргон использовать. Он бы выглядел среди детей как полный чужак. Но этот взрослый знал бы достаточно, чтобы не заботиться о том, что думают другие дети. У нас же не было такой самоуверенности.

Много людей, похоже, думают, что для умных детей полезно побыть среди «нормальных» в течение этого периода их жизни. Возможно. Но есть как минимум несколько случаев, когда причина несоответствия ботанов детскому мирку заключается в том, что остальные ведут себя как сумасшедшие. Я помню, как сидел среди публики во время выступления девочек-чирлидеров, наблюдая как девочки бросают изображения команды-противника на трибуны, чтобы там их порвали в клочья. Я чувствовал себя как естествоиспытатель во время эксцентричного ритуала какого-то дикого племени.

Если бы я мог вернуться в прошлое, и дать несколько советов себе тринадцатилетнему, главное, чтобы я ему сказал – это поднять голову и оглядеться. В то время я не осознавал, что весь мир, в котором мы жили, был так же фальшив, как китаец, переодевшийся белым. Не просто школа, но и всё предместье. Зачем люди едут в предместья? Чтобы заводить детей! Так что неудивительно, что всё вокруг казалось скучным и стерильным. Целый город был гигантским детским садом – искусственный город, созданный для разведения детей.

Там где я вырос, у меня было чувство, что нечего делать и некуда идти. Ничего не случалось. Предместья сознательно проектируют так, чтобы свести к минимуму влияние внешнего мира, так как внешний мир содержит вещи, которые могут подвергнуть опасности детей.

Ну а школы представляли собой небольшие загоны внутри этого фальшивого мира. Официальное предназначение школ – учить детей. На самом деле, их основное предназначение – это держать детей запертыми в одном месте в течение значительной части дня, чтобы взрослые могли заниматься своими делами. И я это понимаю – в современном индустриальном обществе дети, бегающие по офисам, были бы стихийным бедствием.

Что раздражает меня на самом деле – это не то, что детей держат в тюрьмах, а то, что (а) детям не говорят об этом, и (б) в этих тюрьмах, как правило, устанавливают порядки сами заключённые. Детей посылают на шесть лет запоминать бессмысленные факты в мир, которым правит каста гигантов, бегающая за продолговатым коричневым мячом, как если бы это было самой естественной вещью в мире. А если дети пытаются уклониться от этого сюрреалистичного коктейля, их называют плохо приспособленными.

Жизнь в этом искривлённом мире полна стресса для детей. И не только для ботанов. Как и на любой войне, здесь получают раны даже победители.

Взрослые не могут не понимать, что детей мучают в школах. Почему же они ничего с этим не делают? Потому что они возлагают вину на переходный возраст. Причина, по которой дети так несчастны, говорят себе взрослые, заключается в том, что ужасные новые химикалии, гормоны, бурлят в крови подростков и всё портят. С самой системой всё в порядке – подростки неминуемо будут несчастными в этом возрасте.

Эта идея настолько распространена, что даже дети верят в неё, что, надо полагать, не особо им помогает. Тот, кто думает, что у него больные ноги, не будет останавливаться, чтобы проверить – а не надел ли он ботинки слишком маленького размера.

У меня не вызывает доверия теория, что с тринадцатилетними подростками действительно что-то не в порядке. Если причина в физиологии – так должно было быть всегда и везде. Но являлись ли все монгольские кочевники нигилистами в 13 лет? Я прочёл немало книг по истории, но я нигде не видел ссылки на этот «универсальный» факт до двадцатого столетия. Подростки-подмастерья в эпоху Ренессанса выглядят радостными и энергичными. Разумеется, они подшучивают друг над другом и дерутся (Микеланджело сломал себе нос в драке), но они не выглядят сумасшедшими.

Насколько я могу судить, концепция гормонального безумия подростков – ровесник предместий. Я не думаю, что это – совпадение. Я думаю, что тинейджеров доводит до безумия жизнь, которую их заставляют вести. Подростки-подмастерья в эпоху Ренессанса были служебными собаками. Современные тинейджеры – невротичные болонки. Их безумие – это безумие полной бессмысленности.

Когда я учился в школе, самоубийство было постоянной темой разговоров среди умных детей. Никто из тех, кого я знал, не покончил жизнь самоубийством, но некоторые собирались, а кое-кто, возможно, и попытался. Как и другие подростки, мы любили всё драматичное, а суицид казался очень драматичным. Но главной причиной было то, что наша жизнь в то время была действительно жалкой.

Издевательство сверстников было только частью проблемы. Другая проблема, и, возможно, даже ещё худшая, заключалась в том, что мы не могли делать ничего настоящего. Люди любят работать, и в большей части мира твоя работа – это твоя отличительная черта. А вся работа, которую мы делали или была бессмысленной, или казалась таковой в то время.

В лучшем случае, это была практика перед настоящей работой, который мы могли заняться в далёком будущем, хотя мы даже и не знали в то время, в чём именно мы тренируемся. Но чаще это был просто случайный набор обручей, через которые нужно было прыгнуть, слова без контекста, придуманные специально для тестирования. (Тремя главными причинами Гражданской Войны были… Тест: Перечислите три главных причины Гражданской Войны).

И не было никакого способа выбрать. Взрослые договорились между собой, что школа – это дорога в колледж. Единственным способом выбраться из этой пустой жизни было подчиниться этому решению.

Раньше подростки играли гораздо более важную роль в обществе. В доиндустриальные времена, они все были подмастерьями того или иного сорта, в магазинах, или на фермах, или на военных судах. Их не собирали вместе, чтобы они создавали собственные сообщества. Они были младшими членами взрослых сообществ.

Тинейджеры сильнее уважали взрослых, так как взрослые были экспертами в умениях, которыми подростки пытались овладеть. Сейчас большинство детей слабо представляют, чем занимаются их родители в своих офисах, и не видят связи (связь действительно слабая) между учёбой в школе и работой, которую они будут выполнять, когда станут взрослыми.

И, так как подростки больше уважали взрослых, взрослые, в свою очередь, могли найти применение подросткам. После тренировки в течение нескольких лет, подмастерье становился реальным помощником. Даже самый юный подмастерье мог носить письма или чистить мастерскую.

Сейчас взрослые не могут найти применения подросткам. Подростки были бы некстати в офисе или на заводе. Так что взрослые сдают подростков в школу по пути на работу, примерно так же, как собаку сажают на цепь, уезжая на выходные.

Почему так произошло? Причина та же, что и у многих других проблем – специализация. По мере того, как работа становилась всё более специализированной, нам приходилось всё дольше и дольше к ней готовиться. Дети в доиндустриальные времена начинали работать самое позднее в 14 лет; дети на фермах, где жила основная масса людей, начинали гораздо раньше. Сейчас дети, которые идут в колледж, не начинают работать на полный рабочий день до 21 или 22. Вы можете видеть, как кандидаты наук учатся до тридцати лет.

Труд подростков сейчас бесполезен, если не считать дешёвого труда в отраслях типа фастфуда, который, кстати, эксплуатирует этот факт. Практически в любой другой работе подростки будут только мешать. Но они также и слишком юны, чтобы оставлять их без присмотра. Кто-то должен присматривать за ними, и проще всего сделать это, собрав их в одно место. Тогда несколько взрослых смогут присматривать сразу за всеми.

Если остановиться на этом, мы получим натуральную тюрьму, хотя и не на полный день. Проблема в том, что множество школ на этом и останавливается. Изначальное предназначение школ – обучение детей. Но у школ нет механизма обратной связи, чтобы делать это хорошо. И большинство школ учат детей настолько плохо, что даже умные дети не воспринимают учёбу серьёзно. Большую часть времени и учителя и ученики просто имитируют полезную деятельность.

В моей школе на уроках французского предполагалось, что мы будем читать «Отверженных» Гюго. Я не думаю, чтобы хоть один из нас знал французский достаточно хорошо, чтобы продраться сквозь эту гигантскую книгу. Как и другие мои одноклассники, я просто ознакомился с кратким содержанием «Отверженных» в Cliff's Notes – специальной книжке для школьников, где кратко пересказывается содержание книг, входящих в школьную программу. Когда нам дали тест на «Отверженных», я заметил, что вопросы звучат странно. Они были полны длинных слов, которые наш учитель никогда не использовал. Откуда пришли эти вопросы? Как выяснилось, из тех же Cliff's Notes. Учитель тоже не читал оригинала. Мы все только делали вид, что учим французский.

Разумеется, в государственных школах иногда встречаются великолепные учителя. Энергия и воображение моего учителя в четвёртом классе, мистера Михалко, до сих пор, спустя тридцать лет, заставляют его учеников вспоминать этот год. Но такие учителя как он – это единичные энтузиасты, плывущие против течения. Они не могут исправить систему.

Почти в любой группе людей Вы найдёте иерархию. Когда группа взрослых собирается в реальном мире, она, как правило, собирается для каких-то целей, и лидерами становятся те, кто лучше всех этим целям соответствуют. Проблема в том, что у большинства школ нет никакой цели. Но иерархия быть должна. И дети создают себе иерархию из ничего.

У нас есть выражение, чтобы описать, что случается, когда ранжирование создаётся без какого-либо значащего критерия. В таких случаях мы говорим, что ситуация вырождается в состязание за популярность. Именно это и происходит в большинстве американских школ. Вместо того, чтобы зависеть от какого-нибудь реального критерия, ранг особи зависит, в основном, только от способности этой особи увеличивать свой ранг. Примерно как при дворе Людовика XIV. Внешнего врага нет, так что дети становятся врагами друг другу.

Когда же есть какой-нибудь внешний критерий умения, нахождение внизу иерархии не является болезненным. Новичок в футбольной команде не возмущается мастерством ветерана; он надеется однажды стать таким же как он, и рад шансу поучиться у него. Ветеран может, в свою очередь, испытывать чувство noblesse oblige (положение обязывает). И, самое главное, статус ветерана зависит от того, насколько он хорош в сражении с оппонентами, а не от того, насколько хорошо он умеет задвигать вниз своих товарищей.

Дворовая иерархия устроена совершенно по-другому. Этот тип общества унижает любого, кто входит в него. Здесь нет ни восхищения снизу, ни noblesse oblige на вершине. Убивай или будь убитым.

Это тот сорт общества, который создаётся в старших классах американских школ. И это происходит, так как у этих школ нет реального предназначения, кроме как содержать детей в одном месте на протяжении определённого числа часов ежедневно. Чего я не понимал тогда, и что я понял совсем недавно, так это то, что оба близнеца-кошмара школьной жизни, жестокость и скука, имеют одну и ту же причину.

Бездарность американских государственных средних школ влечёт за собой худшие последствия, чем просто превращение шести школьных лет в несчастные годы. Эта бездарность порождает непокорность, которая отвращает школьников от предметов, которые они, как предполагается, должны учить.

Как, вероятно, и многим другим ботанам мне пришлось прожить много лет после окончания института, прежде чем я сумел заставить себя прочесть что-нибудь из школьной программы. И я потерял больше, чем книги. Я потерял веру в такие слова как «личность» и «честность», так как я подвергся в школе обману со стороны взрослых. Взрослые использовали эти слова в единственном смысле – покорность. Дети, которых хвалили за эти качества, были в лучшем случае упорными тупицами, а в худшем – поверхностными болтунами. Если это называлось «личностью» и «честностью» – я не хотел иметь с этими понятиями ничего общего.

Словом, которое вызывало во мне больше всего непонимания, было слово «такт». Взрослые использовали его как аналог слов «держи свой рот закрытым». Я полагал, что это слово означает что-то вроде «немой» или «молчаливый». Я поклялся себе, что никогда не буду тактичным; им не удастся меня заткнуть. На самом деле, слово такт имеет тот же корень, что и слово «тактильный», и его значение – «делать ловкое прикосновение». Тактичный – это противоположный застенчивому. Я не думаю, что я понимал это до того времени, как пошёл в колледж.

Ботаны не единственные неудачники в этих крысиных бегах на популярность. Ботаны непопулярны, так как они застенчивы. Но есть и другие дети, которые сознательно отказываются от участия в этих бегах, так как сам процесс вызывает у них отвращение.

Подростки, даже бунтари, не любят быть одни, поэтому когда дети выбирают выход из системы, они стараются сделать это в группе. В школах, в которые я ходил, бунт заключался в использовании наркотиков, особенно марихуаны. Дети из этих групп носили чёрные футболки с изображениями популярных певцов, и назывались «фриками».

Фрики и ботаны были союзниками, и между ними было много общего. Фрики были, как правило, умнее других детей, хотя демонстративное пренебрежение учёбой было важной составляющей их культуры. Я был скорее ботаном, но у меня было много друзей фриков.

Они использовали наркотики, чтобы создавать свои социальные связи, по крайней мере, когда начинали их употреблять. Наркотики – это было то, что можно делать вместе, и, так как наркотики были нелегальными, их употребление было общим символом бунта.

Я не хочу сказать, что плохие школы – это единственная причина, по которой подростки имеют проблемы с наркотиками. Через какое-то время после начала употребления, наркотики вызывают тягу сами по себе. Нет сомнений, что некоторые фрики использовали наркотики, чтобы уйти от проблем, не связанных со школой – домашних проблем, например. Но, по крайней мере, в моей школе, причиной, по которой большинство детей начинали использовать наркотики, был бунт. Четырнадцатилетние не начинают курить травку в надежде, что она поможет им забыть их проблемы. Они начинают курить травку чтобы присоединиться к другой компании.

Плохое руководство порождает бунт; это не новая идея. Но власти ведут себя так, как будто наркотики являются причиной всех проблем сами по себе.

Настоящая проблема – это пустота школьной жизни. Мы не найдём решения, пока взрослые не осознают этого. Взрослые, которые могут понять это первыми – это те, кто сами были ботанами в школах. Вы хотите, чтобы ваши дети были также несчастны в восьмом классе как вы? Я не хочу. Но можем ли мы что-нибудь сделать, чтобы исправить положение? Почти наверняка. В текущей системе нет ничего, что нельзя было бы поменять. Эта система сложилась под влиянием случайных обстоятельств.

Взрослые, однако, занятые люди. Показать информацию о школьных «играх» – это одно. Бороться с образовательной бюрократией – совсем другое. Возможно, совсем немногие обладают достаточной энергией, чтобы попытаться что-то изменить. Я полагаю, что самое сложное – это осознать, что ты можешь это сделать.

Ботанам в школах по-прежнему тяжело дышать. Может быть однажды армия тяжеловооружённых взрослых прилетит на вертолётах, чтобы спасти тебя, но они, надо полагать, не прилетят в этом месяце. Если ботаны хотят улучшить свою жизнь прямо сейчас, они должны заняться этим сами.

Простое понимание ситуации, в которой они находятся, должно сделать её менее болезненной. Ботаны – не неудачники. Они просто играют в другую игру, и эта игра гораздо ближе к той, в которую играют в большом мире. Взрослые знают это. Сейчас тяжело найти успешных взрослых, которые не заявляли бы, что в школе были ботанами.

Для ботанов также важно понять, что школа – это не жизнь. Школа – это странная, искусственная вещь, наполовину стерильная и наполовину дикая. Она всеобъемлюща, как жизнь, но она – не настоящая. Школа – это временно, и если Вы посмотрите, Вы сможете заглянуть за неё, даже если Вы по-прежнему находитесь в ней.

Если жизнь кажется ужасной для подростков, это не потому, что ваши гормоны превратились в монстров (как думают родители), и не потому, что жизнь и в самом деле ужасна (как думаете вы). Это потому что взрослые, которые не могут использовать вас в экономике, оставили вас, чтобы вы провели несколько лет собранные вместе, безо всяких реальных дел. Любое общество такого типа ужасно. И вам не надо смотреть глубже, чтобы понять, почему тинейджеры несчастны.

Я сказал несколько жестоких вещей в этом эссе, но главный тезис оптимистичен – проблемы, которые перед нами стоят, не являются неразрешимыми. Подростки не являются несчастными чудовищами по своей сути. И это должно быть ободряющей новостью и для детей, и для взрослых.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Crazy New Ideas

Оригинал Перевод

Май 2021

Есть один тип мнения, которое я бы очень боялся высказать публично. Если бы кто-то, кого я знал как эксперта в предметной области и как здравомыслящего человека, предложил идею, которая звучала бы абсурдно, я бы очень неохотно сказал: «Это никогда не сработает».

Каждый, кто изучал историю идей, и особенно историю науки, знает, как начинаются большие дела. Кто-то предлагает идею, которая звучит безумно, большинство людей отвергают ее, а затем она постепенно захватывает мир.

Большинство невероятно звучащих идей на самом деле плохи, и от них можно спокойно отказаться. Но не тогда, когда их предлагают здравомыслящие эксперты в своей предметной области. Если человек, предлагающий идею, здравомыслящий, то он знает, насколько неправдоподобно звучит его идея. И тем не менее, он все равно ее предлагают. Это говорит о том, что он знает что-то, чего не знаете вы. И если у него есть глубокая экспертиза в предметной области, вероятно, откуда и вырастает эта идея.

Отмахиваться от таких идей небезопасно, и у них непропорционально высокий шанс быть интересными. Когда обычный человек предлагает неправдоподобную идею, эта неправдоподобность свидетельствует о его некомпетентности. Но когда серьезный эксперт в своей области предлагает такое, ситуация обратна. Здесь работает что-то вроде эффективного рынка: в среднем идеи, которые звучат сумасшедше, если окажутся справедливыми, создадут наибольший эффект. Поэтому если вы можете исключить версию, что предлагающий маловероятно звучащую идею просто некомпетентен, ее маловероятность становится доводом не в пользу того, что она скучна, а в пользу того, что она увлекательна. [1]

Нет гарантий, что такие идеи сработают. Но они и не должны всегда работать. Главное, чтобы они были хорошей ставкой — имели достаточно высокую ожидаемую ценность. Я думаю, в среднем они ей обладают. Я думаю, если ставить на целый пакет маловероятно-звучащий идей от серьезных экспертов в своих областях, окажешься в целом в плюсе.

Причина в том, что все люди слишком консервативны. Слово «парадигма» используется слишком часто, но в данном случае оно оправдано. Все находятся в тисках нынешней парадигмы. Даже люди, у которых есть новые идеи, изначально недооценивают их. Это означает, что еще до того, как они дойдут до стадии публичного предложения, они уже подвергли их чрезмерно строгому фильтру. [2]

Мудрый поступок в ответ на такую идею — это не делать заявлений, а задавать вопросы, потому что здесь есть настоящая тайна. Почему этот умный и здравомыслящий человек предложил идею, которая кажется такой ошибочной? Ошибаются он или вы? Кто-то из вас точно ошибается. Если ошибаетесь вы, то об этом было бы неплохо узнать, потому что это означает, что в вашей модели мира есть дыра. Но даже если ошибаются он, должно быть интересно узнать, почему. Вы тоже должны беспокоиться о ловушке, в которую попадает эксперт.

Все это кажется довольно очевидным. Но есть много людей, которые не разделяют моего страха отвергнуть новые идеи. Почему они это делают? Зачем рисковать выглядеть придурком сейчас и дураком позже, вместо того, чтобы просто осудить новую идею?

Одна из причин, по которой они это делают, — зависть. Если вы предложите радикально новую идею и она увенчается успехом, ваша репутация (и, возможно, также ваше богатство) увеличится пропорционально. Некоторые люди завидуют, если это произойдет, и эта потенциальная зависть снова перерастет в убеждение, что вы, должно быть, неправы.

Еще одна причина, по которой люди отвергают новые идеи, заключается в том, что это простой способ казаться опытным. Когда новая идея возникает впервые, она обычно кажется довольно слабой. Это всего лишь птенец. Полученная мудрость по сравнению с ним — взрослый орел. Так что легко начать разрушительную атаку на новую идею, и любой, кто это сделает, покажется умным тем, кто не понимает этой асимметрии.

Этот феномен усугубляется разницей между вознаграждением тех, кто работает над новыми идеями, и тех, кто их атакует. Вознаграждение за работу над новыми идеями зависит от ценности результата. Это стоит того чтобы поработать над чем-то, что имеет только 10% шанс на успех, если это сделает вещи более чем в 10 раз лучше. В то время как награда за атаку на новые идеи примерно постоянна; такие атаки кажутся примерно одинаково умными, независимо от цели.

Люди также будут атаковать новые идеи, если они заинтересованы в старых. Неудивительно, например, что некоторые из самых резких критиков Дарвина были церковниками. Люди строят карьеру на одних идеях. Когда кто-то заявляет, что они лживые или устаревшие, они чувствуют угрозу.

Одна из худших вещей в отрицании идей – это “фракционность”. То есть когда мы автоматом отклоняем какую-то идею, просто потому что она принадлежит другой “фракции”. Но самое плохое что можно сделать – это отклонить идею просто потому, что она принадлежит конкретному человеку.

Но основная причина, которая приводит благоразумных людей к отвержению новых идей, это та же причина, которая удерживает их от выдвижения этих идей — повсеместная распространенность существующей парадигмы. Она не просто влияет на то, КАК мы мыслим. Её можно сравнить с конструктором Лего, из которого мы строим мысли. Вырваться из существующей парадигмы удается совсем немногим. И даже им сначала приходиться подавлять свою интуцию, как пилоту, летящему через облака — ему нужно доверять своим инструментам, а не чувству равновесия.

Парадигмы не только характеризуют наше нынешнее мышление. Они также пылесосят след от крошек, который привел к ним, делая наши стандарты для новых идей невероятно высокими. Существующая парадигма представляется нам, ее потомкам, настолько совершенной, что мы воображаем, что она должна была быть сразу принята, как только была открыта. Что бы ни думала церковь о гелиоцентрической модели, астрономы должны были быть убеждены, как только Коперник предложил ее. Фактически, все было совсем не так. Коперник опубликовал гелиоцентрическую модель в 1532 году, но только в середине 17 века баланс в научной структуре изменился в ее пользу. [4]

Немногие понимают, насколько зыбкими выглядят только появившиеся идеи. Поэтому, если вы думаете генерировать новые идеи самостоятельно, одна из самых ценных вещей, которую только можно делать — это учить, как они выглядят только появившись. Прочитайте чего-нибудь о появлении новых идей, и постарайтесь вжиться в головы людей того времени. Какую картинку они видели, когда новая идея была готова на половину, и даже её создатель не был полностью в ней уверен?

Но вам не обязательно зацикливаться на истории. Вы можете наблюдать как прямо сейчас вокруг вас рождаются большие идеи. Просто найдите здравомыслящего эксперта в какой-то области, предлагающего что-то такое, что звучит неправильно.

Если вы хороши, также как и мудры, вы не только устоите перед нападками на них, но и даже будете поощрять их. Производство новых идей — дело одинокое. Этим людям важна ваша поддержка. И если вы поможете им, вероятно вы чему-то научитесь в процессе.

Примечания

[1] Я не утверждаю, что этот принцип выходит далеко за пределы математики, инженерии и естественных наук. В политике, например, безумные идеи обычно настолько же плохи, насколько звучат. Возможно и это не является исключением, потому что люди, которые их озвучивают — не предметные эксперты; политики являются экспертами в области политических тактик – как быть избранным и как принять законодательство, но не в том мире, на который действует политика. Возможно, никто и не смог бы.

[2] Это значение “парадигмы” было определено Томасом Куном в его Структуре научных революций, но я также рекомендую его книгу Коперниканская революция, где вы можете увидеть, как он развивает эту идею.

[3] Это одна из причин, по которой люди с синдромом Аспергера имеют преимущество в открытии новых идей. Они всегда летают по приборам.

[4] Холл, Руперт. От Галилея до Ньютона. изд. Коллинз, 1963. Эта книга особенно хорошо проникает в головы современников.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Six Principles for Making New Things

Оригинал Перевод

Февраль 2008

Бурная реакция на релиз Arc имела неожиданные последствия: я осознал что у меня есть своя философия при создании вещей. Основная претензия наиболее внятных критиков заключалась в том, что Arc выглядит недоделанным. Пара тысяч строк макросов — это все, что я сделал за несколько лет работы? Почему я не занимался прикладными задачами?

Пока я раздумывал над этими замечаниями, меня внезапно осенило насколько знакомы были такие отзывы. Люди отзывались точно так же про Viaweb, Y Combinator и про большинство моих статей.

Когда мы запустили Viaweb, он вызвал только усмешки у венчурных капиталистов и других «экспертов» в е-коммерции. Нас было всего двое и мы работали в обычной квартире, в 1995 это не выглядело так прикольно как сейчас. Проект, который мы создали, по их мнению, даже не считался программным обеспечением. Они понимали программное обеспечение как большую, монолитную программу под Windows, а Viaweb — первое веб-приложение которое они когда-либо видели — выглядел как обычный веб-сайт. Их отношение к нам стало пренебрежительным, когда они выяснили, что Viaweb не занимается обработкой транзакций кредитных карт (мы и на самом деле этого не делали в первый год существования проекта). Обработка транзакций кредитных карт для них было краеугольным камнем е-коммерции. Обработка тразакций кредитных карт — это звучало серьезно и внушительно.

Однако, как ни странно, Viaweb победил всех конкурентов.

Когда мы запустили Y Combinator, реакция была почти идентичной. Проект казался несерьезным. Тогда венчурное вложение означало миллионы долларов вложенных в малое количество стартапов, основанных людьми, которые доказали свою состоятельность после месяцев серьезных бизнес-переговоров; на условиях, описанных в документе толщиной в тридцать сантиметров. Y Combinator казался незначительным. Конечно, пока рано говорить повторит ли Y Combinator успех Viaweb, но судя по количеству попыток клонировать нашу идею, многие считают что мы нащупали кое-что интересное.

У меня нет другого показателя успешности моих статей кроме как количества просмотров, однако реакция на них изменилась по сравнению с той когда я только начинал. Тогда реакция троллей на Slashdot.org, если перевести на человеческий язык, была примерно следующей: "Кто этот парень такой чтобы затрагивать эту тему? Такая корткая статья написанная таким обычным языком не может сказать ничего полезного в такой-то области, в то время как люди с ученой степенью пишут толстенные книги на эту тему." Теперь уже новое поколение троллей обитает на н овых сайтах, они уже не спрашивают "Кто этот парень?.."

Люди говорят про Arc то же, что они говорили на первых порах про Viaweb, Y Combinator и про мои статьи. Отчего такое сходство? Как я понял, ответ заключается в том, что у меня один и тот же "почерк" во всех четырех проектах.

Суть моего метода: я люблю находить (а) простые решения (б) к никем не замеченным проблемам (в) которые действительно нужно решать (г) предоставляя решения в максимально свободном стиле (д) начиная с сырой версии 1 (е) и постоянно совершенствуя ее.

Когда я впервые сформулировал эти принципы, получился практический рецепт для генерации негативной реакции. Несмотря на то что простые решения всегда лучше, они не впечатляют так, как сложные. Люди по определению считают несущественными те проблемы которых они не замечают. Предоставление решения в простой форме подразумевает что человеку придется как следует поломать голову чтобы понять его, а не просто испытать трепет перед ошеломительным видом сложного решения. Начинать что-то с сырой версии 1 подразумевает что все изначальные усилия будут незначительными и неполными.

Я, конечно, замечал что люди могут не ухватить новую идею с первого раза. Я думал что причиной этому в большинстве случаев является недалекий ум, но теперь я понимаю что не все так просто. Так же как контр-инвестор, каждый, кто последует упомянутым принципам, обречен делать то, что обычному человеку видится неправильным.

Это и есть самая суть, так же как и стратегия контр-инвестора. Такая стратегия дает все те преимущества, которые другие люди упускают, пытаясь выглядеть внушительно. Если вы работаете над незамеченными проблемами, то вероятность обнаружения каких-то новых вещей намного выше, так как конкурентов здесь мало. Если вы предоставляете решения в свободном стиле, то вы (а) не тратите усилий на то чтобы они выглядели внушительно, (б) избегаете опасности обмануть себя и ваших пользователей. Преимущество метода "начать с сырой версии 1 и потом совершенствовать ее" состоит в том, что решения по улучшению от версии к версии будут приходить извне, причем совершенно неожиданно.

В случае с Viaweb, простым решением было держать программное обеспечение запущенным на сервере. Незамеченной проблемой было автоматическая генерация веб-сайтов: в 1995 все онлайн-магазины были оформлены вручную, дизайнерами, но мы понимали что такой подход не поддастся масштабированию. Самой значимой частью проекта оказалось вовсе не обработка транзакций кредитных карт, а генерация графического дизайна. Механизмом предоставления решений в свободной форме был я, который приходил на встречу с потенциальными клиентами в джинсах и футболке. И сырая версия 1, насколько я помню, была размером менее 10 000 строк кода, в этом же время мы запустили проект.

Применение такой стратегии выходит за рамки программирования, стартапов и сочинения статей. Возможно, эту технику можно применять для любой творческой деятельности. И совершенно точно то, что ее можно применять в живописи: как раз этим занимались Сезан и Клее.

В Y Combinator мы делаем ставку на эту технику, в том смысле что мы поощряем наших стартапщиков работать в таком стиле. Под вашим носом всегда есть несколько новых идей, поэтому всегда высматривайте простые вещи, те, которые никем не замечены — позже они всем будут казаться очевидными. Особое внимание обратите на те проблемы, которые затерялись из-за всеобщего заблуждения, либо из-за попыток делать то, что только кажется впечатляющим. Всегда ищите корень проблемы перед тем как взяться за решение. И не старайтесь выглядеть коорпоративно, главное — это продукт — то, что выигрывает в перспективе. Кроме того, запускайте проект как можно скорее, таким путем пользователи дадут вам понять, что надо было создавать на самом деле.

Классический пример такого подхода — Reddit. Когда Reddit был запущен, казалось что этот проект не имеет смысла. Ненагруженное графикой минималистичное оформление, которое даже не тянуло на дизайн. Но Reddit решал насущную проблему: показать что нового. В результате проект стал массовым. Теперь, когда Reddit уже существует в умах людей, кажется что эта идея была очевидной. Люди видят Reddit и думают что его основателям просто повезло, но, как и другие подобные вещи, это только кажется везением. Reddit'ы настолько упорно гребли против течения, что поток развернулся и теперь сам несет их по воде.

Поэтому, когда вы видите что-то вроде Reddit и думаете: "Я бы хотел придумать что-нибудь подобное" — помните: такие идеи вокруг вас. Но вы их игнорируете просто потому, что они кажутся неправильными.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

An NFT That Saves Lives

Оригинал

Май 2021

Noora Health, некоммерческая организация, которую я поддерживаю уже много лет, только что запустила новый NFT. У него драматическое название "Спасите тысячи жизней", потому что именно на это пойдут вырученные средства.

Noora спасает жизни уже 7 лет. Они проводят программы в больницах Южной Азии, чтобы научить молодых матерей заботиться о своих детях после возвращения домой. Сейчас они работают в 165 больницах. И поскольку они знают цифры до и после начала работы в новой больнице, они могут измерить свое влияние. Оно огромно. На каждую 1000 родившихся они спасают 9 детей.

Эта цифра получена в результате исследования 133 733 семей в 28 различных больницах, которое Noora провела в сотрудничестве с командой Better Birth в Ariadne Labs, совместном центре инноваций систем здравоохранения при больнице Бригама и Женской больнице и Гарвардской школе общественного здравоохранения имени Т.Х. Чана.

Noora настолько эффективна, что даже если оценивать ее затраты самым консервативным способом, разделив весь ее бюджет на количество спасенных жизней, стоимость спасения одной жизни окажется самой низкой из всех, что я видел. $1,235.

Для этой NFT они собираются выпустить публичный отчет, отслеживающий, как был потрачен этот конкретный транш денег, и оценивающий количество спасенных в результате жизней.

NFT - это новая территория, и такой способ их использования особенно нов, но я в восторге от его потенциала. И мне не терпится увидеть, что произойдет на этом конкретном аукционе, потому что в отличие от NFT, представляющих что-то уже произошедшее, этот NFT становится лучше по мере повышения цены.

Резервная цена составляла около 2,5 миллиона долларов, потому что именно столько нужно, чтобы название было точным: именно столько стоит спасение 2000 жизней. Но чем выше будет цена этого NFT, тем больше жизней будет спасено. Какое предложение можно написать.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Being a Noob

Оригинал Перевод

Январь 2020

Когда я был молод, я думал, что взрослые всё знают. Теперь, когда я стал взрослым, я понял, что это не так.

Я постоянно чувствую себя нубом (новичком). Это выглядит, как-будто я начинаю стартап в новой области, про которую я ничего не знаю, или читаю книгу по теме, в которой плохо разбираюсь, или посещаю страну, в которой я не знаю как себя вести.

Быть нубом - не очень приятное занятие. Само слово "нуб" - это не комплимент. Но даже сегодня я выясняю что-то интересное про то как быть "нубом": чем больше ты нуб в мелочах (тактически), тем меньше ты нуб в общем (стратегически).

Например, если ты остался в своей стране, ты меньше ощущаешь себя нубом, чем если бы ты отправился Фарававию (Farawavia), где все устроено по-другому. Но всё же вы будете знать больше, если вы переедете. Чувствовать себя "нубом" обратно коррелирует с невежеством.

Но если быть нубом так полезно, почему же мы тогда так этого не любим? Какая эволюционная ценность у такого отвращения?

Полагаю, что ответ в том, что есть два разных типа "чувствовать себя нубом": быть тупым и делать что-то неизведанное. Наше отвращение к чувству "быть нубом" - это то как наш мозг дает сигнал: "камон, а ну быстро выясни как это устроено". И это было правильно так думать на протяжении большей части человеческой истории. Жизнь охотников-собирателей была сложносоставной, но их жизнь не менялась так быстро как сейчас. Им не нужно было внезапно и срочно выяснять как устроены криптовалюты. Так что имело смысл прокачивать свою компетенцию в существующих областях и задачах, чем искать новые. Чувствовать себя нубом было так же отвратно, как и чувствовать себя голодным в мире, где еда была дефицитом.

Сейчас, когда еды завались, и проблема не в недостатке, а в переизбытке, наша "боязнь голода" вводит нас в заблуждение. То же самое и с тем, чтоб чувствовать себя нубом.

Хоть это неприятно, и люди высмеивают нас за это, но чем больше вы чувствуете себя нубом, тем лучше.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Why Arc Isn't Especially Object-Oriented

Оригинал

В настоящее время наблюдается своего рода мания объектно-ориентированного программирования, но некоторые из самых умных программистов, которых я знаю, меньше всего рады этому.

Я считаю, что объектно-ориентированное программирование - полезная техника в некоторых случаях, но это не то, что должно пронизывать каждую написанную вами программу. Вы должны иметь возможность определять новые типы, но вы не должны выражать каждую программу как определение новых типов.

Я думаю, есть пять причин, по которым людям нравится объектно-ориентированное программирование, и три с половиной из них плохие:

1. 1. Объектно-ориентированное программирование интересно, если у вас есть статически типизированный язык без лексических замыканий или макросов. В какой-то степени оно предлагает способ обойти эти ограничения. (См. Десятое правило Гринспуна.)

1. 2. Объектно-ориентированное программирование популярно в крупных компаниях, потому что оно подходит для того, как они пишут программное обеспечение. В крупных компаниях программное обеспечение, как правило, пишется большими (и часто меняющимися) командами посредственных программистов. Объектно-ориентированное программирование налагает на этих программистов дисциплину, которая не позволяет ни одному из них нанести слишком большой ущерб. Платой за это является то, что получаемый в результате код раздувается протоколами и изобилует дублированием. Это не слишком высокая цена для крупных компаний, потому что их программное обеспечение, вероятно, все равно будет раздутым и полным дублирования.

1. 3. Объектно-ориентированное программирование генерирует много того, что выглядит как работа. Еще во времена фанфолдинга существовал тип программистов, которые размещали на странице всего пять или десять строк кода, предваряя их двадцатью строками искусно оформленных комментариев. Объектно-ориентированное программирование - это как наркотик для таких людей: оно позволяет включать все эти строительные леса прямо в исходный код. То, с чем хакер Lisp мог бы справиться, вставив символ в список, превращается в целый файл классов и методов. Так что это хороший инструмент, если вы хотите убедить себя или кого-то другого, что вы проделываете большую работу.

1. 4. Если язык сам по себе является объектно-ориентированной программой, он может быть расширен пользователями. Ну, может быть. А может быть, можно сделать еще лучше, предлагая подконцепции объектно-ориентированного программирования а-ля карт. Перегрузка, например, не привязана по своей сути к классам. Посмотрим.

1. 5. Объектно-ориентированные абстракции четко отображаются на области некоторых специфических видов программ, таких как симуляторы и системы автоматизированного проектирования.

Лично мне никогда не требовались объектно-ориентированные абстракции. В Common Lisp есть чрезвычайно мощная объектная система, но я ни разу не использовал ее. Я делал много вещей (например, составлял хэш-таблицы, полные закрытий), для которых в более слабых языках потребовались бы объектно-ориентированные методы, но мне никогда не приходилось использовать CLOS.

Возможно, я просто глуп, или работал над каким-то ограниченным подмножеством приложений. Есть опасность в разработке языка, основанного на собственном опыте программирования. Но еще опаснее вводить в язык то, что вам никогда не было нужно, потому что это считается хорошей идеей.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Why to Not Not Start a Startup

Оригинал Перевод

Март 2007

(Это эссе основано на выступлениях в Startup School 2007 и на факультете компьютерных наук в Беркли)

Y Combinator существует уже достаточно давно, чтобы можно было делать какие-то выводы о результатах деятельности компании. В нашем первом потоке, в 2005 г., было восемь компаний. Судя по всему, из этих восьми как минимум четыре можно считать успешными. Три были приобретены: Reddit, который слился с Infogami, а также еще одна компания, о которой я сейчас не могу говорить. Еще одна компания этого потока - Loopt, у которой настолько все прекрасно, что они могли бы продать себя в ближайшие 10 минут, если бы захотели.

Итак, примерно половина основателей компании спустя два года стали богаты, по крайней мере в их представлении. (Одна из вещей, которую понимаешь, когда становишься обеспеченным, это то, что существует много степеней богатства).

Я не уверен, что наш показатель успешности останется на уровне 50%. Может быть, первый поток был аномальностью. Однако мы наверняка сможем держать показатель успешности на уровне превышающим часто упоминающиется (и, вероятно, выдуманные) 10%. Я думаю, будет примерно 25%.

Даже основатели тех компаний, которые считаются неуспешными, не слишком несчастны, судя по всему. Из тех восьми стартапов три, вероятно, мертвы. В двух случаях основатели просто занялись другими вещами в конце лета; я не думаю, что они были слишком расстроены. Ближе всех к болезненному поражению были Kiko, которые были снесены Google Calendar спустя год напряженной работы. Впрочем, они остались довольны: они продали свой софт на eBay за четверть миллиона и, расплатившись с бизнес-ангелами, оставили себе примерно по годовой зарплате [1]. Они немедленно начали новый, значительно более интересный стартап Justin.tv.

Итак, намного более интересная статистика: 0% основателей пережили нечто ужасное. Да, были свои взлеты и падения, как и у каждого стартапа, но я не думаю, что хотя бы один из них променял этот опыт на работу в офисном отсеке (cubicle). И эта статистика уже, вероятно, не аномания. Каким бы ни был наш показатель успешности, процент людей, которые бы жалели бы, что не пошли на обычную работу будет почти нулевым.

Мне больше всего непонятно почему намного большее количество людей не основывает компании? Если практически никто не жалеет об этом шаге и значительный процент этих людей становятся богатыми, почему каждый не мечтает о своей компании? Многие думают, что мы получаем тысячи заявок каждый поток. На самом деле - всего несколько сотен. Почему остальные не подают заявки? В то время как всем кажется, что стартапы появляются как грибы после дождя на каждом углу, их количество несравнимо с количеством людей, которые бы могли это делать. Подавляющее большинство программистов направляются из университета в свой отсек в офисе и остаются там.

Складывается ощущение, что люди действуют не в своих интересах. Что происходит? Впрочем, я могу дать ответ. Благодаря тому, что Y Combinator работает со стартапами на самой первой стадии, мы стали мировыми экспертами в психологии людей, которые не уверены, стоит ли основывать компанию.

Нет ничего плохого в том, чтобы быть не уверенным. Если вы хакер, думающий об основании компании и вы сомневаетесь перед этим большим шагом, то вы следуете по пути, пройденному многими. Ларри и Сергей не были уверены, стоит ли основывать Google, а Джерри и Фило сомневались, создавать ли Yahoo. На самом деле мне кажется, что наиболее успешные стартапы получаются у сомневающихся хакеров, чем у переполненных оптимизмом ребят от бизнеса.

У нас есть доказательства. Многие из тех, кого мы финансировали, признались позднее, что они решили подать заявку в самый последний момент, иногда за несколько часов до предельного срока.

Чтобы разобраться с неуверенностью, надо разложить ее на компоненты. У большинства людей, которые не хотят что-то делать, есть восемь причин для этого и они не знают, какая из этих причин главная. Некоторые из них обоснованы, а некоторые - нет, но пока вы не знаете относительный вклад каждой из причин, вы не можете понять, насколько обоснована ваша неуверенность в целом.

Итак, я собираюсь рассказать об этих восьми причинах, которые удерживают людей от создания своей компании, и объяснить какие из них являются настоящими. Тогда те, кто только думает об основании компании, смогут оценить свои чувства по этому списку.

Я признаюсь, что моей целью является упрочить вашу уверенность в себе. Однако, есть два разных отличия от традиционных упражнений по выработке уверенности в себе. Во-первых, у меня есть повод быть очень честным. Обычно люди, которые развивают в вас уверенность, добиваются своих целей в тот момент, когда вы покупаете книгу или платите за семинар, где вам рассказывают какой вы потрясающий. Если же я буду убеждать создать компанию тех людей, которым не стоит это делать, то это только добавит мне проблем. Если я смогу уговорить слишком многих подать документы в Y Combinator, то мне же придется читать все эти заявки.

Кроме того, мой подход будет не такой, как обычно: я буду говорить не в положительном ключе, а в отрицательном. Вместо того, чтобы говорить "давай же, ты можешь", я буду объяснять почему компанию основывать не стоит и расскажу почему большинство этих причин (но не все) могут быть проигнорированы. Мы начнем с той проблемы, с которой рождается каждый.

1. Слишком молод

Очень многие думают, что они слишком молоды, чтобы основывать компанию. Многие из них правы. Медиана возраста по планете - 27 лет, так что примерно треть населения может небезосновательно заявить, что они слишком молоды.

Слишком молоды - это сколько? Одной из целей Y Combinator было найти ту самую нижнюю границу возраста создателей стартапов. Нам всегда казалось, что инвесторы очень консервативны. Они хотят давать деньги профессорам, а должны бы финансировать аспирантов, магистров и даже тех, кто только получает бакалавриат.

Основное, что мы поняли, постоянно снижая планку возраста, - это не где она находится, а насколько она размыта. Вероятно, нижний предел где-то на уровне 16 лет. Впрочем, мы не работает с людьми до 18 лет, потому что с ними нельзя заключить контракт. Впрочем, основатель нашей самой успешной компании, Сэм Олтман (Sam Altman), был в возрасте 19 лет в момент финансирования.

Сэм Олтман, впрочем, не показатель. Когда ему было 19, казалось, что у него было опыта на 40 лет. У многих девятнадцатилетных опыта лет на двенадцать.

Есть причина, по которой людей с какого-то момента начинают называть специальным слово "взрослый". Есть грань, которую надо перейти. Формально - это 21 год, но разные люди пересекают ее в очень разные моменты жизни. Вы достаточно взрослый, чтобы основать компанию, если вы перешли этот рубеж, сколько бы вам лет ни было.

Как узнать? Есть два теста, которые используют взрослые. Я понял, что эти тесты существуют после встречи с Сэмом Олтманом, на самом деле. Я заметил, что у меня осталось ощущение, что я говорил с кем-то, кто старше меня. После этого я задумался, а что именно дало мне это ощущение? Что заставило его казаться взрослее?

Первый тест, который используют взрослые - это рефлекс "я же маленький!". Когда вы ребенок и вас заставляют сделать что-то очень трудное, вы можете заплакать и закричать: "Я же всего лишь маленький ребенок!". Быстрее всего, взрослые от вас отстанут. У детей есть волшебный выход из многих трудных ситуаций: сказать, что они всего лишь дети. Взрослым не положено так себя вести. Когда они все же так делают, им безжалостно достается за это.

Другой способ отличить взрослого человека - это посмотреть, как он принимает вызов. Тот, кто еще не вырос, будет отвечать на вызов от взрослого, признавая его доминирование. Если взрослый говорит "это глупая идея", то ребенок или уползает, поджав хвост, или начинает протестовать. Однако протест - это лишь обратная сторона подчинения. Взрослый способ отреагировать на позицию "это глупая идея" - посмотреть в глаза и спросить: "Правда? Интересно, почему?".

Разумеется, есть куча взрослых, которые реагируют на вызовы как дети, а вот дети, которые принимают вызов как взрослые - это редкость. Если вы встретили такого ребенка, то знайте, что это взрослый человек, сколько бы ему лет ни было.

2. Слишком мало опыта

Я как-то написал, что основателям компании должно быть хотя бы по 23 года и у них должен быть опыт нескольких лет работы в чужой компании перед тем, как создавать свою. Я так больше не думаю; причиной тому примеры тех компаний, которые мы финансировали.

Я все еще думаю, что 23 - это лучше, чем 21. Однако самый лучший способ получить опыт в 21 - это создать компанию. Парадоксально, но факт: если у вас недостаточно опыта, чтобы создать компанию, то надо создать компанию и получить его. Это намного более эффективно, чем идти на обычную работу. На самом деле, работа в компании не дает вам опыта для создания своей: вместо этого вы превращаетесь в ручную зверюшку, которая убеждена, что работать можно только в офисе, а задания нужно получать от менеджера.

Что меня убедило в этом, так это основатели Kiko. Они основали компанию сразу после колледжа. Из-за отсутствия опыта они наделали кучу ошибок. Впрочем, спустя год, когда мы профинансировали их второй стартап, они стали исключительно блестящими. Они явно не были ручными зверюшками. Они бы никогда не стали такими, если бы проработали год в Microsoft, или даже в Google. Они бы все еще были робкими младшими программистами.

Поэтому теперь я советую людям основывать компании сразу после колледжа. Нет лучшего времени, чтобы брать на себя риски, чем молодость. Конечно, есть риск, что ничего не получится. Но даже неудача быстрее приблизит вас к конечной цели, чем работа.

Мне немного не по себе, когда я это говорю, потому что по сути я советую людям набраться опыта, пережив неудачу за наши деньги, но так все и есть на самом деле.

3. Слишком мало решимости

Вам необходимо быть очень решительным, чтобы основать успешную компанию. Вероятно, это самый верный признак будущего успеха.

Вероятно, многие недостаточно решительны, чтобы создать компанию. Мне сложно об этом говорить уверенно, потому что я настолько сильно стремлюсь к успеху, что мне сложно представить, что происходит в головах людей, которые не так решительны. Но я знаю, что такие люди есть.

Думаю, что многие хакеры недооценивают собственную уверенность. Многие становились значительно более решимыми, и это было видно, когда основывали свой стартап. Я могу привести в пример многих основателей, профинансированных нами, которые были когда-то счастливы продать компанию за два миллиона, а сейчас серьезно думают о мировом господстве.

Как вы можете определить, достаточно ли вы решительны, если даже сами Ларри и Сергей не были уверены, создавать ли Google? У меня есть предположение: критерием может быть уверенность, с которой вы работаете над собственными проектами. Возможно, Ларри и Сергей не были уверены, что нужно основывать компанию, они не были покорными профессорскими ассистентами третьего плана, смиренно выполняющими приказы сверху. Они работали над собственными проектами.

4. Слишком мало ума

Возможно, вам необходимо быть лишь умеренно умным, чтобы создать успешную компанию. Впрочем, если вы беспокоитесь по этому поводу, вы, вероятно, ошибаетесь. Если у вас хватает ума беспокоиться, что вам может не хватать ума на основание стартапа, то быстрее всего вам на это ума хватит.

В любом случае, для создания своей компании особого ума не надо. Впрочем, не всегда. Надо очень хорошо знать математику, чтобы создать Mathematica. Однако большинство компаний занимаются более приземленными вещами, где основной критерий успеха - усилие, а не мозги. Возможно, Кремниевая долина изменит ваше представление об этом, потому что здесь существует культ ума. Люди у которых не хватает сообразительности по крайней мере делают вид, что она у них есть. Однако, если вы считаете, что для того, чтобы разбогатеть нужны мозги, попробуйте провести пару дней в наиболее причудливых развлекательных местах Нью-Йорка или Лос-Анжелеса.

Если вы считаете, что вам не хватит ума основать технологически сложный стартап, попробуйте писать софт для предприятий. Такие стартапы основаны не на технологиях, а на продажах, а продажи прежде всего зависят от усилий.

5. Слишком мало знаний о бизнесе

Еще одна причина, которую не стоит принимать в расчет. Вам совершенно ничего не надо знать о бизнесе для основания компании. Главной целью должен быть продукт. Все, что вам нужно знать в этой фазе - это как создать что-то, что нужно людям. Если у вас это получится, придется думать, как сделать на этом деньги. Однако это просто и вы быстро разберетесь.

Меня часто критикуют за то, что я советую основателям просто сделать что-то полезное, а о прибыли думать потом. И все же эмпирические наблюдения показывают, что почти 100% компаний, которые создают что-то популярное, зарабатывают на этом деньги. Люди, приобретающие компании, говорят мне в частном порядке, что они покупают компании не за прибыль, а за стратегическую стоимость. Другими словами, за то, что они сделали что-то полезное. Эти люди знают, что это правило сработает и для них: если пользователи вас любят, вы как-нибудь из этого сможете сделать деньги, а если не любят, то самая потрясающая бизнес-модель вас не спасет.

Так почему же так много людей меня критикуют? Я думаю, они просто не могут свыкнуться с идеей, что кучка двадцатилетних ребят может озолотиться, создав что-то классное, но не прибыльное. Они просто не хотят, чтобы так было. Однако вероятность этого не зависит от их желания.

Сначала меня расстраивало, что обо мне говорили как о безответственном разодетом дудочнике, который вел многообещающих основателей в пропасть. Теперь я понимаю, что подобные пересуды - это хороший знак.

Самые верные истины - это те, в которые не верит большинство людей. Это как недооцененные акции. Если вы начинаете с них, то вся прибыль будет вашей. Поэтому когда вы находите хорошую идею, которую критикует большинство людей, надо не просто проигнорировать их, но и агрессивно работать над этой идеей. В данном случае вы должны искать идеи, которые станут популярными, но из которых неясно как будет делать деньги.

Я ставлю раунд финансирования на то, что вы не сможете создать что-то популярное, из чего мы не смогли бы извлечь прибыль.

6. Нет сооснователя

Отсутствие сооснователя - это большая проблема. Стартап - это слишком тяжелое занятие для одного человека. Хотя наше мнение зачастую расходится с мнением других инвесторов, в этом пункте мы все едины. Все инвесторы, без исключения, с большим энтузиазмом профинансируют вас с сооснователем, чем вас одного.

Мы финансировали двух одиночек, но оба раза мы ставили первоочередную задачу найти сооснователя, и они находили. Однако мы просили их сделать это до того, как они подавали заявку. Когда проект уже профинансирован, несложно найти сооснователя, поэтому мы хотели кого-то, кто был бы достаточно предан этому достаточно сложному делу.

Что делать, если сооснователя нет? Найти. Это важнее, чем что либо другое. Если там, где вы живете, нет никого, кто бы с вами создал компанию, переезжайте. Если никто не хочет работать над вашей текущей идеей, меняйте идею.

Если вы еще учитесь, вы окружены потенциальными сооснователями. Спустя несколько лет будет намного сложнее их найти. Мало того, что у вас будет меньше выборка, у многих уже будет работа и, может быть, даже семьи, которые надо будет содержать. Если у вас есть однокурсники, с которыми вы обсуждали идеи создания компании, то поддерживайте связь с ними после окончания универа: это поможет надежде не умереть.

Возможно вы найдете сооснователя на одном из форумов в интернете. Но я бы слишком на это не рассчитывал. Чтобы понять, способен ли этот человек основать с вами компанию, с ним надо поработать. [2]

Основной вывод, который вы должны сделать - это не как найти сооснователя, а то, что основывать компанию надо пока вы молоды и окружены такими людьми.

7. Нет идеи

В каком-то смысле, отсутствие идеи - это не проблема, потому что большинство стартапов все равно меняют свою изначальную идею. В среднем стартапе в Y Combinator 70% изначальной идеи обновляется к концу третьего месяца. Иногда идея меняется кардинально.

На самом деле мы настолько убеждены, что личности основателей намного важнее идеи, что мы хотим попробовать нечто новенькое в следующем цикле финансирования. Мы разрешим людям подавать заявку без какой либо идеи вообще. Если хотите, напишите в заявке, что вы совершенно не представляете, что хотите делать. Если вы действительно что-то из себя представляете, то мы вас в любом случае профинансируем. Мы уверены, что мы сядем и придумаем какой-нибудь многообещающий проект.

В действительности, так все и обстоит на самом деле уже сейчас. Мы не слишком-то обращаем внимание на идею, а спрашиваем о ней больше из вежливости. Самый важные вопросы в заявке, на которые мы действительно обращаем внимание - это рассказ о том, какие классные вещи вы уже сделали. Если вы уже сделали первую версию того, из чего вы хотите сделать стартап, тем лучше, но нас интересует умение создавать. Роль ведущего разработчика в популярном проекте с открытыми исходниками - это почти идеальный необходимый опыт.

Так обстоят дела в Y Combinator. Но так ли все просто в других случаях? Потому что в каком-то смысле это проблема. Если вы создаете стартап без идеи, то что же вы будете делать?

Итак, короткий рецепт создания идей для стартапов. Найдите что-то в своей жизни, чего вам не хватает и удовлетворите эту потребность, какой бы специфичной она не была. Стив Возняк создал компьютер для себя. Кто мог предположить, что такому большому количеству людей тоже понадобится персональный компьютер? Узкая, но существующая потребность, это лучше, чем потенциально распространенная, но гипотетическая необходимость. Даже если вам не хватает девушки в субботу вечером и вы знаете, как решить этот вопрос с помощью программного обеспечения, вы уже на верном пути, потому что у многих есть такая проблема.

8. Нет пространства для новых стартапов

Многие смотрят на возрастающее количество новых стартапов и думают: "Так больше продолжаться не может". Они ошибочно подразумевают, что есть какой-то лимит на количество стартапов, но его нет. Никто же не задает лимит на количество людей, которые работают в компаниях с тысячами служащих. Почему должен быть лимит на количество людей, которые работают в компаниях, где всего пять сотрудников? [3]

Практически каждый, кто работает, удовлетворяет какую-то потребность. Деление компании на мелкие части не приводит к исчезновению потребностей. Существующие потребности лучше бы удовлетворялись сетью из стартапов, чем несколькими гигантскими, иерархическими корпорациями, но я не думаю, что это привело бы к уменьшению спроса, потому что удовлетворение существующих потребностей провоцирует новые потребности. Во всяком случае, это верно с отдельными людьми. И ничего плохого в этом нет. Мы принимаем как само собой разумеющееся то, что средневековые короли сочли бы за безумную роскошь. Нет абсолютного стандарта на материальное благополучие. Забота о здоровье - это один из его компонентов и это еще одна черная дыра. В обозримой перспективе у людей будет желание увеличить свое материальное благополучие, а, значит, предела объема работы для компаний нет, в частности для стартапов.

Обычно заблуждение, что стартапов слишком много не высказывается прямо. Об этом говорят косвенно, например "существует конечное число стартапов, которые могут приобрести Yahoo, Google и Microsoft". Возможно, только список поглотителей немного длиннее. И потом, что бы вы не думали о других компаниях, в Google не дураки сидят. Компании покупают стартапы потому что они создают что-то ценное. И почему должен быть какой-то лимит на количество стартапов, которые создают что-то ценное, если не считать лимита на количество денег, которые люди хотят заработать? Возможно и есть некоторый предел количества компаний, которые может поглотить один приобретатель, но если стартап представляет из себя какую-то потенциальную ценность, которую его владельцы готовы продать за немедленный платеж, приобретатели как-нибудь справятся с этим. Рынки в этом отношении довольно умны.

9. Надо содержать семью

А вот это уже серьезно. Я бы не советовал никому, у кого есть семья, ввязываться в стартап. Я не хочу сказать, что это плохая идея, просто я не хочу брать на себя ответственность за такие советы. Я готов брать ответственность за 22-летних парней, которые в случае поражения научатся многому и не потеряют шанса пойти на работу в Microsoft, если захотят. Но я не готов ставить в трудное положение матерей.

Если у вас есть семья и желание создать стартап, то вы можете заняться консалтингом с целью однажды перейти к созданию продукта. Шансы создать что-то революционное таким образом довольно низки. Google у вас никогда не получится по такой схеме. С другой стороны, вы никогда не останетесь без дохода.

Другой способ снизить риски - это присоединиться к существующему стартапу вместо создания своего. Быть одним из первых сотрудников - это почти как быть основателем, переживая взлеты и падения. Вы будете примерно 1/n^2-ым основателем, где n - это ваш номер как сотрудника.

Как и в вопросе про сооснователя, основной вывод, который надо сделать заключается в том, что создавать стартапы надо пока вы молоды.

10. Финансовая независимость

Это мой личный повод не создавать стартап. Стартапы - это стресс. Зачем он нужен, если есть деньги? На каждого "неисправимого основателя компаний" двадцать нормальных предпринимателей, которые скажут: "Создавать новую компанию? С ума сошли?".

Я был пару раз близок к созданию новой компании, но каждый раз передумывал, потому что я не хочу вкалывать не разгибаясь четыре года своей жизни. Я слишком хорошо знаю этот бизнес, чтобы понимать, что без определенного усилия стартап не создать. Именно способность брать на себя безумно тяжелую работу делает хорошего основателя таким опасным.

Впрочем, с выходом на пенсию есть свои проблемы. Как и многие другие люди, я люблю работать. Одна из странных вещей, которые вы узнаете, когда становитесь богатым, это то, что многие из тех людей, с которым вы хотели бы работать, не богаты. Они должны работать над чем-то, чтобы платить по счетам. Поэтому если вы хотите, чтобы они были вашими коллегами, вам тоже придется работать над чем-то, что позволяет оплачивать счета, хотя вы можете позволить себе этого не делать. Я думаю, что этот мотив движет многими из тех, кто создает одну компанию за другой.

Именно поэтому мне так нравится работать в Y Combinator. Это повод работать с интересными людьми над тем, что мне нравится.

11. Не готов брать обязательства

Лично для меня это был повод не основывать компанию, когда мне еще не было 30. Как и многие люди в этом возрасте, я ценил свободу превыше всего. Я не хотел заниматься ничем, что бы ограничивало меня более, чем на несколько месяцев. Тем более мне не хотелось заниматься тем, что обещало поглотить всю мою жизнь без остатка, как это происходит со стартапами. И это нормально. Если вы хотите провести время путешествуя, или играя в группе, или занимаясь чем-то еще, это совершенно нормальный повод не основывать компанию.

Если вы создадите успешный стартап, это займет у вас три или четыре года. (Если создадите неуспешный, то отделаетесь намного быстрее.) Поэтому не стоит ввязываться в это, если вы не готовы к обязательствам на такой срок. Правда, имейте в виду, что если вы найдете обычную работу, то это может занять те же несколько лет, а свободного времени у вас будет намного меньше, чем вы ожидали. Так что если вы готовы повесить на себя бэджик со своей фамилией, чтобы пойти на семинар по профориентации, вероятно вы готовы основать компанию.

12. Необходим порядок

Мне говорили, что есть люди, у которых в жизни должен быть порядок. Мне кажется, это красивое описание того, что им нужен кто-то, кто бы руководил ими. Я верю, что такие люди существуют. Есть много эмпирических доказательств: армии, религиозные культы и т.д. Наверное, эти люди даже составляют большинство.

Если вы из этих людей, то не создавайте стартап. Более того, даже не идите туда на работу. В нормальном стартапе вам никто не будет говорить, что надо делать. Конечно, кто-то будет занимать позицию директора, но пока количество сотрудников не перевалит за дюжину, никто не должен никем руководить. Это слишком неэффективно. Каждый должен делать то, что он должен делать без указания свыше.

Если вы считаете, что это - прямой путь к хаосу, представьте футбольную команду. Одинадцать человек работают в достаточно замысловатых комбинациях и, в то же время, за редким исключением, никто никем не руководит. Журналист однажды спросил у Дэвида Бэкхема, есть ли в мадридском Реале какие-то языковые проблемы, весь в команде были игроки из примерно восьми стран. Он сказал, что никогда никаких проблемы не было. Все игроки были на таком высоком уровне, что им не приходилось разговаривать. Они просто делали правильные вещи.

Как определить, что вы достаточно независимо мыслите, чтобы создать компанию? Если внутри вас возникает желание ощетиниться при одной мысли, что это не так, то, вероятно, вы готовы к основанию стартапа.

13. Страх неопределенности

Возможно, некоторые люди не создают стартапы, потому что они не любят неопределенность. Если вы пойдете работать в Microsoft, то вы можете довольно точно предсказать, как пройдут ближайшие несколько лет. Более того, даже очень точно предсказать это. Если вы создадите стартап, то может произойти все, что угодно.

Ну, если вас волнует неопределенность, то я могу решить эту проблему. Если вы создадите стартап, то вы, быстрее всего, потерпите неудачу. Серьезно, это не самый плохой способ думать об этом опыте в целом. Надейтесь на лучшее, но готовьтесь к худшему. В худшем случае, будет интересно, в лучшем случае - разбогатеете.

Никто не будет вас ругать, если ваш стартап пойдет ко дну, если вы, конечно, вложили в него достаточно усилий. Может быть раньше и было время, когда работодатели расценивали подобный опыт как недостаток, но только не сейчас. Я спрашивал менеджеров крупных компаний и они мне говорили, что с большим удовольствием взяли бы на работу кого-то, кто создал неудачный стартап, чем кого-то, кто работал в это время в крупной корпорации.

Инвесторы тоже не будут считать это вашим недостатком, если стартап, конечно, не пошел ко дну из-за вашей лени или потрясающей глупости. Мне говорили, что в других местах - в Европе например - подобная неудача приравнивается к позору, но только не здесь. В Америке компании, как и практически все остальное, - расходный материал.

14. Непонимание того, что вы избегаете

Одна из причин, почему основатели, поработавшие пару лет после универа работают лучше, чем те, кто создает стартап сразу после выпуска - это осознание того, чего избегают. Если стартап потерпит крах, то им придется идти на обычную работу, а они знают, какой это кошмар.

Если у вас за спиной летние стажировки, то вы, наверное, думаете, что знаете каково это - работать в компании. Вероятно, вы заблуждаетесь. Летние стажировки в технологических компаниях - это не настоящая работа. Если вы летом работали официантом, то это - работа. Технологические компании не набирают студентов в качестве источника дешевой рабочей силы. Они берут вас на стажировку в надежде, что вы придете к ним на работу после выпуска. Если вы сделаете что-то полезное во время стажировки, то это будет классно, но они на это не слишком рассчитывают.

Это все изменится, как только вы закончите универ. Вам нужно будет зарабатывать свои деньги. Большинство компаний занимаются скучными вещами, так что вам тоже придется заниматься скучным делом. Несложным, по сравнению с универом, но скучным. Сначала вам будет казаться прикольным получать деньги за относительно простые вещи, в то время как в универе вы вкалывали и еще платили за это деньги. Впрочем, это пройдет через несколько месяцев. Со временем пройдет всякое желание работать над тупыми заданиями, сколько бы за это денег не платили и как бы легко они не доставались.

И это не самое худшее. Самое ужасное в обычной работе - это то, что вы должны там быть в определенные часы. Даже в Google, судя по всему, это так. А это значит, как вам скажет любой работающий, что будут моменты, когда вы будете не в настроении работать, но надо будет сидеть перед монитором и делать вид, что вы работаете. Для тех, кто любит работать, как и большинство хакеров, это пытка.

В стартапе всего этого нет. В большинстве из них нет понятия офисных часов. Работа и жизнь просто перемешиваются. Впрочем, то, что никто не смотрит косо, если вы живете на работе - это хорошо. В стартапе вы можете делать все, что вы хотите большую часть времени. Если вы основатель, то большую часть времени вам будет хотеться работать. Но вам никогда не надо будет притворяться, что вы работаете.

Если вы заснете в середине рабочего дня в большой компании, это будет казаться непрофессионализмом. Если вы заснете после обеда в стартапе, то ваши друзья просто решат, что вы устали.

15. Родители хотят, чтобы вы стали врачом

Значительное количество потенциальных основателей не создают стартапы, потому что их отговаривают родители. Я не хочу сказать, что их не надо слушать. В семьях есть свои традиции; кто я такой, чтобы с ними спорить? Но я назову пару причин, почему безопасная карьера - это не совсем то, что ваши родители хотят для вас на самом деле.

Во-первых, родители более консервативны в отношении детей, чем они были бы в отношении себя. Это на самом деле вполне рациональное поведение в данной ситуации. Родители в итоге больше разделяют страдания детей, чем успех. Большинство родителей не имеют ничего против, это их работа; однако это делает их излишне консервативными. А заблуждение из-за излишнего консерватизма все же является заблуждением. Практически везде награда пропорциональна риску. Поэтому удерживая детей от риска, родители, сами того не осознавая, лишают себя награды. Если бы они это понимали, они бы спокойнее относились к риску.

Во-вторых, родители часто могут ошибаться потому, что они, как генералы, всегда бьются как в последний раз. Если они хотят, чтобы вы стали врачом, то быстрее всего они хотят не чтобы вы помогали больным, а чтобы у вас была оплачиваемая и престижная работа. [4] Но уже не такая престижная и высокооплачиваемая, как в те годы, когда было сформировано их мнение. Когда я был ребенком в семидесятые, быть доктором - это значило быть кем-то. Доктора как-то неизбежно ассоциировались с теннисом и Мерседесом 450 SL. Все это давно уже не актуально.

Родители, которые хотят, чтобы вы стали доктором, не всегда понимают, как многое изменилось. Они сильно бы расстроились, если бы вы были Стивом Джоббсом? Я думаю, что к мнению родителей надо относиться не более как к пожеланиям новой фунциональности в программе. Даже если они о чем-то явно просят, не спешите исполнять желание, а лучше подумайте, что им на самом деле надо и как лучше удовлетворить эту потребность.

16. Искать работу принято

Это последняя и, наверное, самая важная причина, почему люди устраиваются на работу: так принято. Традиции - это безумно сильный стимул, потому что они действуют на вас, в то время, как вы об этом не думаете.

Практически для всех, кроме бандитов, очевидно, что если вам нужны деньги, надо искать работу. На самом деле, этой традиции всего какая-то сотня лет. До этого все традиционно занимались фермерством. Опираться на традицию, которой всего сотня лет - не самая хорошая идея. В масштабах истории, все меняется очень быстро.

Возможно, мы сейчас на пороге еще одного такого изменения. Я читал немало работ по истории экономики и хорошо понимаю, как работают стартапы, и мне кажется, что мы сейчас переживаем примерно такой же переход, как и век назад, когда был сдвиг от фермерства к производству.

Знаете что? Если бы вы жили в то время, когда это изменение началось (примерно 11-ый век в Европе), то любой человек, который ехал в город зарабатывать деньги казался сумасшедшим. И хотя крепостным было запрещено покидать феодальное поместье, убежать было не так сложно - по периметру не было вооруженной охраны. Что не давало многим крестьянам уйти в город, так это кажущимися безумными риски. Оставить свой клочок земли? Оставить людей, вместе с которыми ты вырос, чтобы жить в гигантском городе, где будет три или четыре тысячи незнакомцев? Как жить? Где брать еду, если ты ее не вырастил?

Когда-то это казалось странным, а сейчас мы зарабатываем на жизнь своим умом. Думая о том, как страшно основывать компанию, вспомните, как страшно было когда-то нашим предкам заниматься тем, что мы делаем сейчас. Как это ни странно, лучше всего об этом знают те, кто пытаются вас убедить жить по-старому. Как Ларри и Сергей могут приглашать вас на работу, если они сами никогда не были наемными рабочими?

Сегодня мы оглядываемся на средневековых крестьян и удивляемся: как они это терпели? Как печально, должно быть, было окучивать одни и те же грядки всю жизнь без надежды на лучшее, оставаясь во власти феодалов и священников, которые забирали все излишки и требовали уважения к себе как к главным. Я не буду удивлен, если однажды люди будут смотреть на нашу сегодняшнюю "обычную" работу таким же взглядом. Как печально, должно быть, изо дня в день ехать на работу в свой офисный отсек бездушного офисного комплекса и получать задания от того, кого вы должны называть боссом и который, вызвав вас к себе в офис, попросит присесть и вы присядете! Представьте, что вам нужно разрешение на публикацию программного обеспечения для пользователей. Представьте, что у вас портится настроение в воскресенье вечером, потому что уикэнд закончился и надо будет вставать и идти на работу. Как они это терпели?

Мысль о том, что мы стоим на грани такого же перехода, как и переход от фермерства к производству, захватывает. Поэтому меня интересуют стартапы. Стартапы интересны не потому что они позволяют обогатиться - мне наплевать на спекуляции с акциями, например. Они интересны примерно так же, как и паззлы. В мире стартапов многое происходит. Возможно, они представляют редкий, исторический переход от одного способа создания богатства к другому.

Именно это заставляет нас работать в Y Combinator. Мы хотим зарабатывать, даже если бы это было бы единственной целью, мы бы вряд ли остановились, но это не главная задача. В человеческой истории было всего несколько великих экономических преобразований. Помочь одному из них произойти было бы просто потрясающе.

Примечания

[1] Единственные кто проиграли - это мы. У бизнес-ангелов было конвертируемое долговое обязательство, поэтому они первые получили доступ к выручке от аукциона. Y Combinator получил лишь 38 центов на вложенный доллар.

[2] Возможно, лучший опыт подобного рода - это работа над проектами с открытыми исходным кодом, но они не подразумевают частых встреч. Возможно, начать такой проект - неплохая идея.

[3] Должны существовать большие компании, чтобы покупать стартапы, поэтому количество больших компаний не может опуститься до ноля.

[4] Мысленный эксперимент. Если бы доктора занимались тем же самым, но были бы изгоями, зарабатывающими гроши, родители все так же бы хотели бы этой карьеры для детей?

Комментарий к этому эссе.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Novelty and Heresy

Оригинал Перевод

Ноябрь 2019

Если вы открываете что-то новое, существует значительный шанс, что вас обвинят в той или иной форме ереси.

Чтобы совершать открытия, нужно работать над идеями, которые хороши, но не очевидны: если идея явно хорошая, другие люди, вероятно, уже взялись за нее. Один из распространенных способов найти хорошую неочевидную идею — поискать в тени ошибочного представления, к которому люди очень привязаны. Но все, что вы обнаружите, работая над такой идеей, будет противоречить всеобщему убеждению, которое скрывало ее ценность. И люди, приверженные этой ошибочной аксиоме, выплеснут на вас свое недовольство. Яркие примеры — Галилей и Дарвин, но в принципе, видимо, такое сопротивление новым идеям вообще неизбежно.

Поэтому для организации или общества особенно опасно иметь культуру, в которой травят за глупости. Подавляя еретические идеи, вы не просто мешаете людям бороться с ошибочными аксиомами, которые пытаетесь защитить. Вы также подавляете любые идеи, что косвенно подразумевает их ложность.

Вокруг каждой заветной ошибочной аксиомы есть мертвая зона неизученных идей. И чем нелепее аксиома, тем больше ее мертвая зона.

У этого явления есть и положительная сторона. Один из способов найти новые идеи — искать глупости. Если посмотреть на этот вопрос таким образом, удручающе обширные мертвые зоны вокруг ошибочных представлений превращаются в невероятные прииски новых идей.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The List of N Things

Оригинал Перевод

Сентябрь 2009

Готов с вами поспорить, что в свежем выпуске «Cosmopolitan» есть статья, название которой начинается с числа. «7 вещей, которые он никогда не расскажет вам о сексе», или что-то вроде этого. Некоторые популярные журналы размещают на обложке каждого номера статьи такого типа. Это не случайно. Редакторы знают – это привлекает читателей.

Почему же читатели настолько любят список из N вещей. Преимущественно потому, что его, по отношению к обычным статьям, легче читать [1]. Структурно, список из N вещей – это упрощенный вариант эссе. Эссе может быть обо всём, что только захочет автор. В списке из N вещей автор ограничивает себя списком пунктов, которые примерно равны по значимости, и он явно показывает их читателям.

При прочтении статьи нужно приложить определенное усилие для понимания её структуры – образно выражаясь то, что в университете мы называли остовом. Конечно, не обязательно, но у того, кто действительно понял статью, наверняка останется что-то в голове, что, впоследствии, будет соответствовать этому остову. В списке N вещей, эта работа сделана за вас. Его структура уже внешне очерчена.

Наравне с понятностью, структура гарантирует наипростейший из возможных типов: несколько главных тезисов, несколько второстепенных, и никакой конкретной связи между ними.

Список из N вещей доступен в произвольном порядке, потому что главные тезисы несвязанны. Нет никакой причинно-следственной связи, которой вы должны следовать. Вы можете читать список в произвольном порядке. И из-за того, что пункты списка независимы один от другого, они работают как водонепроницаемые отсеки в непотопляемом корабле. Если вам скучно, не можете понять, или не согласны с одним из пунктов, вам не обязательно бросать всю статью. Вы можете оставить этот пункт и перейти к следующему. Список N вещей - параллельный и поэтому терпим к различным недостаткам.

Временами, все, что нужно автору – это именно этот формат. Иногда, то, что вы обязаны написать, фактически,– список из N вещей. Однажды я написал эссе про ошибки, которые убивают стартап, и некоторые люди смеялись надо мной из-за названия, которое начинается с числа. Но в этом случае, я действительно пытался сформировать полный каталог независимых вещей. Фактически, один из вопросов, на который пытался ответить: «насколько их много».

Существуют еще, менее серьёзные, причины использования этого формата. Например, я использую его, когда конечный срок близок. Если у меня запланировано выступление, и я даже не начинал готовиться к нему, хотя бы за несколько дней, предпочитаю не рисковать и подготавливаю лист из N вещей для выступления.

Лист из N вещей проще для автора, также как и для читателей. Когда вы пишете настоящее эссе, у вас всегда есть шанс зайти в тупик. Настоящее эссе – это свободный полёт мыслей, некоторые мысли заводят не туда. Это тревожная вероятность, когда у вас выступление через несколько дней. Что же делать, если вы исчерпали все идеи? Блочная структура списка N вещей защищает автора от его же глупостей так же, как она защищает читателей. Если у вас иссякли все идеи относительно одного из пунктов, ничего страшного, это не испортит эссе. Вы можете выбросить целый пункт, если нужно, эссе всё равно останется в живых.

Процесс написания листа из N вещей так расслабляет. Вы придумываете n/2 пункта за первые 5 минут. И бамс, вот вам и структура, всего лишь остается заполнить её. Как только вы придумываете новые пункты, вы просто добавляете их в конец. Возможно, вы уберете, перегруппируете или объедините несколько пунктов, но на каждом этапе у вас будет годный (хотя вначале и мало наполненный) список из N вещей. Это как стиль программирования, у вас очень быстро готова первая версия, которая потом постепенно модифицируется, но на каждом этапе у вас имеется работающий код, или стиль рисования, где вы начинаете с законченного, но довольно таки размытого эскиза, сделанного за час, потом тратите неделю на улучшение его разрешения.

Не всегда это плохой знак, когда читатели предпочитают лист из N вещей, ведь он же проще и для авторов. Это не обязательное свидетельство, что читатели ленивы, это может также означать, что они не очень доверяют автору. В этом аспекте лист N вещей – это чизбургер формы эссе. Когда вы кушаете в ресторане, который считаете плохим, ваш лучший выбор – заказать чизбургер. Даже плохой повар может приготовить приличный чизбургер. Существует довольно таки строгие ограничения на внешний вид чизбургера. Можно предположить, что повар не будет пытаться делать, что-то ужасное и художественное. Лист N вещей, аналогично, ограничивает весь вред, который может причинить плохой автор. Вы знаете, что оно будет содержать хотя бы что-нибудь, что упомянуто в названии, и этот формат препятствует полету фантазии автора.

Это хороший формат для начинающих авторов, потому что лист из N вещей самая простая форма эссе. И фактически, это то, чему учится большинство начинающих авторов. Классическое эссе из пяти абзацев в действительности – лист из n вещей, где n = 3. Но студенты пишущие их не осознают того, что они используют такую же структуру, как и в статьях которые они читают в «Cosmopolitan». Им нельзя использовать числа, и для связи абзацев они используют ненужные вводные слова и словосочетания («Кроме того, …») и оборачивают их введением и заключением, внешне это выглядит как настоящее эссе [2].

Кажется, что для студента список из N вещей это замечательный план для старта. Это самая легкая форма. Но если мы собираемся так делать, почему бы это не делать открыто. Давайте разрешим им писать список N вещей как профессионалам, с числами и никаких связующих слов или «в заключение».

Существует одно обстоятельство, где лист из N вещей – нечестный формат: когда вы, используя его для привлечения внимания, ложно объявляете этот список полностью исчерпывающим, например, если вы пишете статью о 7-ми секретах успеха. Такого рода названия сродни противоположной задачи детектива. Вы должны, по крайней мере, просмотреть статью, чтобы проверить, что это те же 7 пунктов, которые есть у вас. Не пропустили ли вы один из секретов успеха? Лучше проверить.

Хорошо поставить «все» перед числом, если вы действительно верите, что сделали полный список. Но очевидно большинство вещей с таким названием – это линкбэйтинг (linkbait).

Самый большой недостаток списка из N вещей – мало пространства для новых идей. Квинтэссенция написания эссе, когда вы правильно его делаете, это новые мысли, появляющиеся у вас, во время его написания. Настоящее эссе, как подразумевает название, живое: когда начинаете его, вы не знаете, о чем будете писать. Оно будет о том, что вы изучите, пока будете писать.

В списке из N вещей это может происходить только в ограниченном объеме. Вначале придумываете название, и это именно то, о чем будете рассказывать. Вы не можете добавлять новые идеи, кроме тех, которые наполнят те соответствующие независимые компоненты, определенные вначале. И, ваш мозг понимает это, поэтому когда у вас нет места новым идеям, они не нужны.

Другое преимущество, для начинающих писателей, признания того, что 5 абзацное эссе, по сути, является списком N вещей, – мы можем предупредить их об этом. Это даст вам опыт для определения характеристики эссе, написание его в маленьком объёме: мысли на одно-два предложения. И особенно опасно, что пяти абзацное эссе скрывает список N вещей под видом чего-то похожего на более сложное по стилю эссе. Если вы не осознаёте, что вы используете эту форму, то вы не знаете, что вам нужно избежать это.

Примечания

[1] Статьи этого типа также поразительно популярны на Delicious, но я думаю, это потому что delicious/popular увлечены закладками, не потому что пользователи Delicious глупые. Пользователи Delicious коллекционеры, и лист N вещей в высокой степени коллекционируемый, потому что она сама по себе коллекция.

[2] Большинство «проблемных слов» в школьной математике подобным образом вводят в заблуждение. Внешне они выглядят как применение математики для решения реальных задач, но они не подходят. Если что-либо, они усилят впечатления, что математика просто сложный, но бессмысленный набор материалов для запоминания.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

What Business Can Learn from Open Source

Оригинал Перевод

Август 2005

(Это эссе основано на выступлении на конференции Oscon 2005.)

В последнее время компании обращают все больше внимания на свободное ПО. Десять лет назад угроза распространения монополии компании Microsoft на рынок серверного программного обеспечения казалась реальной. Теперь, похоже, можно сказать, что свободное ПО предотвратило такое развитие событий. Недавние опросы показывают, что 52% компаний мигрируют с серверов, использующих Windows, на Linux. [1]

Особенно важно, что это за компании входят в эти 52 процента. В наше время человеку, который предлагает использовать Windows на серверах, придется объяснить, что такого он знает о серверах, чего не знают в компаниях Google, Yahoo и Amazon.

Однако самое важное, что должен осознать бизнес, касается не Linux или Firefox, а сил, которые привели к созданию этого ПО. В конце концов, они повлияют далеко не только на то, какими программами мы пользуемся.

Мы сможем разобраться в силах, движущих свободное ПО, отталкиваясь от феноменов программ с открытыми исходниками и блогов [сетевых дневников]. Вы могли заметить, что у тех и других много общего.

Люди ведут сетевые дневники также как и программисты, пишущие свободные программы, бесплатно, для развлечения. Как и создатели свободного ПО, блоггеры конкурируют с людьми, работающими за деньги, и часто выигрывают. Метод определения лучшего все тот же: естественный отбор. Компании обеспечивают качество продукции заставляя работников следовать правилам, которые не дают им завалить всё дело. Однако ничего такого не требуется, если потребители могут взаимодействовать друг с другом. Люди создают то, что им хочется; удачные решения развиваются, остальные отмирают. В обоих случаях поддержка потребителей идет на пользу лучшей работе.

Еще одна черта, общая для свободного ПО и блоггинга - использование Веба. Люди и раньше с удовольствием занимались творчеством для собственного удовольствия, но до Веба им было трудно добраться до пользователей, а также сообща работать над общей задачей.

Любители

Мне кажется, что наиболее важный из новых принципов, который бизнес должен взять на вооружение - тот, что люди гораздо лучше работают над задачами, которые им интересны. Очевидно, что это не ново. Так почему же я утверждаю, что бизнес должен учитывать это? Дело в том, что нынешняя структура бизнеса не предполагает обеспечение сотрудников интересной работой.

Современный бизнес по-прежнему следует старой модели, которая отражается французким словом "travailler" - "работать". "Travail", родственное английское слово, переводится как "пытка". [2]

Но это еще не все. По мере того, как общество богатеет, его представления о работе становятся похожи на идеи о диете. Как мы теперь знаем, полезнее всех питались бедные крестьяне, жившие много лет назад. Как и обильная трапеза, безделье оказывается желанным только когда его не хватает. Я думаю, что все мы созданы для работы, так же как нашим организмам необходимо некоторое количество клетчатки в рационе. И мы чувствуем себя неважно, когда нам ее недостаточно.

Существует отдельное слово, для обозначения людей, которые работают из любви к работе - "любители". В наше время это слово приобрело негативную окраску и мы не замечаем его этимологию, хотя она просто бросается в глаза. В английском языке слово "amateur" ("любитель") изначально использовалось для поощрения, похвалы. ["amateur" происходит от латинского слова "amare", любить] Но двадцатый век был временем профессионалов, которыми любители не были по-определению.

Пример свободного ПО показывает, что люди, трудящиеся бесплатно, для собственного удовольствия, часто работают лучше профессионалов, работающих за деньги. Для бизнес-сообщества это оказалось неожиданностью. Пользователи меняют веб-браузер Internet Explorer на Firefox не потому, что собираются модифицировать исходный текст браузера. Firefox просто лучше.

И нельзя сказать, что в Microsoft не стараются. Там знают, что сохранение контроля над рынком браузеров есть одно из необходимых условий сохранения монополии. Однако тут Microsoft сталкивается с той же проблемой, что и в случае с операционными системами: нет таких денег, за которые кто-то будет работать лучше, чем энтузиасты бесплатно.

Подозреваю, что профессионализм всегда ценили незаслуженно высоко - не только буквально, в смысле оплаты, но и в смысле таких характерных атрибутов как формальность и недоступность. Это показалось бы невероятным, скажем, в семидесятых годах, но сейчас мне кажется, что профессионализм был в основном традицией или модой, сложившейся в обществе в двадцатом веке под влиянием обстоятельств.

Одним из наиболее важных обстоятельств было существование так называемых "каналов". Этот термин используется применительно и к продуктам, и к информации: существуют каналы сбыта, каналы телевидения и радио.

Вследствие узкой специализации профессионалы выглядели гораздо серьезнее любителей. Количество рабочих мест на рынке всегда было ограничено, например, для профессиональных журналистов. Возникавшая в результате дефицита конкуренция поддерживала качество работы среднего журналиста на достаточно высоком уровне. И хотя любой мог разглагольствовать в баре по поводу текущих событий, на фоне профессионального журналиста казался идиотом.

В Вебе барьер для выражения собственного мнения ниже. Вам не придется покупать выпивку, и в Веб, в отличие от пивных баров, пускают даже детей. Миллионы людей пишут в онлайне, и уровень в среднем оказывается не слишком высоким. Такое положение вещей привело некоторых издателей к мысли, что блоги не представляют опасности для их бизнеса, что блоги - лишь веяние моды.

В действительности поветрие - только само слово "блог", по крайней мере в том смысле, который обычно используется в печати. По сути, они называют блоггером каждого, кто публикует что-либо в Сети, а не человека, который пишет в формате блога. Эта неточность перерастет в проблему, когда Веб станет основной средой для публикаций. Поэтому я хотел бы заранее предложить другое слово для людей, публикующих онлайн. Как вам слово "автор"?

В печатных изданиях, которые не обращают внимания на интернет-публикации из-за невысокого среднего качества, не осознают один важный момент: никто не читает средний блог. В прежнем мире "каналов" имелся смысл говорить о среднем качестве, поскольку та или иная информация существовала только в пределах "каналов", и особой альтернативы не было. Но сейчас вы можете выбирать из миллионов статей независимых авторов. И выходит, что традиционные СМИ конкурируют не со средними, а с лучшими сетевыми авторами. И, подобно Microsoft, они проигрывают.

Я сужу об этом по собственному опыту читателя. Несмотря на то, что большая часть печатных СМИ уже присутствуют в Сети, на каждую статью в газете или журнале, которые я прочитываю, приходится две-три статьи, опубликованные на частных сайтах.

Например, на интересные статьи New York Times я попадаю не через их главную страницу. В основном я читаю статьи, подготовленные агрегаторами новостей вроде Google News, Slashdot или Del.icio.us. Агрегаторы демонстрируют, насколько они эффективнее по сравнению с "каналами". Главная страница New York Times содержит статьи, написанные сотрудниками New York Times. Del.icio.us содержит список интересных статей. Только теперь вы можете посмотреть на два эти списка и обнаружить, насколько мало они пересекаются.

Большинство статей в печатных СМИ скучны. Например, президент США обнаружил, что большинство избирателей считают, что вторжение в Ирак было ошибкой, и вот он выступает с обращением к нации, чтобы обеспечить поддержку. Что в этом интересного? Я не слышал этого выступления, но вероятнее всего заранее знаю, о чем оно было. Такого рода речь в буквальном смысле не новость: там нет ничего нового. [3]

Как правило, в новостях нет ничего нового, за исключением имен и мест. В новостях обычно говорится о событиях, которые не должны были бы случится. Похищен ребенок, прошел ураган, затонул паром, кого-то покусала акула, упал частный самолет. Что же бы узнаем о мире из этих новостей? Абсолютно ничего. Они подобны погрешностям измерения, выпадающим за область типичных значений. То, что делает эти новости привлекательным, делает их несущественным.

Также как и в случае с программированием, когда из рук профессионалов выходит мусор, неудивительно, что любители могут добиться лучшего. Существуя в "канале", находясь в зависимости от сложившейся там олигополии, вы обретаете нехорошие привычки, которые трудно преодолеть в ситуации внезапно появившейся конкуренции. [4]

Рабочие площадки

Открытое ПО и блоги зачастую делаются людьми, работающими дома. Это не кажется странным, а должно бы. Неплохой аналогией был бы самодельный самолёт, который способен сбить F-18. Компании тратят миллионы на офисные здания ради одной единственной цели - создать место для работы. И все же, люди, трудящиеся у себя на дому, который вовсе не предназначен для работы, в конце концов, оказываются продуктивнее.

Это подтверждает то, о чем многие из нас догадывались. Типичный офис не годится, для того чтобы делать дело. Многие из качеств, делающие офис не лучшим для работы местом, мы привыкли считать отличительными чертами профессионализма. Предполагается, что стерильность офисов символизирует эффективность. Однако символизировать эффективность вовсе не означает действительно быть эффективным.

Атмосфера среднего офиса и продуктивность работы в нем имеют не больше общего, чем нарисованные на автомобиле языки пламени и реальная скорость машины. Люди в унылом и безрадостном офисе и работают соответственно.

В начинающих компаниях - стартапах - все иначе. Чаще всего стартап начинается в квартире основателя. Вместо серой офисной мебели в стартапах используют разномастные подержанные столы и стулья. Там работают не по расписанию и носят самую обыкновенную одежду. Там гуляют по Сети, не беспокоясь о том, уместно ли это в рабочее время. Вместо фальшивой офисной болтовни там хулиганский юмор. Но, вероятно, компания никогда не будет продуктивнее, чем на этапе стартапа.

Возможно, это не совпадение. Может быть, от некоторых аспектов профессионализма больше вреда, чем пользы.

Более всего меня в офисах деморализует необходимость присутствия там в определенное время. По сути, лишь немногим сотрудникам действительно требуется быть в офисе по расписанию. Основная причина, по которой большинство офисных служащих обязаны работать по часам, заключается в том, что компания не может оценить их продуктивность.

Основной смысл работы по расписанию таков: если нельзя заставить людей работать, то, по крайней мере, нужно помешать им развлекаться. Если обязать сотрудников отбывать определенное время и не позволять им заниматься посторонними вещами, то тем ничего не останется делать, кроме как работать. В теории. На практике люди просиживают часы "на нейтральной полосе", не работая и не развлекаясь.

Если бы можно было оценить, сколько люди работают, многим компаниям не понадобился бы фиксированный рабочий день. Можно было бы просто сказать сотрудникам: "Вот вам работа. Выполняйте ее, где и когда хотите. Если эта работа потребует контактов с коллегами, можете встретиться в офисе. Остальное нас не волнует".

Это похоже на утопию, но именно так мы говорили людям, работавшим в нашей компании. У нас не было фиксированного рабочего дня. Я никогда не появлялся на работе раньше одиннадцати утра. Но мы и не занимались благотворительностью. У нас были такие правила: если работаешь в нашей компании, работа должна быть сделана. Присутствием на рабочем месте никого не обмануть.

Недостаток рабочего дня не только в том, что он разлагает. Cотрудники, изображающие деятельность на рабочем месте, мешают тем, кто действительно работает. Я убежден, что именно из-за системы учета рабочего времени в больших организациях проводится так много совещаний. В пересчете на одного сотрудника достижения больших организаций мизерны. А ведь все эти люди сидят в офисе, как минимум, по восемь часов в день. Когда на входе столько потраченного времени, а на выходе такие скромные результаты, значит где-то "утечка". Совещания - один из основных способов убивать время впустую.

Однажды я год трудился на обыкновенной работе: полный рабочий день с 9.00 до 17.00 в офисе. Я хорошо помню это странное чувство уюта, сопровождающее совещания. Тогда я впервые получал деньги за программирование. Это казалось потрясающим, как если бы на моем рабочем столе стояла машинка, выплёвывающая долларовую банкноту каждые две минуты независимо от того, чем я занимаюсь, даже если я провел эти две минуты в туалете. Поскольку эта воображаемая машинка функционировала беспрерывно, я постоянно чувствовал, что должен работать. На этом фоне совещания казались настоящим отдыхом. Они считались работой, такой же, как программирование, но были куда проще. Достаточно было просто сидеть в кресле и делать вид, что внимательно слушаешь.

Заседания - это коллективное снотворное. В меньшей степени этим страдает электронная почта. Помимо прямых затрат времени, заседания разбивают рабочий день на фрагменты, слишком маленькие, для того чтобы их толком использовать.

Чтобы увидеть, насколько вы зависимы от какой-то привычки, попробуйте на время от нее отказаться. Большим компаниям я предлагаю поставить следующий эксперимент: выделите один день в неделю без заседаний. В этот день каждый должен сидеть за своим столом и работать над задачами, не требующими общения с коллегами. Некоторые виды деятельности требуют обсуждений, но я уверен, что многие сотрудники смогут занять восемь часов какой-либо автономной работой. Вы можете назвать такой день "Рабочим Днем". Проблема с мнимой работой в том, что она часто выглядит лучше, чем настоящая работа. Когда я пишу статью или программирую, я трачу на размышления не меньше времени, чем на набор текста на компьютере. Половину времени я сижу за чашкой чая или слоняюсь вокруг. Это самая важная часть работы, поскольку в такие моменты и появляются идеи. И все же, я бы чувствовал себя неловко, находясь в это время в офисе, где все остальные кажутся занятыми.

Трудно бывает осознать, насколько плоха та или иная система, пока ее не с чем сравнить. Еще и поэтому свободное ПО, а иногда даже сетевые дневники так важны - они показывают нам, что такое настоящая работа.

Сейчас мы (компания Y Combinator) спонсируем восемь стартапов. Один мой друг спросил меня, где работают все эти люди, и удивился, когда я ответил, что мы предложили им работать дома. Дело не в том, что мы хотим сэкономить деньги. Мы поступили так, потому что хотим, чтобы программы, которые они напишут, оказались хорошими. Работа в неформальной обстановке - одна из вещей, которые неумышленно, но совершенно правильно делаются в стартапах. Как только вы откроете офис, работа начнет отдаляться от жизни.

Отдаление работы от остальной деятельности человека - один из принципов профессионализма. Я уверен, что это неправильно.

Снизу вверх

И наконец, как мы можем видеть на примере свободного ПО и блогов, новые идеи могут появляться внизу и постепенно подниматься кверху. Создание свободного ПО, как и блогов, происходит снизу вверх: люди занимаются своим любимым делом, а наилучшие результаты начинают использоваться сообществом.

Неправда ли, мы где-то уже это слышали? Ведь это принцип рыночной экономики. Забавно, что хотя свободное ПО и блоги создаются бесплатно, процесс их создания можно описать терминами рыночной экономики, а большинство компаний при всех разговорах об открытых рынках внутренне устроены как коммунистические государства.

Существуют два соображения, влияющие на результат созидательной деятельности: выбор задачи и способ управлением качеством. Во времена "каналов" и то, и другое спускалось сверху. Например, редактор газеты заказывал журналистам статьи на определенные темы, а затем редактировал и публиковал их в газете.

Существование свободного ПО и блогов показывает, что выбор задачи и обеспечение качества продукции возможны и внизу. И то, и другое оказывается не просто приемлемо, но лучше. Например, свободное ПО более надежно в следствиe того, что любой пользователь может найти и исправить ошибку в исходных текстах программ.

То же касается публикаций. Когда моя книга "Hackers & Painters" готовилась к печати, я почувствовал, что особенно беспокоюсь за эссе, которые не были ранее опубликованы в онлайне. После того как материал прочитывали несколько тысяч пользователей Сети, я был достаточно уверен в нем. Непроверенные таким образом статьи внушали на порядок больше беспокойства. Я чувствовал себя, как будто я выпускаю программу, не протестировав ее.

До недавних пор это была общая проблема всех публикаций. Хорошо, если статью удавалось пропустить через десяток рецензентов до печати. Я успел настолько привыкнуть к публикациям в онлайне, что традиционный способ кажется теперь верхом ненадежности, подобно навигации по компасу и логу в сравнении с GPS.

Еще одно преимущество онлайновых публикаций заключается в том, что вы можете писать, о чем хотите и когда хотите. В этом году у меня появилась статья, которая казалась подходящей для журнала, и я отправил ее знакомому издателю. Пока ждал ответа, я с удивлением поймал себя на том, что хочу, чтобы журнал отказался от этой статьи. Тогда бы я смог немедленно выложить ее в Сеть. Если бы они приняли статью, в ближайшие несколько месяцев никто бы ее не прочитал, а тем временем мне бы пришлось бороться за каждое слово с выпускающим редактором этого журнала. [5]

Многие люди могли и хотели бы создавать выдающееся продукты для компании, в которой они работают. Но, как правило, менеджмент не поддерживает их. Многие из нас слышали истории о том, как такой-то сотрудник предлагал руководству заняться перспективной проблемой и заработать деньги для компании, но компания отказывала. Наиболее известным примером был бы, вероятно, Стив Возняк, который предлагал заняться производством микрокомпьютеров компании HP, в которой работал. Ему тогда отказали. Масштаб этой ошибки сравним с согласием IBM на неэксклюзивную лицензию на DOS. Я думаю, такие вещи происходят постоянно. Мы обычно не знаем о них, поскольку, чтобы доказать свою правоту, вам пришлось бы уволиться и организовать собственную компанию, как это сделал Возняк.

Стартапы

Итак, свободное ПО и блоггинг могли бы показать бизнесу, что: (1) Люди лучше работают над задачами, которые им интересны, (2) Типичная атмосфера офиса чрезвычайно непродуктивна, (3) Организация работы снизу вверх часто оказывается лучше, чем сверху вниз.

Я уже вижу менеджеров, вопиющих: "Что предлагает этот парень? Что толку от того, что мои программисты будут работать лучше над своими собственными проектами у себя дома? Мне они нужны здесь, для работы над версией 3.2 нашей программы! А иначе мы никогда не выпустим это ПО!"

Так оно и есть, этот конкретный менеджер едва ли выиграет от использования принципов, обсуждающихся в данной статье. Не думаю, что любой бизнес сможет внедрить все эти новые методы работы. Можно рассматривать их как конкурентное преимущество в процессе естественного отбора. Я не утверждаю, что в результате компании станут лучше, лишь намекаю, что самые неповоротливые закроются.

Так как же будет выглядеть бизнес, который усвоил методологию свободного ПО и блоггинга? Мне кажется, что главная преграда, мешающая увидеть будущее бизнеса - предположение о том, что люди, работающие на вас, обязательно должны быть сотрудниками вашей компании. Традиционная модель такова: компания платит сотрудникам зарплату в надежде, что те сделают для компании что-нибудь, что можно затем продать с выгодой. Однако возможны другие формы сотрудничества. Вместо того чтобы платить человеку зарплату, почему бы не выплатить ему те же деньги в форме инвестиций. Тогда вместо работы в вашем офисе над вашими задачами он работал бы, где ему хочется, над собственным проектом.

Поскольку немногим знакома иная система, мы не представляем, насколько эффективнее можно было бы работать вне традиционной модели "босс-подчиненный". Такого рода комплексы удивительно устойчивы. Традиционная модель трудовых отношений базируется на наших врожденных инстинктах создания иерархического сообщества. [6]

Мне не нравится находиться ни наверху, ни внизу служебной лестницы. Я хочу работать на благо клиента, но указания начальника выполнял бы безо всякого энтузиазма. Позиция руководителя также крайне разочаровывает. Иногда бывает проще выполнить работу самому, чем заставить подчиненных. Я готов сделать все, что угодно, только бы не сдавать или принимать переаттестацию.

Помимо неэффективной основы, система найма на работу за многие годы накопила множество комплексов и запретов. Список запрещенных вопросов при приеме на работу так разросся, что проще считать его бесконечным. В офисе вы будете опасаться сказать или сделать что-нибудь, что может сделать компанию жертвой судебного иска. И упаси вас Бог уволить кого-либо.

То, что трудовые отношения не ограничиваются экономическими соображениями, лучше всего видно на примере компаний, на которые подали в суд за увольнения работников. В случае чисто экономических отношений вы свободны делать все что угодно. Например, в какой-то момент вы можете решить сменить поставщика стальных труб и вы не обязаны никому объяснять причину. Трудовое законодательство вносит что-то вроде родительской опеки, которой нет в отношениях между равными.

Большая часть ограничений, накладываемых законом на работодателей, призваны защитить работников. Но действие всегда вызывает противодействие. Компании окружают сотрудников подобием родительской опеки, в следствии которой работники оказываются в роли детей. И это не идет им на пользу.

Если вы окажетесь в каком-нибудь достаточно крупном городе, понаблюдайте за служащими центрального почтового отделения. У них можно заметить ту же скрытую обиду, негодование и неудовлетворенность, что и у детей, которых взрослые заставляют заниматься неинтересным делом. Их профсоюз добился увеличения зарплаты и улучшения условий труда, которым позавидовали бы предыдущие поколения почтовых служащих. И все же это не приносит им особой радости. Находиться под чьей-то опекой всегда неприятно, как бы удобны ни были условия. Спросите у любого подростка.

Я вижу недостатки традиционных трудовых отношений, поскольку я побывал по обе стороны лучшей системы - инвестор-владелец компании. Конечно, и такая система не идеальна. Когда я работал в стартапе, беспокойства по-поводу инвесторов мешали мне спать. А сейчас я сам инвестор, проблемы наших стартапов также не дают мне покоя. Все беспокойства о проблеме, которую вы пытаетесь решить, по-прежнему мучают вас. И все же стресс не так силен, если к нему не добавляются негодование и обида.

Я имел несчастье участвовать в эксперименте по проверке этой теории. После того как компания Yahoo купила наш стартап, я начал работать на Yahoo. Я занимался точно тем же, чем и раньше, но теперь под чутким руководством. К моему изумлению, я начал вести себя как ребенок. Ситуация затронула рычаги, о существовании которых я давно забыл.

Большое преимущество инвестиционной модели над наемной кроется в том, что, как показывают примеры свободного ПО и блоггинга, люди, работающие над такими проектами, гораздо продуктивнее. Стартап, по сути, есть собственность владельца в двух отношениях, каждое из которых важно: это результат его творчества и продукт экономической деятельности.

Компания Google - это пример большой компании, находящейся в гармонии с силами, о которых написано это эссе. В Google попытались сделать офисы менее похожими на обычную ферму кубиков. Выдающимся сотрудникам предлагаются значительные пакеты акций компании, чтобы стимулировать заинтересованность в успехах компании. Они даже разрешают инженерам тратить 20% рабочего времени на работу над собственными проектами.

Почему бы не позволить людям тратить все свое время на собственные проекты, а вместо того чтобы пытаться вычислить стоимость их работы, заплатить им, исходя из реальной рыночной стоимости их продукта? Невозможно? Ведь это то, чем занимаются венчурные капиталисты.

Так что же, я предлагаю каждому уволиться с работы и организовать стартап? Конечно, нет. На самом деле людей, способных на такой шаг, больше чем людей, такой шаг совершивших. Сейчас даже самые смышленые студенты заканчивают университет с намерением найти работу. В действительности, все, что им нужно, это создать что-нибудь полезное. Наемная работа - один из способов достижения цели. Более амбициозные люди, вероятно, добьются большего, получая деньги не от работодателя, а от инвестора.

Инженеры склонны считать, что занятие бизнесом - удел людей с дипломом MBA. Но управление бизнесом - это не то, чем занимаются в стартапе. Там занимаются созданием бизнеса, первая фаза которого - создание продукта. Это сложнейшая часть процесса. Гораздо труднее создать что-либо , что будет востребовано обществом, чем наладить продажу готового продукта.

Люди опасаются открывать стартап из-за возможных рисков. Семейный человек с непогашенным долгом за квартиру несколько раз подумает, перед тем как ввязываться в такое рискованное дело. Но у молодых инженеров, как правило, еще нет ни детей, ни долгов.

Как мы видим на примерах свободного ПО и блоггинга, от работы в стартапе вы получите гораздо больше удовольствия. Вы будете работать над собственным детищем, а не приходить в какой-то офис и выполнять то, что решит начальник. Собственная компания может доставлять больше хлопот, но эти хлопоты не будут так болезненны.

В перспективе, главным достижением сил, движущих создание свободного ПО и блогов, возможно, окажется демонтаж старых, отеческих отношений работника с работодателем и замена их экономическим партнерством равных.

Примечания

[1] Исследование, проведенное компанией Forrester Research, было опубликовано на обложке журнала Business Week, 31 января 2005 года. Видимо, кто-то считал, что для смены операционной системы необходимо заменить сам сервер.

[2] Слово travail произошло от латинского trepalium, инструмента для пыток, который содержал три шеста. Я не знаю, как использовались эти шесты. Слово "travel" имеет тот же корень.

[3] Было бы большей, в прямом смысле, новостью, если бы на пресс-конференции Президенту задавали бы неподготовленные заранее вопросы.

[4] Одним из показателей некомпетентности газет является то, что многие из них до сих пор заставляют регистрироваться, чтобы прочитать статью. Мне еще не удалось найти блог, который пытался это сделать.

[5] Они приняли статью, но я так долго не мог отправить им окончательный вариант, что раздел журнала, где должна была быть напечатана эта статья, закрылся в связи с реорганизацией.

[6] Слово "босс" происходит от голланского "baas", что означает "хозяин".

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Organic Startup Ideas

Оригинал Перевод

Апрель 2010

Лучший способ придумать идею стартапа это задать себе вопрос: «Что вы хотите, чтобы кто-то сделал для Вас?»

Есть два типа стартапов: те, которые органично исходят из вашей собственной жизни, назову их оригинальными, и те, которые вы придумаете, считая что они необходимы для определенного класса пользователей, но не вам лично.

Apple — это пример первого типа стартапов. Apple появились благодаря тому, что Стив Возняк захотел для себя персональный компьютер. В отличие от большинства людей, которые хотели компьютер, он мог его разработать один, что собственно он и сделал. А так как много других людей, захотели то же самое, то Apple смогла сделать и продать их достаточно, чтобы раскрутить компанию. Они кстати, по-прежнему опираются на этот принцип, даже сегодня, между прочим, IPhone является телефоном который хочет иметь Стив Джобс. [1]

Наш собственный запуск Viaweb, был вторым типом стартапа. Мы сделали программное обеспечения для создания интернет-магазинов. Нам не нужна была эта программа для себя. Мы не были маркетологами. Мы даже не знали, когда мы начинали, то что наши пользователи называют «прямым маркетингом». Но мы были достаточно взрослыми, когда мы создали компанию (мне было 30, а Роберту Моррису было 29), поэтому мы уже видели достаточно много других продуктов, чтобы знать потребности пользователей, и определить какой требуется тип программного обеспечения. [2]

Между этими двумя типами идей нет резкой грани, но самыми успешными стартапами становятся, как показывает практика, стартапы типа Apple, а не типа Viaweb. Когда Билл Гейтс создавал Бейсик для Альтаир, то он делал это прежде всего для себя, так же как Ларри и Сергей, когда они писали свою первую версию Google.

Оригинальные идеи, как правило очень интересны и продуктивны, но особенно хорошими они получаются, у молодых авторов. Стартапы второго вида требуют опыта, чтобы предсказать, что другие люди захотят использовать. Самыми худшими идеями, как показывает наша практика, получаются стартапы, когда молодежь пытается сделать вещи, которые как они думают, потребуются другим людям.

Так что, если вы хотите основать стартап, и еще не знаете, что вы собираетесь делать, я призываю вас, чтобы вначале вы сосредоточились на оригинальных идеях. Что отсутствует или недостает вам в вашей повседневной жизни? Иногда, если вы зададите этот вопрос себе, вы получите моментальный ответ. Должно быть, Бейсика так не хватало Биллу Гейтсу, что он занялся воплощать свою потребность.

Возможно, вам придется взглянуть на свой мир снаружи, чтобы увидеть, то что кажущиеся вам привычные и обыденные вещи могут быть кардинально изменены.Всегда есть великолепные идеи, которые находятся у нас под носом. В принципе, такова история появления Facebook. Теперь, конечно, всем ясно, что такая идея должна была воплотиться в Интернет.

Есть идеи, которые стали очевидными после своего запуска. Точно также как и Facebook в 2004 году: оригинальная идея стартапа, вначале может быть не похожа на конечный результат. Теперь мы знаем, идея Facebook была очень успешной, но что он представлял из себя в 2004 году — ввод профиля студентов, статус онлайн, не так уж и много, чтобы вырос мощный стартап. И в самом деле, изначально это была не идея стартапа. Этой зимой Марк сказал, что не пытался создать компанию, когда он написал первую версию Facebook. Это был просто небольшой проект. Также было и когда Стив Возняк в Apple начинал работать. Он не думал, что он создает компанию. Если бы эти парни думали, что они начинают создавать компанию, они, возможно, бы соблазнились сделать что-то более «серьезное», и это было бы ошибкой.

Если вы хотите сделать стартап, начав с оригинальной идеи, я призываю вас уделять больше внимания самой сути идеи, и в меньшей степени всему остальному. Просто исправьте то, что на ваш взгляд не так работает, независимо от того что из этого может получится. И если вы, невзирая на кажущиеся трудности, в конечном итоге сделаете то, что окажется ценностью для многих людей, вы внезапно увидите, что у вас появилась своя компания и свой бизнес. [3]

Не расстраивайтесь, если то, что вы сделаете изначально, другие люди воспримут как простое развлечение. На самом деле, это хороший знак. Так происходило почти со всеми отличными идеями. Первые микрокомпьютеры использовались в качестве игрушки. И первые самолеты, и первые автомобили. На данный момент, когда кто-то приходит к нам с чем-то, что нравится пользователям, но что мы могли бы раскритиковать, назвав пустой игрушкой, мы начинаем глубже задумываться и присматриваться к проекту для инвестирования.

Хотя молодежь всегда находится в невыгодном положении, когда приходит с идеями, но она является наилучшим источником оригинальных идей, потому что молодежь на переднем крае технологий. Они используют все новое. Они находят новые идеи, и новые способы использования последних достижений науки, так почему бы и нет?

Нет ничего более ценного, чем неудовлетворенные потребности. Если вы найдете что-то, что вы можете улучшить для многих людей, значит вы нашли свою золотую жилу. Как и в случае с настоящим золотым рудником, все равно придется потрудиться, чтобы получить золото из него. Самое главное у вас есть идея — а это самая сложная часть стартапа.

Примечания

[1] Это позволяет предсказать области, в которых Apple будет слаба: вещи, которыми Стив Джобс не пользуется. Например, я сомневаюсь, что он сильно увлечен играми.

[2] Оглядываясь назад, мы должны были стать прямыми маркетологами. Если бы я снова занимался Viaweb, я бы открыл наш собственный интернет-магазин. Если бы мы это сделали, мы бы гораздо лучше понимали пользователей. Я бы посоветовал всем, кто создает стартап, стать одним из его пользователей, каким бы противоестественным это ни казалось.

[3] Возможное исключение: Трудно напрямую конкурировать с программным обеспечением с открытым исходным кодом. Вы можете создавать вещи для программистов, но должна быть какая-то часть, за которую можно брать деньги.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Orthodox Privilege

Оригинал Перевод

Июль 2020

"Немногие люди способны хладнокровно выражать мнения, которые отличаются от предрассудков их социального окружения. Большинство людей даже неспособны формировать такие мнения."

- Эйнштейн

В последнее время много говорят о привилегиях. Хоть эта концепция и перегружена, в ней что-то есть. В частности идея о том, что привилегии ослепляют – имея привилегию, вы не можете увидеть то, что заметно тем, чья жизнь значительно отличается от вашей.

Существует один из наиболее распространенных примеров подобной слепоты, я о нем ранее не упоминал. Я назову его привилегией ортодоксальности: Чем более традиционные и общепринятые у человека взгляды, тем больше ему кажется, что все могут безопасно выражать свое мнение.

Такие люди действительно могут безопасно выражать свое мнение, потому что их мнение основываются на идеях, которые приемлемы для всех. Им кажется, что эта безопасность распространяется на всех. Они просто не могут представить себе правдивое утверждение, которое могло бы доставить им неприятности.

И все же, на каждом этапе истории существовали истины, высказывание которых могло привести к ужасным неприятностям. Может быть к нашей истине это не относится? Это было бы удивительное совпадение.

Конечно, необычность наших времен и существование идей, опасных для высказывания, укладываются в абсолютно стандартное предположение. Кто бы мог подумать. Но большинство людей проигнорируют все исторические факты и станут спорить с этим утверждением со слюной у рта.

Скрытый слоган привилегии ортодоксальности – «Почему бы тебе просто не сказать это?” Если ты думаешь, что существует некая истина, которую люди боятся озвучить, почему бы тебе не набраться храбрости и стать первым? Более радикальные собеседники также представят себе, что у вас в голове поселилась жуткая ересь, и обвинят вас в этом. Более того, если в вашу эпоху существуют разные варианты ереси, то обвинения будут носить неопределенный характер: вас назовут либо одним „-истом“, либо другим.

Иметь дело с такими людьми обидно, но важно понимать, что они искренни. Они действительно считают, что идея не может быть и неортодоксальной, и правдивой. Так для них выглядит мир.

Как реагировать на привилегию ортодоксальности? Присвоение ей устойчивого термина может принести пользу лишь отчасти – если вы столкнетесь с подобной проблемой, то вспомните почему беседа с некоторым собеседникам кажется такой странной и неразумной. Мы говорим об исключительно живучей форме привилегий. Люди могут преодолеть слепоту, вызванную большинством форм привилегий, получив знания о реальном положении дел. Но они не могут преодолеть привилегию ортодоксальности, просто узнав больше. Для этого люди должны стать более независимыми. Если это вообще возможно, то одного разговора для этого будет мало.

Возможно, удастся убедить некоторых людей в том, что привилегия ортодоксальности существует, пусть они ее и не чувствуют. С темной материей все точно так же. Возможно, существуют люди, которые считают, что вряд ли мы впервые находимся в исторической точке, когда не существует истин, которые трудно высказать – даже если эти люди не смогут привести примеров.

Впрочем, даже если отойти от таких людей, вряд ли в случае с нашей проблемой будет достаточно сказать „подумай о своих привилегиях“. Дело в том, что обладатели этой привилегии о ней даже не догадываются. Люди с общепринятым мнением не думают, что их мнения общеприняты. Просто им кажется, что они правы. И они в этом уверены.

Возможно, стоит попробовать воззвать к вежливости. Если кто-то говорит, что слышит высокочастотный шум, а вы его не слышите, то вежливо поверить ему на слово. Не надо требовать доказательств, которые невозможно предъявить, или просто все отрицать. Представьте насколько это будет грубо. Подобным образом, если кто-то утверждает, что существуют правдивые идеи, которые не могут быть высказаны, то вежливо будет просто поверить на слово – даже если и подумать о подобном не могли.

Как только вы поймете, что привилегия ортодоксальности существует, многое прояснится. Например, вы поймете как так может быть, что большое количество здравомыслящих, умных людей беспокоятся о том, что они называют „культурой отмены“, в то время как другие (тоже здравомыслящие и умные) люди отрицают, что эта проблема существует? Как только вы поймете концепцию привилегии ортодоксальности, вы увидите источник этого противоречия. Если вы верите, что не существует истин, которые не могут быть высказаны, то любой, кто попадет в беду за свои слова, должно быть этого заслуживал.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

A Project of One's Own

Оригинал Перевод

Июнь 2021

Несколько дней назад по дороге домой из школы мой девятилетний сын сказал мне, что не может дождаться возвращения домой, чтобы написать продолжение рассказа, над которым он работает. Это обрадовало меня как ничто другое из того, что я слышал от него — не только потому, что он был в восторге от своего рассказа, но и потому, что он открыл для себя этот способ работы. Работа над собственным проектом так же отличается от обычной работы, как катание на коньках от ходьбы. Это не только веселее, но и гораздо продуктивнее.

Какая доля великих работ была сделана людьми, которые катались на коньках в подобном смысле? Если не вся, то уж точно большая.

Есть что-то особенное в работе над собственным проектом. Я бы не сказал, что вы стали счастливее. Лучше сказать, что вы взволнованы или вовлечены. Вы счастливы, когда все идет хорошо, но часто это не так. Когда я пишу эссе, чаще всего я волнуюсь и недоумеваю: волнуюсь, что эссе получится плохим, и недоумеваю, потому что нащупываю какую-то идею, которую не могу разглядеть достаточно ясно. Смогу ли я выразить ее словами? В конце концов, как правило, удается, если я провожу достаточно времени, но я никогда не уверен; первые несколько попыток часто оказываются неудачными.

У вас бывают моменты счастья, когда все получается, но они длятся недолго, потому что потом вы переходите к следующей проблеме. Так зачем вообще этим заниматься? Потому что людям, которым нравится работать таким образом, ничто другое не кажется таким правильным. Вы чувствуете себя как животное в своей естественной среде обитания, делающее то, для чего оно предназначено — не всегда счастливое, может быть, но энергичное и живое.

Многие дети испытывают восторг от работы над собственными проектами. Самое трудное — сделать так, чтобы это совпадало с работой, которую вы выполняете как взрослый. И наши обычаи усложняют это. Мы рассматриваем «игру» и «хобби» как качественно отличные от «работы». Ребенку, строящему домик на дереве, не ясно, что есть прямой (хотя и длинный) путь от этого домика к архитектуре или инженерии. И вместо того, чтобы указывать маршрут, мы скрываем его, неявно рассматривая то, что делают дети, как отличное от реальной работы.

Вместо того чтобы рассказать детям, что их домики на деревьях могут стать дорогой к тем делам, которыми они будут заниматься во взрослой жизни, мы говорим им, что путь лежит через школу. И, к сожалению, школьная работа, как правило, сильно отличается от работы над собственными проектами. Обычно это и не проект, и не собственная работа. Поэтому по мере того, как школа становится все серьезнее, работа над собственными проектами если и выживает, то как тоненькая ниточка в стороне от учебы.

Немного грустно думать о том, что все старшеклассники отвернулись от строительства домиков на деревьях и сидят в классе, послушно изучая Дарвина или Ньютона, чтобы сдать экзамен, в то время как работа, сделавшая Дарвина и Ньютона знаменитыми, на самом деле ближе по духу к строительству домиков на деревьях, чем к подготовке к экзаменам.

Если бы мне пришлось выбирать между хорошими оценками моих детей и работой над собственными амбициозными проектами, я бы выбрал проекты. И не потому, что я снисходительный родитель, а потому, что я был на другом конце и знаю, что имеет большую прогностическую ценность. Когда я отбирал стартапы для Y Combinator, меня не волновали оценки кандидатов. Но если они работали над собственными проектами, я хотел услышать о них все. [2]

Возможно, это неизбежно, что школа такая, какая она есть. Я не говорю, что мы должны перепроектировать ее (хотя я и не говорю, что мы этого не делаем), просто мы должны понять, что она делает с нашим отношением к работе — она направляет нас к добросовестной тяжелой работе, часто используя конкуренцию в качестве приманки, и подальше от катания на коньках.

Иногда бывает так, что школьная работа становится собственным проектом. Когда бы мне ни пришлось писать сочинение, оно становилось моим собственным проектом — кроме уроков английского языка, как ни странно, потому что вещи, которые приходится писать на уроках английского языка, настолько фиктивны. А когда я поступил в колледж и начал посещать занятия по компьютерным наукам, программы, которые мне приходилось писать, стали моими собственными проектами. Когда я писал или программировал, я обычно «катался на коньках», и с тех пор это так и осталось.

Так где же именно находится грань собственных проектов? Это интересный вопрос, отчасти потому, что ответ на него очень сложен, а отчасти потому, что на карту поставлено очень многое. Оказывается, работа может быть собственной в двух смыслах: 1) что вы делаете ее добровольно, а не просто потому, что кто-то вам сказал, и 2) что вы делаете ее сами.

Граница между первым и вторым довольно острая. Люди, которым небезразлична их работа, обычно очень чувствительны к разнице между тем, как их тянут, и тем, как их подталкивают, а работа, как правило, относится к той или иной категории. Но тест заключается не только в том, говорят ли вам что-то делать. Вы можете выбрать делать то, что вам говорят делать. Более того, вы можете в этом разбираться гораздо основательнее, чем тот, кто вам сказал это сделать.

Например, домашнее задание по математике для большинства людей — это то, что им говорят делать. Но для моего отца, который был математиком, это было не так. Большинство из нас думает о задачах в учебнике математики как о способе проверить или развить свои знания материала, объясненного в каждом разделе. Но для моего отца задачи были той частью, которая имела значение, а текст был всего лишь своего рода аннотацией. Каждый раз, когда он получал новую книгу по математике, для него это было все равно что получить головоломку: здесь был новый набор задач, которые нужно было решить, и он тут же принимался решать их все.

Другой смысл того, что проект является собственным — работа над ним в одиночку — имеет гораздо более мягкую границу. Он постепенно переходит в сотрудничество. И что интересно, оно переходит в сотрудничество двумя разными способами. Один из способов сотрудничества — это совместная работа над одним проектом. Например, когда два математика работают над доказательством, которое формируется в ходе их разговора. Другой способ — когда несколько человек работают над отдельными проектами, которые собираются вместе, как пазл. Например, когда один человек пишет текст книги, а другой занимается графическим дизайном. [3]

Эти два пути к сотрудничеству, конечно, можно совместить. Но при правильных условиях воодушевление от работы над собственным проектом может сохраняться довольно долго, прежде чем раствориться в бурном потоке работы в большой организации. Действительно, история успешных организаций — это отчасти история методов сохранения этого азарта. [4]

Команда, создавшая оригинальный Macintosh, была отличным примером этого явления. Такие люди, как Баррел Смит и Энди Херцфельд, Билл Аткинсон и Сьюзан Каре, не просто выполняли приказы. Они были не теннисными мячиками, отбитыми Стивом Джобсом, а ракетами, выпущенными Стивом Джобсом. Между ними было много совместной работы, но все они, похоже, по отдельности испытывали волнение от работы над собственным проектом.

В книге Энди Херцфилда, посвященной Макинтош, он описывает случай, когда они вернулись в офис после ужина и работали до поздней ночи. Люди, которые никогда не сталкивались с трепетом работы над проектом, удивляются и не могут понять различия между сверхурочной работой и работой, к примеру, на галерах. Но это сравнение далеко от истины. Вот почему ошибочно возводить идею “work/life balance” в разряд догмы. По сути, само противопоставление работы и жизни ошибочно. Оно подразумевает, что жизнь и работы противоположны. Люди, для которых слово “работа” означает монотонное изматывающее исполнение долга, существуют. Но для полевых игроков, соотношение между работой и жизнью скорее в симбиозе, чем в противостоянии. Я бы не стал работать ни над чем, что я бы не хотел привнести в свою жизнь.

Конечно, легче достичь такого уровня мотивации, когда вы делаете что-то вроде Macintosh. Легко ощутить, что проект ваш собственный, когда вы работаете над чем-то новым. Это одна из причин тенденции программистов переписывать вещи, которые не нуждаются в переписывании, и писать свои собственные версии вещей, которые уже существуют. Это иногда тревожит менеджеров, и, если судить по общему количеству набранных символов, это редко является оптимальным решением. Но это не всегда вызвано просто высокомерием или невежеством.

Написание кода с нуля также намного полезнее — настолько полезнее, что хороший программист может в конечном итоге оказаться впереди, несмотря на шокирующую трату символов. Действительно, одним из преимуществ капитализма может быть то, что он поощряет такое переписывание. Компания, которой нужно программное обеспечение для чего-то, не может использовать программное обеспечение, уже написанное для этого в другой компании, и поэтому ей приходится писать свое собственное, что часто оказывается лучше. [5]

Естественное соответствие между катанием на коньках и решением новых проблем — одна из причин, по которой отдача от стартапов так высока. Мало того, что рыночная цена нерешенных проблем выше, вы также получаете скидку на продуктивность, когда работаете над ними. На самом деле, вы получаете двойное увеличение продуктивности: когда вы делаете чистый дизайн, легче набирать фигуристов, и они проводят все свое время на коньках.

Стив Джобс кое-что знал о катании на коньках, наблюдая за Стивом Возняком. Если вы можете найти нужных людей, вам нужно только сказать им, что делать на самом высоком уровне. Они разберутся с деталями. Действительно, они настаивают на этом. Чтобы проект чувствовался вашим собственным, вы должны обладать достаточной автономией. Вы не можете работать по заказу или тормозиться бюрократией.

Гарантированный способ получить автономию — совсем не иметь начальника. Это можно осуществить двумя путями: самому стать начальником или работать над сторонними проектами вне работы, где вас никто не будет контролировать. Хотя стартапы и open source проекты с финансовой точки зрения диаметрально противоположны, у них есть много общего: например, они часто управляются фигуристами. В самом деле, они — две стороны одной медали, и лучший способ исследовать для себя идеи стартапа — это поработать над проектом просто для удовольствия.

Если ваши проекты из тех, которые приносят деньги, то над ними просто работать. Сложнее, если не приносят. И самая сложная часть обычно это настрой. Это то, что взрослым дается гораздо сложнее чем детям. Дети просто погружаются и строят свои шалаши, не заботясь о том, на что они тратят своё время и не сравнивая свои шалаши с другими. И честно говоря мы можем научиться многому у детей здесь. Высокие стандарты большинства взрослых для «реальной» работы не всегда могут послужить хорошую работу.

Наиболее важная фаза в своем собственном проекте — это начало: когда от мыслей “было бы круто сделать X” ты переходишь к тому, чтобы действительно начать делать Х. И на этом этапе устанавливать высокие стандарты не только бесполезно, но и вредно. Существует некоторое количество людей, которые начинают слишком много новых проектов. Но, я подозреваю, куда больше тех, кого боязнь неудачи останавливает от запуска проектов, которые могли бы быть успешными, если воплотить их в жизнь.

Но если мы, как дети, не могли извлечь пользу из знания, что наш домик на дереве был лишь этапом на пути к “взрослым” проектам, то мы хотя бы можем понять теперь, будучи взрослыми, что наши проекты находятся на том самом пути, уходящем корнями к домику на дереве. Помните ту легкомысленную уверенность в новых начинаниях, когда вы были ребенком? Было бы здорово вернуть эту невероятно полезную способность.

Если взрослым сложнее сохранять такую уверенность, то мы, по крайней мере, склонны подходить более осознанно к тому, что делаем. Дети скачут от одного вида деятельности к другой, либо их заставляют делать какую-либо работу вместе с остальными. Они едва ли осознают, что с ними происходит. В то время, как мы знаем больше о разных видах деятельности и контролируем ту, которой занимаемся. В идеале, мы можем извлечь наибольшую выгоду из обоих вариантов: подходить осознанно к выбору работать над своими собственными проектами и быть неосторожным, но уверенным в начинании новых.

Примечания

[1] «Хобби» — любопытное слово. Сейчас оно означает работу, которая не является настоящей работой — работу, за которую не судят, — но первоначально оно означало просто одержимость в довольно общем смысле (даже политическое мнение, например), на которой человек метафорически катался, как ребенок катается на лошадке-хобби. Трудно сказать, является ли его недавнее, более узкое значение изменением к лучшему или худшему. Конечно, существует множество ложных срабатываний — множество проектов, которые в итоге оказываются важными, но изначально отвергаются как простое хобби. Но с другой стороны, эта концепция обеспечивает ценное прикрытие для проектов, находящихся на ранней стадии «гадкого утенка».

[2] Родители подростков, как это часто бывает, ведут последнюю войну. Оценки имели большее значение в старые времена, когда путь к успеху заключался в получении дипломов, поднимаясь по заранее определенной лестнице. Но это и хорошо, что их тактика сосредоточена на оценках. Как было бы ужасно, если бы они вторглись на территорию проектов и тем самым привили детям отвращение к такой работе, заставляя их ее выполнять. Оценки — это и так мрачный, фальшивый мир, и вмешательство родителей не причиняет ему особого вреда, но работа над собственными проектами — это более тонкая, личная вещь, которую очень легко повредить.

[3] Сложная, постепенная грань между работой над собственными проектами и сотрудничеством с другими людьми — одна из причин, по которой существует так много разногласий по поводу идеи «одинокого гения». На практике люди сотрудничают (или не сотрудничают) самыми разными способами, но идея гения-одиночки определенно не является мифом. В ней есть доля истины, которая связана с определенным способом работы.

[4] Сотрудничество тоже является мощным инструментом. Оптимальная организация будет сочетать сотрудничество и собственность таким образом, чтобы нанести наименьший ущерб каждой из них. Интересно, что компании и университетские кафедры подходят к этому идеалу с противоположных сторон: компании настаивают на сотрудничестве, а иногда умудряются и нанимать любителей «кататься», и разрешать им кататься, а университетские кафедры настаивают на возможности проводить независимые исследования (которые по обычаю рассматриваются как «катание», независимо от того, так это или нет), и люди, которых они нанимают, сотрудничают столько, сколько хотят.

[5] Если бы компания могла разработать свое программное обеспечение таким образом, чтобы лучшие из вновь прибывших программистов всегда получали все с чистого листа, она могла бы получить своего рода вечную молодость. Возможно, это не так уж и невозможно. Если бы у вас был программный костяк, определяющий игру с достаточно четкими правилами, отдельные программисты могли бы написать своих собственных игроков.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Patent Pledge

Оригинал Перевод

Август 2011

Недавно я понял, что частично решить проблему патентов можно и без помощи государства.

Я никогда не был на 100 процентов уверен: патенты помогают техническому прогрессу или препятствуют ему? Ребенком я думал, что помогают. Я думал, патенты защищают изобретателя от больших компаний, которые могут украсть его идею. А, может быть, это и было правдой в прошлом, когда большинство вещей обладали физическими свойствами. Несмотря на то, что патенты, в целом, вещь хорошая, некоторые используют для плохих целей. А так как с таким использованием встречаешься все чаще и чаще, растет потребность и в реформе патента.

Проблема с патентами потому и проблема, что приходится в процессе задействовать правительство. Значит, дело будет идти медленно. Однако недавно я осознал, что мы можем подступиться к этой проблеме следующим образом: в некоторых случаях реально узнать, как используется патент, отслеживая место, где он был выпущен.

Один из способов использовать патент явно не для поддержки инноваций — имеет место быть тогда, когда корпорации, производящие плохой товар, имея патент, вытесняют мелкие компании с качественными продуктами. С этим мы можем справиться и без помощи государства.

Чтобы найти компании, которые выше таких фокусов, необходимо потребовать с них публичные обещания этого не делать. Тогда, те, кто не даст обещание, сразу будут казаться подозрительными. Потенциальные работники не захотят туда наниматься. Инвесторы же смогут увидеть, что компания на плаву благодаря судебным процессам, а не хорошим товарам.

Вот обещание:

1. Не применять первым патент на программное обеспечение компании, где работает меньше 25 человек. (No first use of software patents against companies with less than 25 people.)

Я намеренно привел точное высказывание для краткости. Это обещание не имеет юридической силы. Оно похоже на слоган Гугла «Не быть злом». Компания не определяет, что в их понимании зло, но заявила, что они хотят соответствовать стандарту, которого не придерживается «Алстриа» (американская компания, один из лидеров мирового рынка табачных изделий). Несмотря на сдерживающую сторону этого слогана, он принес Гуглу пользу. Технологические компании выигрывают, привлекая наиболее работоспособных людей, а этих людей интересуют работодатели, которые стремятся поднять стандарт качества, а не уменьшать требования. [1]

Обещание, связанное с патентом, производит меньший эффект, но связано с понятным принципом — «Не будь злом». Я поддерживаю каждую компанию, которая возьмет этот принцип за основу. Если вы хотите помощь в решении проблемы патентов — поддержите вашего работодателя.

Большинство технологических компаний уже не будет опускаться до использования патентов на стартапы. Вы не увидите, как Гугл или Фейсбук подают в суд на стартапы за нарушение патентных прав. Им это не нужно. К счастью технологических компаний, обещание по патенту не требует перемен в поведении. Они просто заявляют делать то, что они и так обязаны. И когда все не использующие патенты на стартапы компании дадут это обещание, несогласные (не давшие его) будут бросаться в глаза.

Такого рода обещание не исчерпает проблему патентов. Оно не остановит тех, кто не соблюдает патент, например; они уже неприкасаемые. Но это поможет исправить то, что важнее патентных троллей — они всего лишь паразиты. Нескладный паразит иногда может убить хозяина, но не это его цель. Компании, возбуждающие судебные дела из-за нарушения патента стартапом, хотят добиться одного: чтобы продукт этого стартапа не вышел на рынок.

Компании предъявляющие требования по соблюдению патента к стартапам губят инновации на корню. Здесь каждый может сделать что-то, не ожидая правительства: спросить компании к какому лагерю они принадлежат.

Примечания

[1] Поскольку обещание намеренно расплывчато, нам понадобится здравый смысл при его толковании. И даже наоборот: обещание расплывчато для того, чтобы заставить людей использовать здравый смысл при его толковании.

Так, например, я намеренно избегаю говорить о том, должны ли эти 25 человек быть сотрудниками, или подрядчики тоже считаются. Если компании приходится так тонко подходить к вопросу о том, нарушит ли иск патентное обязательство, то это, вероятно, все равно мудацкий шаг.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

How to Make Pittsburgh a Startup Hub

Оригинал Перевод

Август 2016

(Эту лекцию я дал на мероприятии под названием Opt412 в Питтсбурге. Многое из этого применимо к другим городам. Но не все, потому что, как я говорил, Питтсбург имеет некоторые важные преимущества по сравнению с большинством возможных для запуска стартап-хабов)

Что необходимо предпринять, чтобы превратить Питтсбург в стартап-хаб, как Силиконовая Долина? Я чувствую, как мне кажется, Питтсбург очень хорошо, потому что я вырос здесь, в Монровилле. И я понимаю Силиконовую Долину очень хорошо, потому что я сейчас живу. Могли бы вы получить такую стартап-экосистему здесь?

Когда я согласился выступить здесь, не думаю, что я был в состоянии прочитать очень оптимистичную лекцию. Я думал, что буду говорить о том, что Питтсбург мог бы сделать, чтобы стать стартап-хабом, но получилось бы слишком много «бы». Вместо этого я буду говорить о том, что Питтсбург может сделать.

То, что изменило мое мнение — статья, которую я прочитал во всех разделах о еде New York Times. Название было «Бум питания, ориентированного на молодежь Питтсбурга». У большинства это не вызовет и каплю интереса, не говоря уже о чем-то, связанном со стартапами. Но меня зацепил этот заголовок. Я не думаю, что смог бы выбрать более многообещающий заголовок, если бы попробовал. Прочитав статью, я еще больше впечатлился. Там говорилось, что «люди в возрасте от 25 до 29 лет в настоящее время составляют 7,6 процента от всех жителей, по сравнению с 7 процентами около десяти лет назад.» Ничего себе, подумал я, Питтсбург может быть следующим Портлендом. Он может стать клевым местом для всех людей, которые в свои двадцать хотят найти свое место в жизни.

Когда я попал сюда пару дней назад, то мог почувствовать разницу. Я жил здесь с 1968 по 1984 год. Я не понимал, что в то время, в течение всего этого периода, весь город был в свободном падении. На пике бегства в пригороды, которое происходило повсеместно, как сталелитейные, так и атомные предприятия умирают. Ребята, что-то изменилось! Дело не только в том, что центр кажется намного более процветающим. Здесь есть энергия, которой не было, когда я был ребенком.

Когда я был ребенком, это было место, которое молодые люди покидали. Теперь это место, которое привлекает их.

Что нужно делать со стартапами? Ведь стартапы состоят из людей, а средний возраст людей в типичном стартапе как раз в промежутке от 25 до 29.

Я видел, как это сильно для города, иметь таких людей. Пять лет назад они перенесли центр тяжести Силиконовой долины с полуострова в Сан-Франциско. Google и Facebook находятся на полуострове, но следующее поколение больших победителей все в Сан-Франциско. Причина, по которой центр тяжести сместился была война за таланты, особенно за программистов. Большинство от 25 до 29 лет хотят жить в городе, а не внизу в скучных пригородах. Так что нравится ли это или нет, основатели знают, что они должны быть в городе. Я знаю многих основателей, которые предпочли бы жить именно в долине, но были вынужденны переехать в Сан-Франциско, иначе бы проиграли в войне за таланты.

Так что быть магнитом для двадцатилетних людей это очень перспективная вещь. Трудно представить себе место, которое становится стартап-хабом, но еще не стало им. Когда я прочитал эту статистику об увеличении процента людей от 25 до 29 лет, у меня было точно такое же чувство волнения, которое я получаю, когда вижу как графики стартапа начинают ползти вверх от оси х.

Национальный процент от 25 до 29 лет составляет 6,8%. Это означает, что вы на.0,8% впереди. Население составляет 306 000, поэтому мы говорим о профиците около 2500 человек. Это население небольшого городка, и это только превышение. Таким образом, у вас есть точка опоры. Теперь вы просто должны расширить его.

И хотя «молодежный бум еды» может показаться легкомысленным, это далеко не так. Рестораны и кафе являются большой частью индивидуальности города. Представьте прогулку по улице в Париже. Мимо чего вы проходите? Маленьких ресторанов и кафе. Представьте, что вы проезжаете через некий депрессивный пригородный район. Мимо чего вы проезжаете? Starbucks и McDonalds и Pizza Hut. Как сказала Гертруда Стайн, ни там, ни сям. Вы можете быть где угодно.

Эти независимые рестораны и кафе не только кормят людей. Они заставляют быть здесь

Так вот моя конкретная рекомендация для превращения Питтсбурга в следующую Силиконовую Долину: сделайте все возможное, чтобы стимулировать этот молодежный бум еды. Что может город сделать? Изучить людей, создающих эти маленькие рестораны и кафе, как пользователей, и спросить их, что они хотят. Я догадываюсь, что по крайней мере, одна вещь, которую они могли бы хотеть, это быстрый процесс выдачи разрешений. Сан-Франциско оставил вам огромное количество места, чтобы победить их в этой области.

Я знаю, что рестораны это не основная движущая сила. Основная движущая сила, как говорит статья Таймс, это дешевое жилье. Это большое преимущество. Но эта фраза «дешевое жилье» немного вводит в заблуждение. Есть много мест, которые дешевле. Особенность Питтсбурге не в том, что дешево, а в том, что это дешевое место, в котором вы на самом деле хотите жить.

Частично это сами здания. Я давно понял, когда я был бедным двадцати с чем-то лет, что лучшими предложениями были места, которые когда-то были богаты, а затем стали бедными. Если место всегда было богато, это хорошо, но слишком дорого. Если место всегда было бедным, это дешево, но мрачно. Но если это место когда-то было богато, а затем стало бедным, вы можете найти дворцы задешево. И это то, что объединяет людей здесь. Когда Питтсбург был богат, сто лет назад, люди, жившие здесь построили большие прочные здания. Не всегда в лучшем вкусе, но определенно крепкие. Так вот еще один совет, чтобы стать стартап-хабом: не разрушайте здания, привлекающие сюда людей. Когда города находятся на пути обратно вверх, как Питтсбург теперь, застройщики стремятся снести старые здания. Не позволяйте этому случиться. Фокус на сохранение истории. Крупные проекты по развитию недвижимости это не то, что приведет сюда двадцати с чем-то летних. Они противоположны новым ресторанам и кафе; они вычитают индивидуальность из города.

Эмпирические данные свидетельствуют о том, вы не можете быть слишком строгими в охране исторических памятников. Более прочные города это те, которые построены лучше, чем кажется.

Но привлекательность Питтсбурга не только в самих зданиях, но и в кварталах. Как и Сан-Франциско и Нью-Йорк, Питтсбург повезло быть до-автомобильным городом. Это не слишком распространено. Потому что эти люди от 25 до 29 лет не любят вождение. Они предпочитают ходить, или ездить на велосипеде или в общественном транспорте. Если вы были в Сан-Франциско в последнее время, вы не можете не заметить огромное количество велосипедистов. И это не просто прихоть, которую приняли двадцати с чем-то летние. В этом отношении они обнаружили лучший способ жить. Борода пойдет, но не велосипеды. Города, которые вы можете обойти без машины как раз лучшая точка. Так что я хотел бы предложить вам сделать все возможное, чтобы заработать на этом. Как и в случае сохранения исторического наследия, в этом, кажется, невозможным зайти слишком далеко.

Почему бы не сделать Питтсбург самым дружелюбным к велосипедам и пешеходам городом в стране? Смотрите, если вы можете пойти так далеко, то вы сделаете так, то покажется, что Сан-Франциско движется в обратном направлении по сравнению с вами. Если вы это сделаете, очень маловероятно, что вы будете сожалеть об этом. Город будет казаться раем для молодых людей, которых вы хотите привлечь. Если они будут вынуждены уйти, чтобы получить работу в другом месте, будет жалко оставлять позади такие места. И в чем недостатки? Можете ли вы представить себе заголовок «Город разрушен, став слишком дружелюбным к велосипедистам?» Этого просто не может быть.

Итак, пусть крутые старые кварталы и немного маленькие крутые рестораны сделают будущий Портленд. Будет ли этого достаточно? Это поставит вас в более выгодное положение, чем сам Портленд, потому что Питтсбург имеет что-то, в чем Портленд испытывает недостаток: первоклассный исследовательский университет. Университет Карнеги-Меллона плюс маленькие кафе означают, что вы имеете больше, чем хипстеры, пьющие латте. Это означает, что у вас есть хипстеры, пьющие латте во время разговора о распределенных системах. Теперь вы становитесь очень близки к Сан-Франциско.

На самом деле вы лучше, чем Сан-Франциско, с одной стороны, потому что Университет Карнеги-Меллона (УКМ) это центр города, а Стэнфорд и Беркли находятся в пригородах.

Что УКМ может сделать, чтобы помочь Питтсбургу стать стартап-хабом? Быть еще более лучшим исследовательским университетом. УКМ является одним из лучших университетов в мире, но представьте себе, что было бы, как если бы он был самым лучшим, и все это знали. Есть много амбициозных людей, которые должны поехать в самое лучшее место, где бы оно ни было — даже если бы оно находилось в Сибири. Если бы УКМ был таким, они бы все пришли сюда. Дети в Казахстане мечтали бы в один прекрасный день жить в Питтсбурге.

Быть своего рода магнитом для талантов является наиболее важным вкладом университетов, который они могут внести в превращение их города в стартап-хаб. На самом деле это практически единственный вклад, который они могут сделать.

Но подождите, не должны ли университеты запустить программы с такими словами в названии, как «инновация» и «предпринимательство»? Нет, не должны. Такие вещи почти всегда оказываются разочарованиями. Они преследуют неправильные цели. Способ получить инновации это не стремиться к инновациям, но стремиться к чему-то более конкретному, типа лучших батарей или лучшей 3D печати. И способ узнать о предпринимательской деятельности — делать то, что вы не можете сделать в школе.

Я знаю, что услышать, что самое лучшее, что университет может сделать, чтобы поощрить стартапы, это быть великим университетом, может разочаровать некоторых администраторов. Это как говорить людям, которые хотят похудеть, что способ сделать это — меньше есть.

Но если вы хотите знать, куда пришли стартапы, посмотрите на эмпирические данные. Посмотрите на истории самых успешных стартапов, и вы обнаружите, что они растут органически из нескольких учредителей, которые стороят что-то, что начинается как интересный побочный проект. Университеты замечательно объединяют основателей, но помимо этого самое лучшее, что они могут сделать, это уйти с дороги. Например, не утверждая свое право собственности на «интеллектуальную собственность», которую разрабатывают студенты и преподаватели, а также имея либеральные правила о продленном доступе и отгулах.

На самом деле, одним из наиболее эффективных вещей, которые университет может сделать чтобы поощрить стартапы, это разработать форму ухода с дороги, изобретенную Гарвардом. Гарвард имел обыкновение проводить экзамены за осенний семестр после Рождества. В начале января у них было что-то под названием «Период Чтения», когда вы должны были готовиться к экзаменам. И Microsoft и Facebook имеют нечто общее, что немногие люди понимают: они оба запустились во время Периода Чтения. Это идеальная ситуация для получения такого вида побочных проектов, которые превращаются в стартапы. Все студенты находятся на территории кампуса, но они не должны делать ничего, потому что они должны готовиться к экзаменам.

Гарвард возможно закрыл это окно, потому что несколько лет назад они перенесли экзамены на период перед Рождеством и сократили период чтения с 11 дней до 7. Но если университет действительно хотел помочь своим студентам начать стартапы, эмпирические данные, взвешенные по рыночной капитализации, предлагают самое лучшее, что они могут сделать — буквально ничего.

Культура Питтсбурга является еще одним из его сильных сторон. Похоже, что город должен быть очень социально либеральным, чтобы быть стартап-хабом, и довольно понятно почему. Город должен терпеть странности, чтобы быть домом для стартапов, потому что стартапы такие странные. И вы не можете разрешить только те формы странности, которые превратятся в крупные стартапы, потому что они все перемешались. Вы должны терпеть все странности.

Это сразу исключает большие куски в США. Я настроен оптимистично, это не исключает Питтсбург. Одна из вещей, которые я помню из взросления здесь, хотя я не понимал в то время, что не было ничего необычного в этом, как хорошо люди ладили. Я до сих пор не знаю, почему. Может быть, одна из причин в том, что каждый чувствовал себя иммигрантом. Когда я был ребенком в Монровилле, люди не называли себя американцами. Они называли себя итальянцами или сербами или украинцами. Только представьте, что было здесь сто лет назад, когда люди стекались из двадцати разных стран. Толерантность был единственным вариантом.

Что я помню о культуре Питтсбурга, так это то, что она была и толерантная и прагматичная. Вот как я бы описал и культуру Силиконовой долины тоже. И это не случайно, потому что Питтсбург был Силиконовой Долиной своего времени. Это был город, где люди строили новые вещи. И в то время как вещи, которые люди строят, изменились, дух который вам нужен что бы сделать такую работу, является тем же самым.

Так что, хотя приток хипстеров, жадно пьющих латте, может быть раздражающим в каком-то смысле, я отошел бы в сторону, чтобы поощрить их. И в более общем плане терпеть странность, даже до такой степени, как это делают сумасшедшие калифорнийцы. Для Питтсбурга это консервативный выбор: это возвращение к корням города.

К сожалению, я приберег самую жесткую часть напоследок. Существует еще одна вещь, которая нужна, чтобы сделать стартап-хаб, но Питтсбург этого не имеет: инвесторы. Силиконовая долина имеет большое сообщество инвесторов, потому что было 50 лет, чтобы его вырастить. Нью-Йорк имеет большое сообщество инвесторов, потому что он полон людей, которые любят много денег и которые быстро замечают новые способы, чтобы получить их. Но Питтсбург имеет ни чего из этого. А дешевое жилье, который привлекает других людей сюда, не оказывает никакого влияния на инвесторов.

Если сообщество инвесторов здесь растет, это будет происходить так же, как это было в Силиконовой долине: медленно и органично. Так что я бы не стал ставить на наличие большого сообщества инвесторов в краткосрочной перспективе. Но, к счастью, есть три тенденции, которые делают это менее необходимым, чем это было раньше. Одной из них является то, что стартапы запускаются все более дешево, так что вам просто не нужно столько денег извне, как вы привыкли. Во-вторых, благодаря таким вещам, как Kickstarter, стартап может получить доход быстрее. Вы можете разместить что-то на Kickstarter из любой точки мира. В-третьих, такие программы, как Y Combinator. Стартап из любой точки мира может поехать в YC на 3 месяца, взять средства, а затем вернуться домой, если хочет.

Мой совет сделать Питтсбург отличным местом для стартапов, и постепенно все больше из них будут задерживаться. Некоторые из них будут иметь успех; некоторые из их основателей станут инвесторами; и еще больше стартапов будет задерживаться.

Это не быстрый путь — стать стартап-хабом. Но это по крайней мере путь, которым идут некоторые другие города. И в то же время это не так, если вы должны принести болезненные жертвы. Подумайте о том, что я предложил вам сделать. Поощрять местные рестораны, сохранять старые здания, воспользоваться преимуществом концентрации, сделать УКМ лучшим, поощрять терпимость. Это те вещи, которые делают Питтсбург хорошим для жизни сейчас. Все, что я хочу сказать, это что вы должны сделать еще больше из этого.

И это обнадеживающая мысль. Если путь превращения Питтсбурга в стартап-хаб в том, чтобы стать даже больше самого себя, то у него есть хорошие шансы на успех. На самом деле, вероятно, имеются наилучшие шансы по сравнению с любым городом его размера. Это потребует некоторых усилий и много времени, но если любой город может сделать это, то и Питтсбург может.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

How to Do Philosophy

Оригинал Перевод

Сентябрь 2007

В школе я решил, что пойду учиться на философский. У меня был целый ряд причин для такого решения, одни чуть уважительнее других. Среди менее уважительных было желание шокировать людей. Там, где я рос, было принято учиться в колледже, чтобы получить профессию для дальнейшей работы, а философия в этом смысле исключительно непрактичный предмет. Для меня это было чем-то вроде нарочитых дыр на джинсах или английских булавок в ушах, которые тогда только входили в моду — такая же форма выпендрежа в пику практичности.

Но были и действительно уважительные причины. Мне тогда казалось, что если изучить философию, то можно стать мудрым. Мои ровесники, выбиравшие себе другие предметы, получили бы узкоспециальные знания, тогда как я бы изучил действительную суть вещей.

Я даже пробовал почитать кое-какую философскую литературу. Не новых авторов — их не водилось в нашей школьной библиотеке. Но я старался вникнуть в Платона и Аристотеля. Вряд ли я что-то действительно понял, но мне казалось, что они говорят о чем-то важном. О чем именно — я собирался узнать в колледже.

Во время своих последних школьных каникул я пошел на подготовительные курсы. Я узнал много нового на математике, но не слишком многое вынес из уроков философии. Тем не менее, мое намерение выучиться на философа оставалось в силе. Я же сам был виноват, что ничего не понял. Нам задавали кучу книг для чтения, а я их невнимательно читал. Я дал себе слово более вдумчиво проштудировать "Трактат о принципах человеческого знания" Беркли, когда поступлю. Такая популярная книга, написанная таким сложным языком — ну явно же в ней было что-то важное. Понять бы, что именно.

Двадцать шесть лет спустя я по-прежнему не понимаю Беркли. У меня есть собрание его сочинений в неплохом издании. Буду ли я его когда-нибудь читать? Как-то не верится.

Разница между тогда и сейчас заключается в том, что сейчас я понимаю, почему Беркли, вероятно, не стоит того, чтобы пытаться его понять. Думаю, сейчас я вижу, что именно пошло не так и как мы могли бы это исправить.

Слова

Философия все же была моим основным предметом в колледже. Все получилось не так, как я мечтал. Никаких волшебных истин, в сравнении с которыми прочие знания являлись бы однобокими, я не постиг. Зато сейчас я знаю, почему. В отличие от математики или истории, у философии нет четкого предмета изучения. Нет определенной базы знаний, которую нужно освоить. Есть разве что некоторое количество отдельных философов, каждый из которых что-то там высказывал на те или иные темы в те или иные годы. И немногие из них попали "в яблочко" настолько, чтобы потомки повторяли открытые ими истины, забыв об авторстве.

У формальной логики есть определенный предмет изучения. Я проходил логику. Не знаю, вынес я с тех лекций что-нибудь полезное или нет. [1] В принципе, здорово уметь жонглировать различными идеями: видеть, когда две идеи не полностью покрывают пространство возможностей, или когда одна идея аналогична другой, лишь с небольшими различиями. Однако убедили ли меня лекции по логике, что это важное умение? Преуспел ли я в таком методе рассуждений? Не знаю.

На философии я действительно кое-чему научился. Самое большое ученическое потрясение меня настигло почти в начале первого курса, на лекции Сидни Шумейкера. Я узнал, что меня не существует. Я, равно как и вы, — не более, чем набор клеток, ведомый туда-сюда различными силами и называющий себя "я". Однако нет никакой ключевой, неделимой вещи, которую можно было бы ассоциировать с индивидуальностью. Можно лишиться половины мозга — и все равно жить, то есть, теоретически мозг можно разделить пополам и трансплантировать в два различных тела. Представляете, каково проснуться после такой операции? Раньше состоял из одного человека, и вдруг состоишь из двух.

Урок на самом деле заключается в том, что в повседневной жизни мы оперируем расплывчатыми понятиями. Стоит надавить чуть сильнее, и они расползаются. Даже столь дорогое каждому понятие как "я". Это доходило до меня довольно долго, но когда все-таки дошло, я был удивлен, как человек из XIX столетия, который вдруг узнал об эволюции и осознал, что история сотворения мира, в которую он верил с детства, — неправда. [2] Вне математики всегда существуют расплывчатые границы, внутри которых можно рассматривать смысл конкретного слова; фактически, определив математику как науку о словах, имеющих совершенно конкретное значение, мы не слишком бы погрешили против истины. Понятия, которыми мы оперируем в повседневности, не являются безупречно точными. Они вполне годятся для обихода, поэтому мы этого и не замечаем. Слова вроде бы работают, как и ньютоновская физика. Но копни поглубже — и они рассыпаются в прах.

К несчастью для философии, в этом, я бы сказал, и заключается ее суть. Большинство философских споров не просто заходят в тупик из-за путаницы со словами, они к этой путанице и сводятся. Есть ли у нас свобода воли? В зависимости от того, что вы понимаете под свободой. Существуют ли абстрактные идеи? Зависит от того, что такое, по-вашему, существовать.

Широко цитируется идея Витгенштейна о том, что большинство философских парадоксов упираются в языковые нюансы. Не знаю, насколько заслуженно Витгенштейну приписывают авторство этой идеи. Подозреваю, что большинство людей прекрасно понимало это и без него, но это не сподвигло их заняться философией, и поэтому они не превратились в профессоров и мыслителей.

Как же так получилось? Неужели предмет, который люди изучали тысячи лет, может в действительности быть пустой тратой времени? Это интересный вопрос. Может быть, один из наиболее интересных среди всех, какие можно задать о философии. Самый здравый подход к современной философской традиции — это не ударяться в беспредметные спекуляции, как Беркли, и не отрицать спекуляции, как Витгенштейн, а постараться изучить предмет как наглядный пример того, как разум способен выбрать ложный путь.

История

Западная философия действительно начинается с Сократа, Платона и Аристотеля. От их предшественников нам остались только фрагменты работ и ссылки в более поздних трудах. Их доктрины являли собой спекулятивную космологию с пространными рассуждениями. Вероятно, ими двигала та же сила, что заставляет людей в любом обществе однажды изобрести космологию. [3]

С появлением Сократа, Платона и в особенности Аристотеля эта традиция изменилась. Все стало подвергаться кропотливому анализу. Подозреваю, что Платона и Аристотеля вдохновлял прогресс в математике. Математики к тому времени показали, что знание о вещах можно представить в форме гораздо более строгой, чем красивая история. [4]

Люди в наше время так много оперируют абстракциями, что мы не можем вообразить, каким прорывом это было — когда наши предки впервые научились это делать. Вероятно, это произошло много тысяч лет назад, где-то между появлением описаний вещей как "холодных" и "теплых" и чьим-то вопросом: "Что такое тепло?". Развитие, конечно, было постепенным. Мы не можем знать наверняка, были ли Платон или Аристотель первыми, кто задался вопросами, которые мы теперь им приписываем. Но их работы — самые старые источники, в которых эти вопросы рассматриваются настолько подробно, причем наблюдается определенная свежесть (если не сказать — наивность) подхода, которая свидетельствует о том, что некоторые вопросы действительно были новыми — как минимум, для авторов.

В частности, Аристотель напоминает мне о том явлении, что человек, открыв что-то новое, настолько этим восхищён, что сразу же осваивает огромные, неизведанные ранее территории. Это показывает, насколько новаторским был этот новый образ мышления. [5]

Я хочу сказать, что Платон и Аристотель могут быть одновременно великими, наивными — и они могут ошибаться. В самом деле, восхищения заслуживает уже сам факт, что они задавались такими сложными вопросами. Но это не значит, что они предложили какие-то хорошие ответы. Мы ведь не считаем кощунственным мнение, что древнегреческие математики были во многом чересчур наивными или что им, по крайней мере, не доставало кое-какого понимания, которое облегчило бы их жизнь. Поэтому я надеюсь, что если я предположу, что философы древности были примерно настолько же наивны, люди не сочтут, что я кощунствую. Ведь они, судя по всему, не в полной мере понимали то, что я недавно назвал сутью философии: словесные понятия рассыпаются, если копать слишком глубоко.

Род Брукс писал: "К удивлению создателей первых цифровых компьютеров, программы, которые писались специально для них, обычно не работали". [6] Нечто похожее произошло, когда люди впервые заговорили об абстракциях. К их немалому удивлению, они никак не могли сойтись на каких-то общих ответах. И, в сущности, вовсе не находили ответов как таковых.

Они находились под впечатлением, споря о выводах, полученных методом индукции при слишком низкой степени анализа.

Мы можем убедиться, насколько бессмысленны были выводы, к которым они приходили, по тому, насколько незначительно оказалось их влияние. Никто не помыслил изменить свою жизнь, прочитав "Метафизику" Аристотеля. [7]

Я не утверждаю, что у абстрактных идей должно быть практическое применение, чтобы с ними можно было иметь дело. Совсем не обязательно. Заявление Харди о том, что теория чисел совершенно бесполезна на практике, нисколько не обесценило саму теорию. Однако позже оказалось, что Харди ошибался. Вообще, в математике подозрительно сложно найти такой раздел науки, который действительно не имел бы какого-нибудь практического применения. И от аристотелева объяснения главной задачи философии в первой книге "Метафизики" тоже должна быть какая-то польза.

Теоретические знания

Целью Аристотеля было выделить наиболее универсальные принципы из всех существующих. Примеры, которые он приводит, выглядят вполне убедительно: наемный работник строит дом по инерции, опираясь на привычку; ремесленник же способен на большее, потому что больше понимает про материалы и процесс. Тенденция ясна: чем более универсально знание, тем оно больше в почете. А затем Аристотель совершает ошибку — возможно, самую влиятельную ошибку в истории философии. Он замечает, что теоретические познания зачастую получают ради познания как такового, из любопытства, а не ради практического применения. Тогда он делает вывод, что есть две разновидности теоретического знания: полезное и бесполезное на практике. Поскольку люди, заинтересованные во второй разновидности, стремятся к знанию бескорыстно, он решает, что их цель благороднее. И главной задачей своей "Метафизики" он делает исследование бесполезного на практике знания. Следовательно, ничто не смущает читателя, когда автор затрагивает масштабные, но едва понятные темы и сам теряется в мешанине слов.

Он неверно истолковал связь мотива с результатом. Понятно, что люди, которые стремятся к глубокому пониманию какого-либо предмета, часто бывают движимы любопытством, а не практической необходимостью. Но это совершенно не значит, что знание, которое они получают в процессе, бесполезно. На практике всегда очень ценно обладать глубоким пониманием того, что ты делаешь, даже если тебе никогда не придется решать действительно сложные задачи — тебе будет очевиднее, как решать простые. И твое знание не даст осечку в критической ситуации, как случилось бы, если бы ты опирался на выведенные кем-то другим формулы, значения которых не понимаешь. Знание — сила. Именно поэтому иметь большой багаж теоретических знаний — престижно. И именно потому умные люди зачастую выражают любопытство по поводу одних вещей и игнорируют другие. Наш ДНК не настолько беспристрастен, как может показаться.

То есть, чтобы идея показалась нам интересной, у нее не обязательно должно быть немедленное практическое применение, но у действительно интересных идей оно, как правило, находится.

Причина, по которой Аристотель зашел в тупик, создавая свою "Метафизику", — противоречивые цели, которыми он руководствовался. Он пытался исследовать абстрактные концепции, считая их заведомо бесполезными. Тем самым он уподобился путешественнику, который искал некие северные земли, отталкиваясь от представления, что север находится на юге.

А поскольку его трудом много поколений пользовалось как путеводителем, получилось, что он всех повел неверной дорогой. [8] Хуже всего, пожалуй, тот факт, что он же заведомо оградил своих последователей и от критики, и от личных сомнений в истинности пути, потому что взял за основу мысль, что самая благородная разновидность знания по определению бесполезна.

"Метафизика" — неудачный эксперимент. Там есть несколько ценных идей, но большая часть никуда не годится. Это наименее читаемая из всех известных книг. И вовсе не потому, что ее трудно понять в том же смысле, как трудно понять "Принципы" Ньютона, а потому, что трудно понять искаженное послание.

Возможно, это очень интересный неудачный эксперимент. Но, к сожалению, последователи Аристотеля пришли к совершенно другому выводу. [9] Вскоре после западный мир накрыло интеллектуальное затмение. На смену старой философии не появилось ничего нового. Вместо того, работы Платона и Аристотеля стали почитать как священные тексты, которые следовало штудировать и обсуждать. И такое положение дел затянулось на невероятно долгий срок. Только где-то в начале 17 века (В Европе, где центр внимания был затем смещён) появились более-менее уверенные утверждения, что труды Аристотеля — не более чем набор заблуждений. Но даже тогда эти утверждения редко звучали открыто.

Если вас удивляет, что пауза затянулась на столько столетий, вспомните, как долго длился застой математики. С эллинов до Возрождения!

Задолго до переломного момента возникла неприятная тенденция: писать труды, подобные "Метафизике", стало не только приемлемо, но и престижно — это было занятие, которому посвящали себя специальные деятели, которых называли философами. Никому не приходило на ум поспорить с Аристотелем. Так что вместо того, чтобы исправить беду, которую Аристотель открыл, попав в нее — слишком пространные рассуждения о слишком абстрактных понятиях — люди продолжили в нее попадать.

Сингулярность

Как ни удивительно, порождаемые "философами" творенья пользовались вниманием у читателей. Традиционная философия в этом смысле странным образом зачаровывает. Если написать что-то невнятное о чем-то масштабном, то результат будет как магнит притягивать неопытных, но жадных до знания учеников. До поры нелегко отличить то, что трудно понять из-за бардака в голове у автора от того, что трудно понять просто потому что трудно понять, вроде какого-нибудь математического доказательства. Для тех, кто не видит разницы, классическая философия кажется крайне привлекательной дисциплиной: такой же сложной (и, стало быть, впечатляющей окружающих) как математика, но гораздо более всеобъемлющей. Именно на это я и соблазнился, будучи еще школьником.

Эта особенность ещё более особенна тем, что в ней есть встроенный защитный механизм. Когда в чем-то трудно разобраться, люди, которые подозревают, что разбираться вообще-то не в чем, обычно помалкивают. Потому что нет способа доказать, что тот или иной труд — бессмыслица. Самое большее - Вам удастся показать что официальные суждения о опередённом классе трудов не могут отличить их от подобных имитаций.

И вот, вместо того, чтобы развенчать философию, большинство из тех, кто догадывался, что это пустая трата времени, просто занялись другими дисциплинами. Уже сам по себе этот факт компрометирует науку, особенно если брать во внимание ее амбиции. Ведь философия должна быть наукой про абсолютные истины. Наверняка все умные люди были бы в ней заинтересованы, если бы она оправдывала свое намерение.

Поскольку ошибки философии оттолкнули тех, кто мог бы их исправить, эти ошибки оказались увековечены. Бертранд Рассел писал в 1912:

1. "...До сих пор философия привлекает в основном тех, кто любит ее широкие обобщения, которые всегда ошибочны, так что мало людей с умом, жаждущим точности, занялись этой наукой." [11]

Он хотел, чтобы Витгенштейн отреагировал на этот посыл. И результаты были ошеломляющими.

Лично я считаю, что имя Витгенштейна стоит увековечить даже не за то, что он открыл, что практически вся старая философия — это трата времени. Судя по косвенным доказательствам, к этому выводу пришел каждый разумный человек, который хотя бы немного вник в философию и отверг ее, чтобы заняться чем-нибудь другим. Витгенштейн отреагировал совершенно по-новому. [12] В отличьи от всех остальных, он не переключился втихомолку на другой предмет. Он поднял шумиху, причем поднял ее изнутри системы. Он был Горбачевым своего времени.

Витгенштейн навел на философию такого страха, что дисциплину до сих пор потряхивает. [13] Позже в своей биографии он много говорил о влиянии формулировок. Поскольку такой подход кажется приемлемым, многие философы в наши дни занимаются тем же самым. Тем временем, заметив, что ниша метафизических спекуляций пустует, литературные критики вдруг стали клониться в сторону Канта и разводить т.н. "теорию литературы", "теорию критики", а если автор особо амбициозен, то и просто "теорию". Их труды представляют собой ожидаемую словесную кашу:

1. Род не похож ни на одну другую грамматическую категорию которые точно описывют образ понятия безотносительно реальности соответствующей понятийному образу и, стало быть, не отражает точно чего-то из окружающей действительности , которой ум может быть сподвигнут к зачатию мысли об этом даже в случаях, когда мотивом не является что то подобное. [14]

Особенность, о которую я описал, не исчезает. Существует рынок для писанины, которая звучит так впечатляюще и не может быть опровергнута. Всегда будет и то, и другое: спрос и предложение. И если одна из групп покинет эту территорию, всегда найдутся другие, готовые занять её.

Предложение

Может быть, нам удастся перехватить инициативу. Вот, например, интересная возможность. Почему бы нам не сделать то, что хотел сделать Аристотель — до того, что он в результате сделал. В "Метафизике" он формулирует весьма достойную цель: обнаружить универсальные истины. Звучит неплохо. Но вместо того, чтобы искать их ради их бесполезности, давайте их поищем ради их пользы.

Я предлагаю попробовать тот же путь заново, но руководствоваться теперь критерием, который прежде отвергался как презренный: практическим применением. Это не даст нам заплутать в абстракциях. Вместо того, что бы пытаться ответить:

1. "Какие истины наиболее универсальны?"

давайте попытаемся ответить на вопрос:

1. "Из всех полезных вещей которые мы можем перечислить, какие наиболее универсальны?"

Тест на пригодность, который предлагаю я: вызовем ли мы желание у людей, прочитавших написанное нами, поступать как-то по другому или нет. Понимая, что нам предстоит, по сути, создать свод конкретных (даже категорических) советов, мы сделаем все возможное, чтобы не уходить далеко за пределы анализа понятий, которыми мы будем оперировать.

Эта цель совпадает с целью Аристотеля, мы просто собираемся подойти к ней с другого конца.

Хороший пример полезной универсальной идеи — контролируемый эксперимент. Эту идею широко применяют на практике. Некоторые скажут, что это неотъемлемая часть науки, но ведь это не является частью какой-то конкретной науки, это в чистом виде мета-физика (в современном смысле приставки "мета"). Еще хороший пример — теория эволюции. У нее очень широкая сфера применения — от алгоритмов генетики до промышленного дизайна. Франкфуртское различие между ложью и полной чепухой кажется многообещающим современным примером. [15]

Мне кажется, именно такой должна быть философия: на основе наблюдений делать универсальные утверждения, которые вдохновят тех, кто их поймет, на какой-нибудь новый поступок.

Объектом таких наблюдений неминуемо станут вещи, которые нечетко сформулированы. Как только мы начинаем использовать точные формулировки, мы занимаемся математикой. В этом смысле руководствоваться практическим применением — не полное решение проблемы, которую я описал выше — оно не смоет метафизической сингулярности. Но все-таки это облегчит задачу. У людей с благими намерениями появится путеводитель по абстракции. Может быть, это сподвигнет их делать вещи, на фоне которых творения людей с дурными намерениями будут выглядеть соответственно дурными.

Один из недостатков этого подхода заключается в том, что он не будет являться источником работ, которые принесут Вам признание. И дело не только в том, что это сейчас не в моде. Просто для того, чтобы быть признанным в любой области, Вы должны прийти к выводам, с которыми могут согласиться участники этой области. На практике существует два вида решений этой проблемы. В математике и других точных науках вы можете доказать то, что сказали, или по крайне мере так построить свои рассуждения, что бы не произнести ничего заведомо ложного ("у 6 из 8 испытуемых наблюдалось пониженное кровяное давление после эксперимента"). В гуманитарных науках Вы можете либо избегать формулировок любых определённых выводов (например выводов о том, что тема сложна), либо сформулировать выводы такими узкими, что никому не будет дела до того, чтобы не соглашаться с Вами.

Тот вид философии, который защищаю я, не сможет пойти ни по одному из этих путей. В лучшем случае Вы сможете достигнуть эссеистического стандарта доказательств, а не математического или экспериментального. И тем не менее, Вам не удастся пройти тест пригодности без того, чтобы сформулировать определенные тезисы, понятные людям. Хуже того, сама эта проверка на пригодность может вызвать всеобщее разочарование: люди не любят слушать что-то новое, а то, что они и так знают -- повторять им довольно бессмысленно.

Однако здесь-то и находится самое интересное. Каждый может заниматься философией. Может быть, достижение "общего и полезного" начиная лишь с "полезного", наплевав на "общее", и не годится для юного профессора, пытающегося завоевать признание, зато отлично подходит всем остальным и даже другим профессорам. Это хороший плацдарм для последовательной разработки. Можно начать с небольших, но полезных областей знания, пусть даже и очень специфических, чтобы потом постепенно расширяться до общих принципов. Джо умеет делать отличные буррито. Что хорошего в буррито? Что хорошего в еде? Что вообще хорошо? Тут можно идти как угодно далеко. Никто не заставляет вас каждый раз идти до конца. Ну а вы никому и не говорили, что на самом деле занимаетесь философией.

Если идея заняться философией кажется вам привлекательной, хочу вас еще приободрить. Наука гораздо моложе, чем кажется. Хотя родоначальники европейской философской традиции жили 2500 лет назад, нельзя сказать, что философии 2500 лет, потому что большую часть этого времени ведущие деятели занимались в основном тем, что писали комментарии к Платону и Аристотелю, опасливо озираясь через плечо на предмет следующего поколения таких же деятелей. Затем в некоторый момент философия оказалась безнадежно переплетена с религией, и освободилась от этих пут буквально пару сотен лет назад, но даже тогда страдала от структурных проблем, описанных мною выше. Сейчас кто-то мне возразит, что я недопустимо передергиваю и обобщаю ситуацию; другие скажут, что это не новость, однако послушайте: судя по написанным трудам, большинство философов до наших дней тратили время зря. Из этого следует, что в некотором смысле философия сейчас находится на ранней стадии развития. [16]

Это утверждение может показаться абсурдным сейчас. А через 10,000 лет покажется уже не таким абсурдным. Цивилизация всегда кажется чем-то древним, потому что не с чем сравнивать. Единственный способ определить, насколько что-то действительно является древним, — это найти структурные доказательства, а структурная философия как раз молодое направление, причем она до сих пор не оправилась от неожиданного облома с несовершенством понятий.

Философия сегодня так же молода, как математика в 16 веке. Большие открытия еще впереди.

Примечания

[1] На практике от формальной логики не так уж много пользы, потому что, невзирая на кое-какой прогресс, наблюдаемый последние 150 лет, мы по-прежнему можем формализовать лишь небольшой процент утверждений. Не факт, что мы можем сделать это намного лучше -- по той же причине "представление знаний" в стиле 1980х гг никак не могло заработать; многие утверждения непредставимы в виде более кратком, чем громоздкая, аналоговая структура мозга.

[2] Мы не можем даже приблизительно понять, насколько трудно далось новое знание современникам Дарвинам. Библейская история сотворения мира — это не просто иудео-христианская концепция. Это то, во что люди верили во все времена. Самое трудное для понимания в эволюционной было то, что виды не остаются неизменными во все времена, а происходят от других, более простых организмов, на протяжении невообразимо длинных промежутков времени.

Сейчас нам не приходится переживать такой скачок от старых убеждений к новым. Никто в современном индустриальном обществе не сталкивается с идеей эволюции настолько неожиданно. Всем рассказывают про эволюцию еще в детстве — неважно, как про истинное положение дел или как про ересь, но сама концепция не является незнакомой ни одному взрослому человеку.

[3] Греческие философы, жившие до Платона, писали свои труды в стихах. Вероятно, это повлияло на содержание их посланий. Попробуйте описать природу мира в стихотворной форме — неизбежно получится заклинание-заговор. Проза позволяет быть более точным и более свободным в выборе формы подачи.

[4] Философия — это непутевая сестра науки математики. Она родилась, когда Платон и Аристотель, посмотрев на работы своих предшественников, воскликнули: "Ну отчего ты не можешь быть как твоя сестра?!" Причем Расселл фактически говорил то же самое 2300 лет спустя.

Математика — точная составляющая абстрактных идей, а философия — неточная. Видимо, философия неизбежно всегда будет проигрывать математике при сравнении, потому что у точности нет степеней. Плохая математика в худшем случае просто скучна, а вот плохая философия — это чушь. Тем не менее, в неточной составляющей есть немало хорошего.

[5] Лучшие работы Аристотеля были по логике и зоологии. Можно сказать, что он открыл ту и другую. Однако главное, что отличало его от предшественников, — это новый, гораздо более аналитический склад мышления. Возможно, Аристотель был, по сути, первым ученым.

[6] Brooks, Rodney, Programming in Common Lisp, Wiley, 1985, p. 94.

[7] Некоторые утверждают, что мы обязаны Аристотелю гораздо большим, нежели нам кажется, потому что его идеи — ключевые ингредиенты нашей современной культуры. Разумеется, многие понятия, которыми мы сейчас оперируем, берут начало из работ Аристотеля, однако считать, что без него у нас не было бы концепции сущности объектов или мы бы не различали форму и содержание — это все-таки перебор.

Чтобы проверить, действительно ли европейская культура так зависима от концепций Аристотеля, достаточно ответить на вопрос: какие идеи — из аристотелевых — были у европейской культуры в 19 веке, которых не было в китайской?

[8] Время изменило значение слова "философия". В древности оно охватывало множество дисциплин, которые мы сегодня называем гуманитарными науками (только без методических выводов). Даже во времена Ньютона она еще подразумевала некоторый научный подход. Но суть науки в наше время сохранилась та же, что и при Аристотеле: философия — это поиск универсальных истин.

Аристотель не называл это метафизикой. Его труды получили такое название, потому что "Метафизика" появилась после ("мета" значит "после") "Физики", собрания работ Аристотеля, выпущенного под редакцией Андроника Родосского три столетия спустя. То, что мы сейчас называем "метафизикой", Аристотель называл "первой философией".

[9] Кто-то из ранних последователей Аристотеля, вероятно, это понял, но мы не можем знать наверняка, так как большинство их работ утеряно.

[10] Sokal, Alan, "Transgressing the Boundaries: Toward a Transformative Hermeneutics of Quantum Gravity," Social Text 46/47, pp. 217-252.

Абстрактно звучащая чепуха может быть весьма привлекательна, если ее ее умело подогнать под чьи-то реальные проблемы и страхи. Таким образом на нее поведутся скорее всего слабейшие. Сильные духом не нуждаются в лишних подтверждениях.

[11] Letter to Ottoline Morrell, December 1912. Процитировано по:

Monk, Ray, Ludwig Wittgenstein: The Duty of Genius, Penguin, 1991, p. 75.

[12] Мнение, что вся метафизика, имевшая место между Аристотелем и 1783, была пустая трата времени, возникло благодаря И. Канту.

[13] Витгенштейн отстаивал тот тип знания, к которому обитатели Кембриджа начала XX в. были особенно восприимчивы, быть может, отчасти потому, что столь многие из них были воспитаны в религии, а потом перестали верить, и в их головах образовалось свободное место для кого-то, кто скажет им, что делать (остальные выбирали Маркса или кардинала Ньюмана), а отчасти по той причине, что такое тихое и серьезное место как Кембридж в то время не имело природного иммунитета против мессианских фигур, так же как европейские политики не имели тогда иммунитета против диктаторов.

[14] Это из "Ordinatio of Duns Scotus" (ок. 1300), только "номер" изменено на "род"

Wolter, Allan (trans), Duns Scotus: Philosophical Writings, Nelson, 1963, p. 92.

[15] Frankfurt, Harry, On Bullshit, Princeton University Press, 2005.

[16] Некоторые введения в философию сейчас продвигают мысль, что изучение философии — это процесс, а не поиск определенных истин. Философы, которые в этих работах упоминаются, наверняка перевернулись в гробах от такой трактовки. Они-то надеялись, что их труды — нечто большее, нежели руководство по ведению спора. Для них результат был значимой частью процесса. Большинство их выводов оказалось ошибочными, но саму веру в результат нельзя назвать бессмысленной.

Этот аргумент выглядит так же убого, как ученые 16 века, которые посмотрели на результаты, достигнутые алхимией, и заключили, что она хороша как процесс и не более того. Они ошибались. Сейчас мы знаем, что золото действительно можно добывать из свинца (хотя при нынешних ценах на электричество это не экономный процесс), но путь, который привел нас к этому знанию, — это возвращение к истокам и проба нового подхода.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Fatal Pinch

Оригинал Перевод

Декабрь 2014

Многие стартапы за пару месяцев до кончины проходят через такой этап, когда при значительных средствах на счетах они тратят слишком много. Выручка при этом либо незначительна, либо вообще отсутствует. У компании есть, скажем, 6 месяцев на исправление ситуации. А если называть вещи своими именами, то 6 месяцев до банкротства. И такие стартапы рассчитывают избежать провала с помощью дополнительных инвестиций. [1]

В этом-то и кроется ошибка.

Уверенность основателей в том, что инвестор захочет их дополнительно профинансировать, вполне может оказаться иллюзией. Хотя убедить инвестора было непросто и в первый раз, предприниматель все равно рассчитывает на положительный ответ. Но во второй раз он столкнется с неожиданными проблемами:

1. 1. Сейчас компания тратит больше денег, чем при первоначальном финансировании.

1. 2. К уже получившим инвестиции стартапам требования выше.

1. 3. К компании теперь относятся как к провальной. Когда деньги выдавались в первый раз, еще слишком рано было предсказывать успех или неудачу. Теперь же самое время задуматься, и обычно все склоняются к «неудаче». Логично — ведь результат вполне типичный для начинающей компании.

Я называю такую ситуацию «последней каплей». Не люблю навязывать штампы, но такое название может немного отрезвить предпринимателя.

Ситуацию делает особенно опасной тот факт, что бизнесмены сами же все усугубляют. Они слишком рассчитывают на дополнительное финансирование, и поэтому не особенно стараются выйти в «плюс» самостоятельно. А это еще больше снижает шансы на благополучный выход из кризиса.

Теперь вы знаете о проблеме последней капли, но что с этим делать? Разумеется, кроме очевидного совета не допускать подобного. Инвестиционная компания Y Combinator советует относиться к инвестициям так, как будто это последнее вливание в ваш бизнес. Ведь сила самоубеждения работает и в обратную сторону — чем меньше вы нуждаетесь в деньгах извне, тем легче их получить.

Но что делать, если положении уже стало незавидным? Во-первых, еще раз взвесьте вероятность дополнительных инвестиций. Сейчас я побуду ясновидящим и предскажу, что вероятность равна нулю. [2]

Остается три варианта: можно закрыть компанию, увеличить прибыль, или снизить расходы.

Если вы действительно уверены в провале, то компанию лучше свернуть. Как минимум, сможете вернуть оставшиеся деньги и сэкономить силы на бессмысленных попытках все исправить.

На самом деле, действительно обреченные компании встречаются не часто — я просто даю вам еще один шанс признать, что вы уже сдались.

Если закрывать компанию не хочется, то остается путь увеличения прибыли или снижения издержек. Для большинства стартапов расходы = сотрудники и снижение расходов = увольнения. [3] Решиться на увольнения часто непросто, за одним исключением: вы и так знаете, что с этим человеком нужно расстаться, но просто отказываетесь это принять. Если это как раз тот случай, то сейчас самое время.

Если это сделает компанию прибыльной, или сэкономленные деньги позволят улучшить ситуацию — вы избежали непосредственной опасности.

В противном случае снова появляются три варианта: уволить хороших сотрудников, снизить некоторым или всем коллегам зарплату на какое-то время либо увеличить доход.

Снижение зарплат нельзя назвать хорошим решением, и оно сработает только когда дела не сильно плохи. Если выбранная бизнес-стратегия не ведет к особенной прибыли, но компания сможет выжить при небольшом снижении зарплат — можно попробовать. Иначе вы просто отложите решение, и это будет очевидно для всех, кому вы урезали компенсацию. [4]

Остается выбор из двух вариантов: увольнять хороших сотрудников или зарабатывать больше денег. Пытаясь балансировать между ними, помните о конечной цели построить успешную продуктовую компанию. Которая создает одну вещь для использования миллионами людей.

Еще активнее подумать об увольнениях стоит, если причина сложившейся ситуации в чрезмерно раздутом штате. Когда на старте нанимается 15 человек, и нет четкого понимания что вы создаете, то компания обречена. Сначала нужно обязательно определиться с целью, а сделать это с горсткой людей гораздо проще. К тому же эти 15 человек вполне могут оказаться не теми, кто вам действительно нужен. И решением вполне может быть сокращение штата с последующим переосмыслением целей и путей развития. В конце концов, вы окажете медвежью услугу этим людям, если разоритесь вместе с ними. Они все равно потеряют работу, вместе с потраченным на обреченную компанию временем.

В случае, когда на вас работает лишь пара человек, лучше сосредоточиться на способах увеличения прибыли. Предложение зарабатывать больше может выглядеть легкомысленным — как будто достаточно просто попросить денег у кого-то. Начинающий предприниматель и так делает что может, чтобы продать побольше. Но я не предлагаю продавать еще активнее, а просто рекомендую поискать другие варианты дохода. Например, у вас целая команда пишет код, и только один из них занимается продажами. Тогда попробуйте привлечь к продажам всех. Чем вам поможет обилие кода, когда компания разорится? Если код нужен для закрытия сделки — тогда вперед. Это и есть привлечение программистов к продажам: необходимо в первую очередь тратить силы на то, что принесет реальный доход в обозримом будущем.

Еще способы заработать — увеличить ассортимент или попробовать выйти на рынок аутсорсинга. Я говорю «попробовать», потому что путь от создания продуктов до аутсорсинговых услуг долгий и непростой. Лучше не заходить так далеко до тех пор, пока ваша продукция не начнет пользоваться стабильным спросом. Но даже если ваш продукт еще не так хорош, то программисты наверняка окажутся лучше тех, кого могли бы нанять потенциальные заказчики. Или у команды может быть накоплен опыт в каком-то малоизученном направлении. В общем, переход с вопроса «хотите купить наш продукт?» на «что мы можем предложить такого, за что вы готовы платить?» сделает заработок значительно проще.

На время придется стать безжалостным наемником, ведь вы стараетесь спасти от гибели свою компанию. А значит, клиент должен платить много и быстро. Но старайтесь избегать известных ловушек аутсорсинга. Идеальной ситуация может быть только если вы создали продукт, четко соответствующий потребностям и желаниям заказчика, что сделало бы его продажу простой и предсказуемой. Но вы же не работаете с оплатой по часам, а развиваете бизнес.

В лучшем случае, аутсорсинг превратится из необходимого для выживания занятия в вещь-которая-не-масштабируется, определяющую вашу компанию. Не ожидайте, что так и случится, но старайтесь не упускать маленькие возможности с большими перспективами.

На частные заказы спрос достаточно велик, и вы наверняка найдете подходящий для выживания путь на этой скользкой дорожке, если обладаете хоть какой-то квалификацией. И я не просто так назвал путь «скользким». Нескончаемые запросы клиентов всегда будут неумолимо толкать вас вниз, подальше от первоначальной цели. Теперь, когда выживание стало более вероятным, осталось выжить с минимальными потерями и не сильно отвлечься от основной деятельности.

Хорошая новость в том, что большинство стартапов прошли через аналогичный этап и стали успешными. Главное вовремя понять, что вы на грани — и если дела стали плохи, то так оно и есть.

Примечания

[1] Есть категория компаний, которые не смогут много заработать за год или два — результат их деятельности требует времени. Для них просто замените «рост доходов» на «прогресс». Ваша компания к таким не относится, если только подобное не обсуждалось с инвесторами сразу. Да и не позавидуешь подобным организациям, ведь сложности с ликвидностью ставят их в зависимость от инвесторов.

[2] Существует гипотетический вариант, что ваши инвесторы пойдут навстречу и выделят еще денег. Скорее, вы просто решите, что они пойдут навстречу — хотя они всего лишь упоминали такую возможность. Единственный путь решения проблемы за оставшиеся 8 месяцев и менее — постараться получить деньги прямо сейчас. Тогда вы либо получите ожидаемое и сразу решите вопрос, либо перестанете пребывать в заблуждениях касаемо намерений инвесторов.

[3] Само собой, стоит сейчас же избавиться от других крупных расходов, помимо зарплат.

[4] Если, конечно, источник проблемы не в том, что вы платите слишком большую зарплату себе. Урезание дохода предпринимателей обычно способствует выходу компании в «плюс». Плохо только, что понимание всего сказанного пришло к вам лишь после прочтения статьи.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Bradley's Ghost

Оригинал

Ноябрь 2004

Сейчас многие пишут о том, почему Керри проиграл. Здесь я хочу рассмотреть более конкретный вопрос: почему экзитполы были настолько ошибочными?

В Огайо, который Керри в итоге проиграл со счетом 49-51, экзитполлы дали ему победу со счетом 52-48. И это была не просто случайная ошибка. В каждом "колеблющемся" штате они переоценили голоса Керри. Во Флориде, которую Буш в итоге выиграл со счетом 52-47, экзитполлы предсказывали мертвую зону.

(Это не ранние цифры. Они получены около полуночи по восточному времени, задолго после закрытия избирательных участков в Огайо и Флориде. И все же к следующему полудню цифры экзитполов в Интернете соответствовали результатам голосования. Я могу себе представить такое только в том случае, если те, кто отвечал за экзитполы, подделали данные после того, как увидели реальные результаты. Но это уже другой вопрос).

Что же произошло? Источником проблемы может быть вариант эффекта Брэдли. Этот термин был придуман после того, как Том Брэдли, чернокожий мэр Лос-Анджелеса, проиграл выборы губернатора Калифорнии, несмотря на комфортное преимущество в опросах. Очевидно, избиратели боялись сказать, что планируют голосовать против него, чтобы их мотивы не были заподозрены (возможно, правильно).

Представляется вероятным, что в этом году в экзитполах произошло нечто подобное. Теоретически, экзитполлы должны быть очень точными. Вы не спрашиваете людей, что бы они сделали. Вы спрашиваете, что они только что сделали.

Как вы можете ошибиться, спрашивая об этом? Потому что некоторые люди не отвечают. Чтобы получить действительно случайную выборку, опросчики спрашивают, скажем, каждого 20-го человека, выходящего с избирательного участка, за кого он проголосовал. Но не все хотят отвечать. И опросчики не могут просто игнорировать тех, кто не хочет отвечать, иначе их выборка уже не будет случайной. Поэтому они записывают возраст, расу и пол человека и на основании этого угадывают, за кого он проголосовал.

Это работает до тех пор, пока нет корреляции между тем, за кого люди голосуют, и тем, готовы ли они говорить об этом. Но в этом году она могла быть. Возможно, значительное число тех, кто голосовал за Буша, не хотели об этом говорить.

Почему? Потому что люди в США более консервативны, чем они готовы признать. Ценности элиты в этой стране, по крайней мере, в настоящее время, - это ценности NPR. Средний человек, как я думаю, согласятся и республиканцы, и демократы, более консервативен в социальном плане. Но если одни открыто выставляют напоказ тот факт, что они не разделяют мнения элиты, то другие чувствуют себя немного нервно, как будто у них плохие манеры за столом.

Например, согласно современным ценностям NPR, нельзя говорить ничего, что может быть воспринято как пренебрежительное отношение к гомосексуалистам. Это "гомофобия". А ведь многие американцы глубоко религиозны, и в Библии довольно четко прописана тема гомосексуализма. Что же им делать? Я думаю, что многие придерживаются своего мнения, но держат его при себе.

Они знают, во что они верят, но они также знают, во что они должны верить. И поэтому, когда незнакомый человек (например, специалист по опросам) спрашивает их мнение о чем-то вроде однополых браков, они не всегда говорят то, что думают на самом деле.

Когда ценности элиты либеральны, опросы будут склонны недооценивать консервативность рядовых избирателей. Это кажется мне ведущей теорией, объясняющей, почему опросы на выходе из избирательных участков были настолько далеки от истины в этом году. Ценности NPR говорят, что нужно голосовать за Керри. Поэтому все люди, проголосовавшие за Керри, чувствовали себя благородно и охотно рассказывали опросчикам, что так и было. Никто из проголосовавших за Керри не сделал это как акт тихого неповиновения.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Being Popular

Оригинал Перевод

Май 2001

(Эта статья была написана в качестве некоего бизнес-плана для нового языка.)

Один мой друг однажды сказал одному выдающемуся эксперту по операционным системам, что он хочет разработать действительно хороший язык программирования. Эксперт сказал, что это будет пустой тратой времени, так как языки программирования не становятся популярными или непопулярными из-за своих достоинств, и поэтому не важно насколько хорош будет язык – никто не будет его использовать. По крайней мере, именно это произошло с языками программирования, которые *он* разработал.

Что делает язык популярным? Заслуживают ли популярные языки свою популярность? Стоит ли пытаться определить хороший язык программирования? Как бы ты это сделал?

Я думаю, что ответы на эти вопросы можно найти, глядя на хакеров, и узнавая, чего они хотят. Языки программирования существуют *для* хакеров, и язык программирования хорош как язык программирования (а не, скажем, упражнение по денотационной семантике или разработке компиляторов) если, и только если, хакеры любят его.

1 Механика Популярности

Несомненно, большинство людей не выбирают язык программирования просто основываясь на его достоинствах. Большинству программистов кто-то говорит какой язык программирования использовать. Но я всё-же считаю, что воздействие таких внешних факторов на популярность языка программирования не так велико, как это инога считается. Я считаю, что главная трудность заключается в том, что представление хакеров о хорошем языке программирования отличается от представления разработчиков языков.

Из этих двух, мнение хакеров единственное, которое имеет значение. Языки программирования не теоремы. Они инструменты, разработанные для людей, и они должны быть разработаны так, чтобы соответствовать сильным и слабым сторонам человека, также как обувь должна подходить ноге. Если обувь жмёт, когда вы надеваете её, то это плохая обувь, независимо от того, насколько она изящна как скульптура.

Возможно, что большинство программистов не способны отличить хороший язык программирования от плохого. Но с другими инструментами тоже самое. Это не значит, что попытка разработать хороший язык программирования является пустой тратой времени. Хакеры-эксперты могут узнать хороший язык программирования, посмотрев на него, они будут использовать его. Хакеры-эксперты – это, по общему признанию, крошечное меньшинство, но это крошечное меньшинство пишет всё хорошее ПО, и их влияние настолько велико, что остальные программисты будут стремиться использовать тот язык программирования, который будет использоваться этими хакерами. Часто, indeed, это не просто влияние, но команда: часто хакеры-эксперты являются именно теми людьми (начальники или faculty advisors), которые говорят другим программистам какой язык программирования использовать.

Мнения хакеров-экспертов не единственная сила, которая определяет относительную популярность языка программирования – унаследованное ПО (Cobol) и шумиха (Ada, Java) также играют определённую роль – но, по моему мнению, это самая влиятельная сила. Имея первоначальную критическую массу и достаточно времени, язык программирования вероятно сможет стать настолько популярным, насколько он этого заслуживает. И популярность будет отделять плохие языки от хороших, потому что обратная связь с настоящими живыми пользователями всегда ведёт к улучшениям. Посмотрите насколько сильно меняются все популярные языки в течении их жизни. Perl и Fortran – крайние случаи, но даже Lisp изменился более чем сильно. Например, в Lisp 1.5 не было макросов; они появились намного позже, после того как хакеры из MIT потратили пару лет на использование Lisp для написания настоящих программ. [1]

Должен ли язык быть хорошим для того чтобы быть популярным или нет, я думаю, что язык должен быть популярным для того, чтобы быть хорошим. И он должен оставаться популярным для того, чтобы оставаться хорошим. Уровень искусства разработки языков программирования не стоит на месте. И Lisp сегодняшнего дня до сих пор очень похож на Lisp из MIT, каким он был в середине 80, из-за того, что именно тогда у него была достаточно большая пользовательская база.

Конечно, хакеры должны знать о языке до того, как они смогут им воспользоваться. Как они могут узнать о нём? От других хакеров. Однако, должна существовать определённая группа хакеров использующая этот язык до того, как другие узнают о нём. Меня интересует насколько большой должна быть эта группа; какое количество пользователей составляют критическую массу? Из головы, я могу сказать, что двадцать. Если у языка есть двадцать отдельных пользователей, то есть таких пользователей, которые по своей воле решили использовать этот язык, то этого может быть достаточно.

Достижение этого уровня не может быть простым. Я не удивлюсь, если окажется, что труднее подняться от нуля до двадцати пользователей, чем от двадцати до тысячи. Использование троянского коня может быть лучшим способом заполучить первые двадцать пользователей: дать людям приложение, которое они хотят, которое будет написано на новом языке.

2 Внешние Факторы

Давайте начнём с того, что признаем тот факт, что один внешний фактор влияет на популярность языка программирования. Чтобы стать популярным, ЯП должен быть скриптовым языком популярной системы. Fortran и Cobol были языками скриптов на ранних мэйнфреймах от IBM. C был языком скриптов в Unix, и так далее. Tcl был языком скриптов в Tk. Предназначение Java и Javascript быть языком скриптов в веб браузерах.

Lisp не является массово популярным языком по причине того, что он не является языком скриптов массово популярной системы. Остаточная полярностья Lisp относится к 60-70 годам двадцатого века, когда он был языком скриптов в MIT. Множество великих программистов того времени были так или иначе связаны с MIT. И в ранних 70-ых, до C, диалект Lisp из MIT, называемый MacLisp, был одним из тех языков программирования, который стали бы использовать серьёзные хакеры.

Сегодня Lisp является языком скриптов двух умеренно популярных систем – Emacs и Autocad, и именно поэтому я считаю, что большая часть программирования на Lisp имеет место в Emacs Lisp или AutoLisp.

ЯП не существуют в полной изоляции. Хакать – это переходный глагол – хакеры обычно хакают что-либо, и на практике языки оцениваются по тому, насколько они приспособлены для хака. Так что, если вы хотите разработать популярный язык, вам нужно, или предложить больше чем язык, или же, вы должны так спроектировать язык, что он заменил бы язык скриптов какой-либо существующей системы.

Common Lisp непопулярен частично из-за того, что он сирота. В самом начале он поставлялся вместе с компьютером, который можно было хакнуть: Lisp Machine. Но Lisp Machine (вместе с параллельными компьютерами) были раздавлены возрастающей мощью процессоров общего назначения в 1980-ых. Common Lisp мог бы остаться популярным, если бы он был хорошим скриптовым языком для Unix. Но, увы, он ужасно плох.

Можно сказать, что языки оцениваются не с точки зрения своих достоинств. А можно сказать, что ЯП не является языком программирования если он не является скриптовым языком для чего-либо. Это только с первого взгляда кажется нечестным. Я считаю, что это не более нечестно, чем ожидать от языка того, что у него будет, скажем, реализация. Это только часть того, чем является ЯП.

ЯП нуждается в реализации, конечно же, и она должна быть свободной. Компании заплатят за ПО, но хакеры нет, а вам нужно привлечь именно хакеров.

Также языку требуется книга об этом языке. Книга должна быть толстой, хорошо написанной, и полной отличных примеров. K&R является идеалом. На данный момент, я почти готов сказать, что книга должна быть опубликована O'Reilly. Это становится определённым тестом для хакеров.

Также требуется online-документация. На самом деле, книга может начаться как online-документация. Но я не думаю, что материальные книги уже вышли из моды. Их формат удобен, и цензура, фактически навязываемая издателями, является полезным, хотя и несовершенным фильтром. Книжные магазины являются самым важным местом где можно узнать о новых языках.

3 Краткость

Если ты можешь обеспечить три вещи, в которых нуждается любой язык – свободную реализацию, книгу, и что-нибудь хакнуть – как ты сделаешь так, чтобы язык понравился хакерам?

Хакеры любят краткость. Хакеры ленивы, так же как ленивы математики и архитекторы-модернисты: они ненавидят всё лишнее. Я не отойду далеко от истины, сказав, что хакер, собирающийся написать программу, решая какой язык выбрать, по крайней мере подсознательно, основывается на количестве символов, которые ему придётся напечатать. Даже если хакеры не думают именно таким образом, то создатель языка должен действовать так, как будто это было так.

Будет ошибкой сюсюкать с пользователем, заставляя его печатать многословные выражения, напоминающие английский. Cobol был печально известен этим недостатком. Если вы попросите хакера напечатать

1. add x to y giving z

вместо

1. z = x+y

, то хакер воспримет это как нечто среднее между оскорблением его ума и грехом против Бога.

Иногда говорят, что в Lisp стоило использовать first и rest вместо car и cdr, поскольку это сделало бы программы более простыми для чтения. Может быть в течение первой пары часов. Но хакеры могут выучить достаточно быстро, что car указывает на первый элемент списка, а cdr – на остальное. Использование first и rest обозначало бы, что пришлось бы печатать на 50% больше символов. И у них разные длины, что означает, что аргументы не будут выравнены, так как car и cdr очень часто встречаются в последовательных строках текста. Я обнаружил, что то как строки выравнены на на странице, имеет определённое значение. Я с трудом могу читать Lisp-код, когда он набран шрифтом с переменной шириной символов, и друзья говорят, что это правдиво и для других языков.

Краткость это, то в чём языки с strong типизацией проигрывают. Если все прочие условия равны, никто не захочет начинать программу с кучи объявлений. Всё что может быть сделано неявно, именно так и должно делаться.

Каждый отдельный символ должен быть коротким. Perl и Common Lisp занимают противоположные позиции по этому вопросу. Код Perl может быть настолько плотным, что его можно перепутать со шифром, тогда как имена встроенных в Common Lisp операторов до смешного длинны. Создатели Common Lisp, видимо, полагали, что у пользователей будет текстовый редактор, который будет набирать эти имена для них. Но затраты на длинные имена заключается не только в затратах на то, чтобы их напечатать, но и в затратах на их чтение, и в затратах на место, которое они занимают на вашем экране.

4 Hackability

Одна вещь для хакеров важней даже краткости: возможность делать то, что ты хочешь. Поразительное количество усилий было приложено в течении истории языков программирования для того, чтобы не дать программистам делать то, что считается неправильным. Это опасно самонадеянное намеренье. Как разработчик языка программирования может знать, что потребуется программисту? Я считаю, что разработчикам языка стоит полагать, что целевой пользователь будет гением, которому придётся делать вещи, которые они не могли предугадать, а не ламер, которого нужно защищать от самого себя. Ламер, так или иначе, но прострелит себе ногу. Ты можешь спасти его от обращения к переменной в другом пакете, но ты не сможешь спасти его от написания плохо продуманной программы, решающей неправильную задачу, и требующей вечности на реализацию.

Хорошему программисту иногда хочется делать опасные и невкусные вещи. Под невкусными я понимаю вещи, которые заходят за семантические фасады, которые язык пытается представить: например, попытки прямого доступа к внутренним представлениям неких высоко-уровневых абстракций. Хакеры любят хакать, а хаканье означает залезание внутрь вещей и использование их для неочевидных целей.

Далай возможным использование для неочевидных целей. Когда ты создаёшь некий инструмент, люди используют не предусмотренными тобой способами, и это особенно верно в случае с высоко articulated инструментами как язык программирования. Многие хакеры захотят изогнуть твою семантическую модель так, как ты не мог даже представить. Я говорю, позволь им; предоставляй программистам доступ к как можно большему количеству внутренних вещей, пока ты можешь делать это не подвергая опасности такие подсистемы времени исполнения как сборщик мусора.

В Common Lisp мне часто хотелось пройтись по всем полям структуры – для того, чтобы вычистит ссылки на удалённый объект, например, или найти не инициированное поле. Я знаю, что под поверхностью структуры это просто векторы. Но, несмотря на это, я не могу написать общую функцию, которой я бы мог скормить любую структуру. Я могу получить доступ к полям только по имени, потому что это именно то для чего структуры и предназначены.

Хакеру может захотеться изменить задуманную модель раз или два в большой программе. Но возможность сделать это меняет многое. И это может быть больше чем просто вопросом решения задачи. Здесь также присутствует и некоторое удовольствие. Хакеры разделяют тайное удовольствие хирургов от копания во внутренностях, тайное удовольствие тинейджеров от выдавливания прыщей. [2] Для мальчиков, по крайней мере, некоторые виды ужасного увлекательны. Журнал Maxim публикует ежегодный том фотографий, содержащий смесь pin-up и жутких пришествий. Они знают свою аудиторию.

Исторически, Lisp давал хакерам отличную возможность делать вещи так, как им того хотелось. Полит корректность Common Lisp – это ошибочный путь развития. Ранние Lisp'ы давали тебе возможность прикасаться ко всему. Большая часть этого духа, к счастью, сохранилась в макросах. Какая восхитительная возможность произвольно изменять исходный код.

Классические макросы являются настоящими инструментами для хакера – простые, мощные и опасные. Так просто понять, что они делают: ты вызываешь функцию !!с аргументами макроса, и чтобы это не возвращало, это вставляется на место вызова макроса!!(что-то я не понял этот пассаж – you call a function on the macro's arguments, and whatever it returns gets inserted in place of the macro call ). !!Гигиенические!! (вот опять – Hygienic) макросы воплощают противоположный подход. Они пытаются защитить тебя от понимания того, что они делают. Я никогда не слышал, чтобы гигиенические макросы объяснялись одним предложением. И они являются классическим примером попыток определения того, что программистам позволено хотеть. Гигиенические макросы предназначены для того, чтобы, помимо других вещей, уберечь меня от !!захвата переменных!! (variable capture), но захват переменных – это именно то, что мне нужно в некоторых макросах.

Действительно хороший язык должен быть как чистым, так и грязным: чисто спроектированным, с маленьким ядром легко-понятных и крайне ортодоксальных операторов, но грязным в том смысле, что он позволяет хакерам делать вещи тем способом, который им нравится. C именно такой язык. Именно такими были ранние Lisp. У языка для настоящих хакеров всегда будет слегка разгульный характер.

Хороший яп должен обладать чертами, которые заставят людей, использующих фразы типа "программная инженерия" (software engineering), не одобряюще качать головами. На другом конце континиума находятся языки, наподобие Ada или Pascal, примеры пристойности, пригодной для обучения, но ни для ничего больше.

5 Одноразовые Программы

Для того, чтобы быть привлекательным для хакеров, язык должен хорошо подходить для написания программ, которые они хотят писать. И это означает, может быть это покажется удивительным, что он должен хорошо подходить для написания одноразовых программ.

Одноразовая программа – это программа, которую ты быстро пишешь для некоторых ограниченных задач: программа для автоматизации задач по системному администрированию, или генерации тестовых данных для симуляции, или конвертирования данных из одного формата в другой. Удивляет в одноразовых программах то, что как же как и так многие "временные" здания построенные во многих американских университетах во время второй мировой войны, их не выбрасывают. Многие эволюционировали в настоящие программы, с настоящими возможностями и настоящими пользователями.

Мне кажется, что лучшие из больших программ начали свою жизнь именно так, а не проектировались с самого начала, как Hoover Dam. Страшно строить что-то большое с нуля. Когда люди берутся за проект, который слишком велик, они не могут справится. Проект либо захлёбывается, либо результат получается стерильным и деревянным: торговая улица, а не настоящий деловой центр, Бразилия, а не Рим, Ada, а не C.

Другим способом получить большую программу – это начать с одноразовой программы и улучшать её. Этот подход менее пугающий, и дизайн программы выигрывает от эволюции. Я думаю, что если кто-нибудь посмотрит, то выяснится, что это именно тот способ, каким большинство больших программ были разработаны. И программы, развивавшиеся таким образом, вероятно, до сих пор написаны на том языке, на котором они были первоначально написаны, так как портирование программ – редкий случай, за исключением тех случаев, когда это делается по политическим причинам. Пародоксально, но факт, если вы хотите создать язык, который будет использоваться для больших систем, тебе следует создавать язык для написания одноразовых программ, потому что именно из таких программ большие системы берут своё начало.

Перл является поразительным примером такого развития событий. Он не только был разработан для написания одноразовых программ, но и сам, в значительной степени, был одноразовой программой. Перл начал свою жизнь как коллекция утилит для генерации отчётов, и эволюционировал в язык программирования только тогда, когда одноразовые программы, которые люди писали на нём, стали больше. Только после Перл 5 (если не позже) язык стал пригодным для написания серьёзных программ, но уже тогда он был популярен в массах.

Что делает язык подходящим для написания одноразовых программ? Для начала он должен быть уже доступным. Одноразовые программы это что-то, что по вашему мнению, вы напишите за час. Так что, язык уже должен быть установлен на вашем компьютере. Это не должно быть что-то, что нужно устанавливать перед использованием. Оно уже должно быть здесь. C поставлялся вместе с операционной системой. Перл первоначально являлся инструментом для системного администрирования, и вы уже установили его.

Быть доступным означает большее чем просто быть установленным. Интерактивный язык, с интерфейсом командной строки, более доступен чем, тот язык, с которым приходится компилировать и запускать программы раздельно. Популярный язык программирования должен быть интерактивным и быстро запускаться.

Другой вещью, которую вам хочется иметь в одноразовых программах – это краткость. Краткость всегда привлекательна для хакеров, и в наибольшей степени в программах, которые они собираются написать за час.

6 Библиотеки

Конечно, крайностью в краткости это иметь уже написанную программу и просто вызвать её. И это подводит нас к тому, что, по моему мнению, будет становиться всё более и более важной чертой ЯП: библиотечные функции. Перл выигрывает потому что он обладает большой библиотекой функций для работы со строками. Этот класс библиотечных функций наиболее важен для одноразовых программ, которые пишутся для преобразования или извлечения данных. Вероятно, многие программы, написанные на Перле, начинались как пара библиотечных вызовов сведённых вместе.

Я думаю, что большая часть прорывов, которые произойдут в сфере ЯП будут иметь отношение к библиотечным функциям. Я думаю, что ЯП будущего будут располагать библиотеками, разработанными также тщательно, как и сам язык. Проектирование ЯП не будет сводится к только к тому, сделать ли твой ЯП строго или слабо типизированным, объектноориентированным или функциональным, или что там ещё, но прежде всего к тому как спроектировать великие библиотеки. Разработчики языков, любящие подумать о том как разработать систему типов, могут содрогнуться при мысли об этом. Это почти тоже самое как писать приложения! Слишком плохо. Языки для программистов, а библиотеки это то, в чём программисты нуждаются.

Очень трудно разработать хорошие библиотеки. Дело не только в написание кучи кода. Как только библиотека становится слишком большой, то для написания нужной функции самому иногда требует меньшего времени чем на её поиски. Библиотеки должны быть разработаны, используя маленький набор ортодоксальных операторов, так же как и сам язык. Программист должен быть способен догадаться какой библиотечный вызов сделает то, что ему требуется.

Библиотеки это то, в чём Common Lisp испытывает сильный недостаток. Имеются только рудиментарные библиотеки для манипуляции строками, и практически ничего для общения с операционной системой. Исторически, Common Lisp пытался делать вид, что операционных систем не существовует. А из-за того, что ты не можешь разговаривать с операционной системой, ты навряд ли будешь способен написать серьёзную программу, используя только встроенные в Common Lisp операторы. Тебе нужно применять некоторые хаки, специфичные для реализации языка, а на практике это обычно не даёт всего того, что тебе надо. Хакеры бы были гораздо лучшего мнения о Lisp, если бы Common Lisp обладал мощными библиотеками для обработки строк и лучшей поддержкой ОС.

7 Синтаксис

Может ли язык с синтаксисом Lisp, или более точно, отсутствием синтаксиса стать популярным? Я не знаю ответа на этот вопрос. Я *думаю*, что синтаксис не является главной причиной почему Lisp не популярен на данный момент не является популярным. У КЛ есть проблемы серьёзнее чем незнакомый синтаксис. Я знаю некоторых программистов, которые комфортно себя чувствуют с префиксным синтаксисом, но всё равно используют по умолчанию Перл, потому что он обладает мощными библиотеками обработки строк и может говорить с ОС.

Существуют две возможные проблемы с префиксной нотацией: то, что программисты не знакомы с ней и то, что она недостаточно насыщена. В мире Lisp принято считать, что первая проблема является настоящей. Я не так уверен. Да, префиксная нотация заставляет обычного программиста паниковать. Но я не думаю, что мнение обычного программиста имеет значение. Языки становятся популярными или непопулярными в связи с тем, что хакеры-эксперты думают на этот счёт, и я думаю, что хакеры-эксперты способны иметь дело с префиксной нотацией. Синтаксис Перл может быть очень непонятным, но это не встало на пути у популярности Перл. Это, как ничто другое способствовало развитию культа Перл.

Размытость префиксной нотации является более серьёзной проблемой. Для хакера эксперта это действительно проблема. Никто не хочет писать (aref a x y) когда можно написать a[x,y].

8 Эффективность

Каждый это знает, что хороший язык, должен генерировать быстрый код. Однако, я не думаю, что на практике скорость кода зависит главным образом от дизайна языка. Давным-давно Кнут отметил, что скорость имеет значение только в случае с некоторыми из критических бутылочных горлышек. И с тех пор многие программисты заметили, что эти бутылочные горлышки находятся не там, где ты думаешь.

Так что, на практике, использование хорошего профайлера является единственным способом получить быстрый код, а не, скажем, сделать язык строго-типизированным. Тебе не требуется знать тип каждого аргумента каждого вызова в программе. Что тебе нужно, так это иметь возможность указывать тип аргументов в этих бутылочных горлышках. Но главное, ты должен быть способным находить где эти бутылочные горлышки находятся.

Люди часто жалуются, что с Lisp трудно определить что именно является затратным. Это может быть правдой. Это также может быть неизбежным, если вы желаете получить очень абстрактный язык. И в любом случае я думаю, что хорошее профилирование сделает многое для решения этой проблемы: вы очень быстро узнаете, что был затратной частью.

Частью этой проблемы является социальная составляющая. Разработчики языков любят писать быстрые компиляторы. Это то, как они измеряют свои способности. Они считают профайлер неким дополнением, в лучшем случае. Но на практике, хороших профайлер может сделать больше для того, чтобы улучшить быстродействие реальных программ написанных на этом языке, чем компилятор, который генерирует быстрый код. Опять же, в данном случае разработчики языков не соприкасаются со своими пользователями. Они делают действительно хорошую работу решая немного неправильную задачу.

Активный профайлер может быть хорошей идеей – всучить данные по быстродействию программисту вместо того, чтобы ждать пока он сам придёт и спросит. Например, редактор может подсвечивать бутылочные горлышки красным, когда программист редактирует исходный код. Другим подходом будет представление каким-нибудь образом того, что происходит в исполняющихся программах. Это будет действительно большой победой для серверных приложений, где есть множество проблем, за которыми тебе нужно следить. Активных профайлер мог бы графически показывать, что происходит в памяти в то время как программа исполняется, или даже издавать звуки для того, чтобы сообщить о том, что что-то произошло.

Звук может быть хорошим решением проблемы. В одном месте, где я работал, у нас была большая панель со цифирблатами, которые показывали, что происходило с нашими веб-серверами. Стрелки двигались маленькими сервомоторами, производящими лёгкий шум, когда они крутились. Я не мог видеть доску из-за своего стола, но я обнаружил, что я мог по звуку сразуже сказать, когда на сервере возникала проблема.

Создание профайлера, который будет автоматически определять неэффективные алгоритмы, может быть вполне возможным. Я не удивлюсь, что определённые шаблоны доступа к памяти окажутся признаком плохих алгоритмов. Если бы существовал маленький парень, бегающий внутри компьютера, исполняя наши программы, то его история была бы такой же длинной и жалобной, как и у служащего федерального правительства. У меня часто возникает ощущение, что я заставляю процессор бегать по кругу, но у меня не было хорошего способа посмотреть на то, что происходит.

Несколько лиспов сейчас компилируются в байт код, который затем исполняется интерпретатором. Это обычно делается для того, чтобы сделать упростить портирования реализации языка, но это может быть удобной особенностью языка. Сделать байт код официальной частью языка, и позволить программисту использовать inline байт код в бутылочных горлышках. Тогда такая оптимизация так же будет пригодной к портированию.

Природа скорости, как она воспринимается конечным пользователем, может меняться. С увеличением числа серверных приложений, может оказаться, что всё большее число программ являются зависимыми от ввода-вывода. Быстрый ввод-вывод может окупить себя. Язык может помочь простыми, прямыми мерами на подобии простых, быстрых, форматированных функций вывода, а так же глубокими структурными изменениями наподобие кэширования и постоянных (persistent) объектов.

Пользователи заинтересованы во времени отклика. Но другим тип эффективности становится всё более и более важным: количество пользователей на один процессор, которое вы можете одновременно поддерживать. Многие интересные приложения, которые будут написаны в ближайшем будущем, будут серверными, и количество пользователей на один сервер является критическим вопросом для каждого, кто размещает подобные приложения. In the capital cost of a business offering a server-based application, this is the divisor.

В течение лет, эффективность значила не много в большинстве приложений для конечного пользователя. Разработчики могли предположить, что на столах пользователей будет находиться процессор всё более возрастающей мощности. И, в соответствие с законом Паркинсона, ПО потребляло все имеющиеся ресурсы. Это изменится с приходом серверных приложений. В этом мире ПО и будет поставляться вместе с оборудованием. Для компаний, которые предлагают серверные приложения, будет очень важно то, сколько пользователей может обслужит один сервер.

В некоторых приложениях, процессор будет ограничивающим фактором, а скорость выполнения будет иметь наибольшее значение с точки зрения оптимизации. Но часто ограничением будет объём памяти: количество пользователей будет определяться количеством памяти, которое требуется для данных каждого пользователя. Язык может помочь и в этом случае. Хорошая поддержка потоков позволит пользователям разделять одну кучу. Большим подспорьем будут постоянные (persistent) объекты, а также поддержка "ленивой загрузки" на уровне языка.

9 Время

Последний ингредиент в котором нуждается популярный язык – это время. Никто не захочет писать программы на языке, который может исчезнуть, как многие ЯП. Так что многие хакеры предпочтут подождать пару лет перед тем, как даже начинать думать о том, стоит ли его использовать.

Изобретатели удивительных новых вещей очень часто бывают удивлены, когда узнают об этом, но тебе требуется время для того, чтобы донести сообщение!! до людей. Один мой друг редко делает то, о чём его попросили в первый раз. Он знает, что люди иногда просят о вещах, которые им не нужны. Для того, чтобы исключить потерю его времени, он ждёт, чтобы его попросили сделать это в третий или четвёртый раз; к этому времени, те, кто просят, могут быть весьма раздражёнными, но, по крайней мере, они действительно хотят то, о чём они просят.

Большинство людей научились применять подобный фильтр по отношению к новшествам, о которых они слышали. Они даже не начинают уделять этому внимание до тех пор пока не услышат об этом в десятый раз. У них есть прекрасное оправдание: большинство горячего и нового чего-бы-то-ни-было оказывается простой потерей времени, и в конце концов пропадает. Отложив изучение VRML, я вообще избежал его изучения.

Так что, любой человек изобретающий что-то новое должен быть готов к тому, что ему придётся повторять своё сообщение в течение многих лет, до тех пор, пока люди не начнут воспринимать его. Мы написали то, что, насколько я знаю, оказалось первым веб-приложением и у нас ушли годы на то, что донести до людей то, что им не надо его загружать. Это не говорит о том, что они глупые. Они просто заставляли нас крутиться.

Хорошая новость заключается в том, что повторение решает эту проблему. Всё что вам нужно – это продолжать повторять свою историю и, в конце концов, люди начнут слышать. Дело не в том, что люди замечают, что вы здесь и обращают на вас внимание, а в том, что они замечают то, что вы ещё здесь.

Правдой является и то, что много времени занимает набор критической массы. Большинство технологий эволюционируют в течение длительного времени, даже после того, как они были запущены – ЯП в особенности. Ничего не может быть лучше для технологии, чем несколько лет использования только небольшим количеством early adopters. Early adopters являются изощрёнными и требовательными, и быстро выявляют оставшиеся недостатки в твоей технологии. Когда у тебя всего несколько пользователей, ты можешь быть в тесном контакте со всеми ними. И early adopters прощают тебя, когда ты улутшаешь твою систему, даже если это и вызывает некоторые сбои.

Существуют два способа представить новые технологии: метод органического роста, и метод большого взрыва. Примерами метода органического роста являются "выросшие из коротких штанишек" (seat-of-the-pants) недофинансированные гаражные стартапы. Пара парней, работающих в темноте, разрабатывает некую новую технологию. Они запускают её безо всякого маркетинга и, в начале, у них есть только несколько (фантастически преданных) пользователей. Они продолжают улучшать технологию, а в это время количество пользователей прирастает благодаря сплетням и слухам. И они уже большие ещё до того как они узнают об этом.

Примером другого подхода, метода большого взрыва, может служить поддерживаемые венчурным капиталом (VC), стартапы. Они бросаются разрабатывать продукт, запускают его с огромной рекламной кампанией, и сразуже (они надеются) заполучают большую пользовательскую базу.

В основном, гаражные ребята завидуют ребятам Большого Взрыва. Ребята Большого Взрыва гладкие, уверенные и VC уважает их. Они могут позволить всё самое лучшее, а ПР кампании, окружающие запуск, делают их знаменитостями, в качестве побочного эффекта. Ребята Органического роста, сидя в своих гаражах, чувствуют себя бедными и ни кем не любимыми. Но всё же, я думаю, что они часто ошибаются жалея себя. Кажется, что Органический Рост порождает лучшие технологии и более богатых основателей, чем метод Большого Взрыва. Если вы посмотрите на доминирующие сегодня технологии, то вы увидите, что большинство из них развивались органически.

Этот шаблон применим не только к компаниям. Ты также обнаружишь его и в спонсируемых исследованиях. Multics и Common Lisp были проектами Большого Взрыва, а Unix и MacLisp были проектами Органического Роста.

10 Перепланировка

"Лучший способ писать – это переписывать", написал E. B. White. Каждый хороший писатель знает это, и это хорошо для ПО. Наиболее важная часть планирования – это перепланировка. ЯП, в особенности, перепланируются не достаточно.

Для того, чтобы писать хорошее ПО, ты должен держать в голове две противоположные идеи. Тебе требуется наивная вера молодого хакера в твои способности, и в тоже время, скептицизм ветерана. Ты должен быть способен думать о том, насколько это может быть сложно одной частью твоего мозга, пока другая думает, что это никогда не заработает.

Хитрость заключается в том, чтобы осознать, что здесь нет никакого противоречия. Ты желаешь быть настроенным оптимистически и пессимистически по отношению к двум совершенно разным вещам. Ты должен быть оптимистом касательно возможности решения задачи, но скептиком касательно ценности какого бы то ни было решения, которое у тебя есть.

Люди делающие хорошую работу часто думают, что всё над чем они работают – отстой. Другие видят, что то, что они делают полно изумительных вещей, но создатель полон беспокойства. Этот не совпадение: именно беспокойство делает работу стоящей.

Если ты сможешь сохранять равновесие между надеждой и беспокойством, то они будут тянуть твой проект вперёд, так же как две твои ноги заставляют велосипед двигаться вперёд. Во время первой фазы работы двух-фазового инновационного двигателя, ты неистово работаешь над некой проблемой, вдохновлённый твоей уверенностью в том, что ты сможешь разрешить её. Во время второй фазы, ты смотришь на то, что ты сделал под холодным утренним светом, и ясно видишь все недостатки. Но пока твой критический настрой не перевесит твою надежду, ты будешь способен смотреть на твою возможно незавершенную систему, и думать о том, насколько трудно будет одолеть остаток пути, тем самым продолжая цикл.

Сохранять эти две силы в равновесии может быть непростой задачей. В молодых хакерах оптимизм преобладает. Они делают нечто, что, по их мнению, – супер, и никогда не улучшают этого. В старых хакерах скептицизм преобладает, и они даже не осмелятся взяться за амбициозные проекты.

Хорошо всё то, что помогает вам поддерживать цикл перепланировки. Можно снова и снова переписывать прозу, пока ты не будешь счастлив от того, что у тебя получилось. Но ПО, как правило, не перепланируется в достаточной степени. У прозы есть читатели, а у ПО – *пользователи*. Если писатель перепишет очерк, то люди, читавшие его старую версию, вряд ли будут жаловаться на то, что ход их мыслей был нарушен вновь введёными несовместимостями.

Пользователи похожи на обоюдоострый клинок. Они могут помочь тебе улучшить твой язык, но они также могут удерживать тебя от его улучшения. Так что тщательно выбирай своих пользователей, и медленно наращивай их количество. Пользователи подобны оптимизации: промедление будет мудрым курсом. Как правило, внося изменения, ты можешь зайти дальше чем ты думаешь. Введение изменений подобно снятию повязки: боль превращается в память практически в тот же самый момент, когда ты её ощутил.

Всем известно, что разработка языка комитетом не является хорошей идеей. Комитеты порождают плохой дизайн. Но я думаю, что главная опасность исходящая от комитетов заключается в том, что они вмешиваются в перепланировку. Требуется так много работы для внесения изменений, что никто не хочет этим заниматься. Существует тенденция заключающаяся в том, что всё то, что порождается комитетом остаётся неизменным, даже если большинству членов это не нравится.

Это происходит даже в случае если комитет состоит из двух человек. Особенно часто это происходит в случае с интерфейсами между частями ПО, написанными двумя различными людьми. Для того, чтобы изменить интерфейс сразу оба должны согласиться изменить его. И поэтому интерфейсы обычно вообще не меняются, что является проблемой, так как интерфейсы – это наиболее ad hoc части любой системы.

Одним из решений здесь может быть проектирование систем таким образом, чтобы интерфейсы были горизонтальными, а не вертикальными - так, чтобы модули всегда были вертикально сложенными пластами абстракции. Тогда интерфейс, как правило, будет принадлежать одному из них. Нижний из двух уровней будет либо языком, на котором написан верхний, в этом случае нижний уровень будет владеть интерфейсом, либо он будет ведомым, в этом случае интерфейс может быть продиктован верхним уровнем.

11 Lisp

Всё это ведёт к тому, что для нового Lisp'а надежда есть. Есть надежда для любого языка, который даёт хакерам то, что они хотят, включая Lisp. Я думаю, что мы сделали ошибку думая, что хакеры отвернулись от Lisp'а из-за его необычности. Эта успокаивающая иллюзия может не дать нам увидеть настоящую проблему с Lisp, или, по крайней мере, Common Lisp, заключающуюся в том, что его обламывает делать то, что хакеры хотят делать. Языку хакеров требуются мощные библиотеки и что-нибудь, что можно хакнуть. У КЛ нет ни того, ни другого. Язык хакеров краток и пригоден к хаку. А КЛ нет.

Хорошая новость заключается в том, что Lisp сам по себе не отстой, а КЛ – отстой. Если мы сможем разработать новый Lisp, который будет настоящим хакерским языком, то, как мне кажется, хакеры будут его использовать. Они будут использовать любой язык, который делает своё дело. Всё что мы должны сделать – это обеспечить Lisp делает какуюнибудь важную работу лучше чем другие языки.

История предлагает воодушевляющие примеры. С течением времени, успешные новые языки заимствуют всё больше и больше особенностей Lisp. Осталось не так много того, что вы можете скопировать, до того как язык который вы создали превратится в Lisp. Последний горячий язык, Питон, разбавил Lisp инфиксным синтаксисом и отсутствием макросов. Новый Lisp будет естественным шагом в этом направлении.

Иногда я думаю, что называть его улучшенной версией Питона будет хорошим маркетинговым трюком. Это звучит клёвее чем Lisp. Для многих людей, Lisp – это медленный язык для ИИ с большим количеством скобок. Официальная биография Fritz Kunze старательно избегает употребления L-слова. Однако я считаю, что мы не должны бояться называть новый Lisp Lisp'ом. У многих из лучших хакеров всё ещё осталось скрытое уважение к Lisp – например у тех, кто видит 6.001 и понимает. А они являются именно теми пользователями, которых тебе нужно завоевать.

В "Как стать хакером" Эрик Реймонд ("How to Become a Hacker," Eric Raymond) описывает Lisp как что-то подобное Латыни или Греческому – язык, который тебе следует выучить в качестве упражнения для интеллекта, даже если ты не будешь его использовать:

1. Lisp стоит изучения ради того опыта глубокого просветления, который ты приобретёшь, когда выучишь его; этот опыт сделает тебя лучшим программистом до конца твоих дней, даже если ты не будешь использовать Lisp в больших количествах.

Если бы я не знал Lisp, чтение этого отрывка заставило бы меня задаться некоторыми вопросами. Язык, который сделает меня лучшим программистом, если это означает хоть что-то, то это означает, что этот язык должен лучше подходить для программирования. И это именно то, что говорит Эрик.

Я думаю, что пока эта идея крутится по близости, хакеры будут достаточно восприимчивы к новому Lisp'у, даже если он будет называться Lisp'ом. Но этот Lisp должен быть хакерским языком, как классические Lisp'ы 1970-ых. Он должен быть насыщенным, простым и пригодным к хаку. И он должен обладать мощными библиотеками позволяющими хакерам делать то, что они хотят делать.

Говоря о библиотеках, то, по моему мнению, нам есть где развернуться для того, чтобы побить Перл и Питон на их собственной территории. Многие из новых приложений которые должны быть написаны в ближайшие годы будут серверными приложениями. Нет причин по которым Lisp не должен обладать такими же хорошими библиотеками по обработке строк как Перл, и если этот новый Lisp будет обладать мощными библиотеками для серверных приложений, он сможет стать очень популярным. Хорошие хакеры не отворачивают носы от нового инструмента, который позволит им решать трудные проблемы несколькими вызовами библиотечных функций. Помни, хакеры ленивы.

Поддержка серверных приложений на уровне языка стала бы ещё большей победой. Например, явная поддержка многопользовательских программ, или обозначение принадлежности данных с помощью тегов.

Серверные приложения также дают ответ на вопрос о том, что именно будет хакаться с использованием этого нового Lisp'а. Не повредит сделать Lisp более подходящим в качестве языка скриптов для Unix. (Сложно будет сделать его ещё менее подходящим.) Но я думаю, что лучше всего будет следовать примеру Tcl, и поставлять этот Lisp вместе с готовой системой для поддержки серверных приложений. Lisp, из-за своей природы естественно подходит для серверных приложений. Lexical closures provide a way to get the effect of subroutines when the ui is just a series of web pages. S-выражения легко вписываются в html, а макросы хороши для его генерации. Есть потребность в лучших инструментах для написания серверных приложений, и есть потребность в новом Lisp'е, и они будут прекрасно работать сообща/вместе.

12 Язык-Мечта

Подводя итог, опишем язык мечты для хакеров. Язык-мечта прекрасен, чист и краток. Он обладает интерактивным интерфейсом, который быстро загружается. Ты можешь писать программы для решения обычных задач используя очень мало кода. Практически весь код, который ты пишешь, является специфическим для твоего приложения. Всё остальное должно быть уже сделано за тебя.

Синтаксис языка должен быть как можно более кратким. Тебе не должно требоваться печатать ненужный символ, или даже часто использовать клавишу Шифт.

Используя большие абстракции ты можешь написать первую версию программы очень быстро. Позже, когда тебе захочется оптимизировать, у тебя под рукой будет хороший профайлер, который укажет тебе на чём тебе нужно сфокусировать внимание. Ты можешь сделать внутренние циклы ослепительно быстрыми, используя inline байт код, если тебе это потребуется.

Имеется большое количество хороших примеров на которых можно учиться, и язык до такой степени интуитивно понятен, что ты можешь научиться использовать его за пару минут читая примеры. Тебе не потребуется часто заглядывать в руководство. Руководство тонкое и в нём мало предупреждений и оговорок.

Язык обладает маленьким ядром, и мощными, крайне ортодоксальными библиотеками, разработанные с такой же тщательностью, что и ядро языка. Все библиотеки хорошо работают вместе; всё в языке подходит как части в сложной фото-камере. Ничего не объявлено устаревшим или оставленно для совместимости. Исходный код всех библиотек доступен сразу. Легко общаться с ОС и приложениями написанными на других языках.

Язык состоит из нескольких слоёв. Высоко-уровневые абстракции прозрачно строятся из низко-уровневых абстракций, к которым ты можешь получить доступ, если захочешь.

От тебя ничто не спрятано из того, что не должно быть спрятанным. Язык предлагает абстракции только в качестве способа сэкономить твоё время, а не в качестве способа указывать тебе, что ты должен делать. Фактически, язык убеждает тебя стать равным участником в его разработке. Ты можешь менять всё в нём, включая даже синтаксис, и всё, что ты пишешь, насколько это возможно, имеет тот же статус, что и то, что было предопределено.

Примечания

[1] Макросы, очень похожие на современное представление о них, были предложены Тимоти Хартом (Timothy Hart) в 1964 году, через два года после того как Lisp 1.5 был выпущен. Изначально, недоставало способов избежать variable capture и multiple evaluation; Hart's examples are subject to both.

[2] В "When the Air Hits Your Brain", нейрохирург Франк Вертосик (Frank Vertosick) приводит разговор в котором его chief resident, Гари, говорит о различие между хирургами и терапевтами ("вшами"):

1. Гари и я заказали большую пиццу и нашли открытую кабинку. Главный зажёг сигарету. "Посмотри на этих проклятых вшей, тараторят о каких-то болезнях, которые они повстречают раз в жизни. Вот в чём проблема со вшами, им нравится исключительно странные вещи. Они ненавидят то, чем они зарабатывают себе на хлеб и масло. Вот в чём разница между нами и трахаными вшами. Видишь, мы любим большие сочные lumbar disc herniations, а они ненавидят гипертонию..."

Мне Трудно думать об lumbar disc herniations как о чём-то сочном (кроме как буквально). Но всё же, я думаю, что знаю, что они имеют в виду. Мне часто приходилось ловить больших сочных жуков(bug – жук). Непрограммисту может быть трудно представить, что можно получать удовольствие от работы с жуками. Конечно, было бы лучше, если всё просто работало. И это так, с одной стороны. И всё же, в выслеживании определённых типов жуков присутствует мрачное удовлетворение.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Charisma / Power

Оригинал

Январь 2017

Людей, обладающих властью, но не обладающих харизмой, будут, как правило, недолюбливать. Их власть делает их мишенью для критики, для обезоруживания которой им не хватает харизмы. Это была проблема Хиллари Клинтон. Это также обычно является проблемой для любого руководителя, который больше строит, чем общается. И все же генеральный директор строительного типа (как Хиллари), вероятно, лучший человек для этой работы.

Я не думаю, что есть какое-то решение этой проблемы. Такова человеческая природа. Лучшее, что мы можем сделать, это признать, что это происходит, и понять, что быть магнитом для критики - это иногда признак не того, что человек не подходит для работы, а того, что он подходит.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Succinctness is Power

Оригинал Перевод

Май 2002

"Количество значений, сжатых в маленькое пространство алгебраическими знаками, - еще одно обстоятельство, облегчающее рассуждения, которые мы привыкли проводить с их помощью.""

- Чарльз Бэббидж

В дискуссии вокруг статьи "Месть зануд" в рассылке LL1 Пол Прескод высказал мысль, которая не выходит у меня из головы.

1. Цель языка Python - это регулярность и читабельность, но не краткость

На первый взгляд, язык программирования скорее не должен претендовать на такое. Насколько я понимаю, краткость = сила. А если так, то делая подстановку, мы получаем:

1. Цель языка Pyhton - это регулярность и читабельность, но не сила

что в свою очередь не очень удачный компромисс (если это в самом деле компромисс), на который стоит идти. Похоже на то, как если сказать: цель языка Python - не быть эффективным языком программирования.

Действительно ли краткость = сила? Похоже это важный вопрос, может самый важный вопрос для тех, кто занимается разработкой языков. Я пока не уверен, что ответ на него - просто "да", но для начала это неплохая гипотеза.

Гипотеза

Моя гипотеза состоит в том, что краткость есть сила, или они настолько близки, что за исключением патологических случаев вы можете принять их за нечто идентичное.

Краткость, как мне кажется, и есть то, ради чего создаются языки программирования. Компьютеры были бы настолько же довольны, если бы им давались инструкции непосредственно на машинном языке. Думаю, основная причина, по которой мы беремся разрабатывать языки высокого уровня - получить преимущество выражаться (и что важнее - думать) десятью строками на языке высокого уровня, что потребовало бы 1000 строк машинного кода. Иными словами, основная цель языков высокого уровня - это сделать исходный код короче.

Если же более краткий исходный код и есть назначение языков высокого уровня, а сила чего-либо есть мера того, насколько хорошо достигнута цель, то сила языка программирования состоит в том, насколько он уменьшает ваши программы.

И наоборот, язык, который не делает ваши программы меньше, плохо выполняет свою работу языка программирования так же, как и нож, который плохо режет, или неразборчивая печать.

Мера

А в каком смысле меньше? Наиболее распространенная мера величины исходного кода - это количество строк. Но эта мера распространена лишь ввиду простоты измерения, и не думаю, что кто-либо верит, что она является хорошим тестом размера программы. Языки имеют разные соглашения по тому, что можно поместить на одной строке; довольно много строк в Си могут не иметь ничего, кроме одного-двух разделителей.

Другой простой тест - это количество символов в программе, но и этот не слишком хорош; у некоторых языков (например Perl) идентификаторы короче, чем у других.

Думаю, лучшей мерой величины программы может быть количество элементов, где элементом является что-либо, могущее стать отдельной вершиной в дереве исходного кода. Имя переменной или функции есть элемент; целое или вещественное число есть элемент; сегмент текстового литерала есть элемент; элемент паттерна или форматной директивы есть элемент. Есть граничные случаи (является ли "-5" одним элементом или двумя?), но думаю, большинство из них одинаковы во всех языках, так что они не слишком повлияют на сравнение.

Эту меру следует конкретизировать, и она может потребовать дополнительной трактовки в случае некоторых специфичных языков, но мне кажется, она пытается измерить правильную вещь: количество частей программы. Дерево исходного кода и есть то, что вы рисуете в уме для представления программы, и таким образом размер этого дерева пропорционален количеству работы, необходимой для ее написания или прочтения.

Проектирование

Эта мера позволила бы нам сравнивать различные языки, но это не есть, по крайней мере для меня, ее основная ценность. А ценность теста на краткость - это руководство по проектированию языков. Самое полезное сравнение языков - это сравнение двух возможных вариантов одного и того же языка. Что я могу сделать в языке, чтобы программы стали короче?

Если концептуальная нагрузка программы пропорциональна ее сложности, и данный программист может выдержать определенную концептуальную нагрузку, то это то же самое, что спросить: как помочь программистам сделать больше? А это, как мне кажется, то же, что и спросить: как спроектировать хороший язык?

(Кстати, ложность этого уже бородатого высказывания "все языки эквивалентны" яснее всего видна при проектировании языков. Когда вы создаете новый язык, вы постоянно сравниваете два языка - один в котором я сделал бы X, и другой, в котором не сделал бы - чтобы решить что лучше. Если бы это был бессмысленный вопрос, то вы с таким же успехом могли бы подбрасывать монету.)

Иметь целью краткость кажется хорошим способом находить новые идеи. Если вы нашли способ сделать программы короче, то это не совпадение: вероятно вы обнаружили полезную новую абстракцию. Вы даже могли бы написать программу, которая выуживала бы в исходном коде повторяющиеся куски. Новые идеи можно найти среди языков, имеющих репутацию кратких: Forth, Joy, Icon.

Сравнение

Первый, кто написал об этих вещах был, насколько мне известно, Фред Брукс со своей книгой "Мифический человеко-месяц". Он писал, что програмисты генерируют одно и то же количество кода независимо от языка. Когда я впервые прочел это в свои 20, это было большим сюрпризом, и мне показалось, что это имеет огромные последствия. Это означало, что (а) единственный способ писать программы быстрее - это использовать более краткий язык, и (б) тот, кто потрудился сделать это, задаст трепку тем конкурентам, которые этого не делают.

Гипотеза Брукса, если она справедлива, может оказаться самой сутью хакинга. С тех пор на протяжении многих лет я обращал внимание на все, что имело бы отношение к вопросу: от теоретических исследований до рассказов об отдельных проектах. Я не видел ничего, что противоречило бы этой гипотезе.

Но я и не встречал явных подтверждений, и не ожидаю их увидеть. Такие исследования, как сравнение языков программирования Лутца Прекельта, хоть и приводят к ожидаемым результатам, но склонны использовать задачи, которые слишком малы для осмысленного теста. Лучший тест для языка - это то, что происходит в программах, написанных за месяц. И если вы убеждены так же как и я, что основное предназначение языков - быть хорошим языком, на котором мыслят (скорее, чем языком, на котором дают инструкции компьютеру после того, как вы подумали об этом), то самым настоящий тест для языка - что нового вы можете на нем написать. Таким образом, сравнивать языки на основе предопределенной спецификации несколько ошибочно.

Настоящий тест для языка - насколько хорошо вы можете находить и решать на нем новые задачи, но не задачи сформулированные кем-то другим. Это разные критерии. В искусстве, такие средства как вышивание и мозайка, работают хорошо, если вы знаете наперед что вы хотите получить, но абсолютно непотребны, если вы этого не знаете. Если вы хотите раскрыть образ по ходу написания картины (то, что вы должны делать при раскрытии такой сложной вещи, как, к примеру, образ человека), то следует использовать более гибкое средство, как карандаш, чернила или масляные краски. Конечно же гобелены и мозайки делаются именно так: сначала создается рисунок, и затем только его копируют.

Это означает, что мы вряд ли сможем иметь правильное сравнение относительной силы языков программирования. Мы будем иметь точные сравнения, но не правильные. В частности, исследования, явно направленные на сравнения языков, скорее всего будут использовать маленькие задачи и обязательно будут использовать предопределенный набор задач, и поэтому будут склонны недооценивать наиболее сильные языки.

Отчеты в этой области, хоть и будут менее точными, чем "научные" исследования, скорее всего будут более осмысленными. Например, Ульф Вигер из компании Ericsson провел исследование и пришел к выводу, что Erlang в 4-10 раз более краток, чем Си++, а скорость разработки ПО на нем пропорционально выше:

1. Сравнение внутренних проектов в Ericsson выявляют схожую продуктивность в строках кода в час, включая все фазы разработки, независимо от используемого языка (Erlang, PLEX, C, C++ или Java). Различия языков - только в общем объеме исходного кода.

Это исследование явно указывает также на то, что не фигурирует в книге Брукса (поскольку он измерял лишь строки отлаженного кода): программы, написанные на более сильных языках, имеют тенденцию содержать меньше ошибок. Этого уже вполне достаточно, и вероятно в таких задачах, как сетевые коммутаторы, это важнее, чем производительность программиста.

Вкусы

В конце концов вы можете довериться своему инстинкту. Каково программировать на данном языке? Думаю, что для создания лучшего языка следует стать сверхчувствительным к тому, насколько хорошо язык позволяет вам думать на нем, и затем выбрать или разработать язык, который покажется вам наиболее подходящим. Если какое-то свойство языка окажется неудобным или ограничивающим - не беспокойтесь, вы об этом узнаете.

Но такая сверхчувствительность обернется тем, что неуклюжие языки станут для вас невыносимыми. Я нахожу программирование на языках, которые не имеют макросов, невыносимо ограничивающим, так же как если бы кто-то привыкший к динамической типизации посчитал бы невыносимо ограничивающим возврат в языки, где следует описывать типы для каждой объявляемой переменной и невозможно объявить список, состоящий из элементов разных типов.

И я не одинок. Я знаю многих Lisp-хакеров, с которыми произошло нечто подобное. Фактически, наиболее точной мерой относительной силы языка программирования могла бы стать доля программистов знающих данный язык, которые возьмуться за всякую работу, в которой следует использовать этот язык, независимо от предметной области.

Ограничения

Наверное многие хакеры знают каково это, когда язык кажется ограничивающим. Вероятно это такое же чувство, как и то, когда вы попадаете в пробку на улице, по которой вы хотите проехать, и вы вынуждены совершить длинный объезд. Вы что-то хотите сказать и язык не позволяет вам этого сделать.

На самом-то деле ограничивающий язык - это недостаточно краткий язык. Проблема не в том, что вы не можете чего-то выразить, а в том, что объезд, который этот язык заставляет вас сделать, слишком длинный. Поставьте такой мысленный эксперимент: вы хотите написать какую-то программу, и язык не позволяет сделать это так, как вы планировали, но вместо этого он заставляет вас сделать это короче. По крайней мере для меня это не было бы слишком ограничивающим. Как если бы полицейский направил бы вас из пробки на более короткую дорогу вместо длинного объезда. Здорово!

Мне кажется, ощущение ограниченности в основном (на 90 процентов?) происходит от того, что вы вынуждены сделать программу длиннее на том языке, на котором пишите, по сравнению с тем языком, на котором вы мыслите. Ограниченность в основном есть недостаточная краткость, так что когда язык кажется ограничивающим, это означает, что он недостаточно краток.

Читабельность

Цитата, с которой я начал, упоминает и о двух других качествах: регулярность и читабельность. Я не очень понимаю что такое регулярность, и какие преимущества дает регулярный и читабельный код по сравнению с просто читабельным кодом. Но мне кажется я знаю что имеется ввиду под читабельностью, и мне также кажется, что это имеет отношение к краткости.

Здесь мы должны быть осторожны с понятиями читабельности отдельной строки кода и читабельности программы в целом. Важно только последнее. Соглашусь, что одна строка на Бейсике скорее всего более читабельна, чем одна строка на Лиспе, но программа написанная на Бейсике будет иметь больше строк, чем та же программа написанная на Лиспе. На прочтение Бейсик-программы будет потрачено больше усилий.

1. общие усилия = усилия на прочтение одной строки * кол-во строк

Я не настолько уверен, что читабельность пропорциональна краткости, но определенно краткость есть коэффициент в читабельности (см. формулу выше). Так что вряд ли имеет смысл говорить, что целью языка является читабельность, но не краткость.

Для пользователя, видящего данный язык впервые, построчная читабельность означает, что этот язык покажется ему безобидным. Таким образом построчная читабельность может стать хорошим маркетинговым решением, хоть это и плохое проектное решение. Оно изоморфно по отношению к методу выплаты по частям: вместо того, чтобы запугивать большим залогом, вы предлагаете покупателю небольшую помесячную оплату. Выплата по частям в итоге убыточна для него, так же как и построчная читабельность - для программиста. Покупатель должен сделать много мелких выплат, как и программист должен прочесть много читабельных в отдельности строк.

Это соотношение существовало еще до появления языков программирования. Если вы читали новеллы и газетные статьи, то ваш первый опыт чтения статьи по математике может быть пугающим: чтение одной страницы занимает полчаса. И все же я уверен, что проблема не в нотации, как может показаться на первый взгляд. Статью по математике трудно читать, потому что сложны сами идеи. Если вы выразите те же идеи в прозе (как это делали математики до того, как додумались до краткой нотации), то читать их было бы не легче, потому что эта одна страница превратилась бы в целую книгу.

В какой степени?

Некоторые не согласились с идеей краткость = сила. Думаю, вместо того, чтобы спорить так ли это, полезнее было бы спросить в какой степени краткость есть сила? Потому что ясно, что краткость - это одно из основных предназначений языков програмирования. А если не так, то каково их предназначение, и насколько важны те остальные их функции?

Я предлагаю это не для того, чтобы сделать дискуссию более цивильной. Я действительно хочу знать ответ. Когда, если это вообще происходит, язык становится достаточно кратким?

Гипотеза, с которой я начал, заключалась в том, что, исключая некоторые патологические случаи, краткость идентична силе. Я имел ввиду то, что они будут идентичны в любом разработанном кем-либо языке, но если кто-то захочет создать язык специально для того, чтобы опровергнуть эту гипотезу, то это вероятно получится. Но я на самом деле не уверен и в этом.

Языки, но не программы

Следует прояснить, что мы говорим о краткости языков, а не отдельных программ. Разумеется, некоторые программы могут быть написаны очень плотно.

Я писал об этом в книге "О Лиспе". Для того, чтобы макрос оправдался, он должен сэкономить во много раз больше места по отношению к собственной длине. Если какой-нибудь громоздкий макрос экономит десять строк кода всякий раз, когда вы его используете, и сам макрос состоит из десяти строк, то вы получите экономию в строках в случае, если используете его более двух раз. Но это по-прежнему плохой ход, поскольку читать макро-определения сложнее, чем обычный код. Возможно вам придется использовать макрос 10 или 20 раз прежде, чем улучшится читабельность.

Уверен, во всяком языке возможны такие компромиссы (хотя подозреваю, что ставки повышаются в сильных языках). Каждый программист когда-нибудь видел код, который крайне укорочен благодаря сомнительным приемам программирования.

Таким образом, бесспорно - по крайней мере для меня - то, что программы могут быть достаточно кратки. Вопрос в том, а могут ли сами языки быть краткими? Могут ли языки принуждать программистов писать кратко (в элементах) ценой читабельности?

Одна из причин, по которой трудно представить себе слишком краткий язык, в том, что если существует чрезмерно компактный способ выразить что-либо, то вероятно будет и более длинный способ. Например, если вам покажется, что использование макросов или функций высокого уровня в языке Lisp - это слишком плотно, то вы сможете написать код изоморфный языку Паскаль. Если вы не хотите выразить в языке Arc факториал в виде вызова функции высокого уровня

1. (rec zero 1 * 1-)

то вы можете также записать рекурсивное определение:

1. (rfn fact (x) (if (zero x) 1 (* x (fact (1- x)))))

Хотя я не могу так сразу привести примеры, но меня интересует вопрос: может ли язык быть слишком кратким? Есть ли языки, которые принуждают писать неразборчивый код? Если у кого-то есть примеры, я был бы рад их видеть.

(Помните: меня интересует программы, которые имеют высокую плотность согласно мере "элементов", описанных выше, но не программы, которые кратки лишь потому, что в них могут быть опущены разделители и все имеет названия длиной в один символ)

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Pooled-Risk Company Management Company

Оригинал Перевод

Июль 2008

В этом году в школе стартапов Девид Хайнемайер Ханссон (David Heinemeier Hansson) выступил с лекцией, в которой высказал мнение о том, что создатели стартапов должны все делать по-старому. Вместо того чтобы надеяться разбогатеть за счет создания дорогостоящей компании и последующей продажи основного капитала при «выходе из дела», учредители должны создавать компании, которые приносят деньги, и жить на доходы.

Звучит хорошо. Давайте подумаем об оптимальном пути реализации этого плана.

Недостаток того, чтобы жить на доходы вашей компании в том, что вы должны продолжать управлять ею. И любой, кто управляет собственным бизнесом, скажет вам, что это требует полного внимания. Вы не можете начать дело и затем устраниться, когда дело идет хорошо, иначе на удивление быстро все станет плохо.

Кажется, что основные экономические стимулы учредителей стартапа -- это свобода и гарантированность. Они хотят иметь достаточно денег, (а) чтобы не беспокоится о том, что окажутся на мели, и (б) они хотят распоряжаться своим временем так, как им хочется. Управление своим делом не дает ни того, ни другого. Безусловно, вы лишены свободы: никто так не нужен, как босс. И, конечно же, нет гарантированности, потому что как только вы перестанете уделять внимание вашей компании, ее доходы уплывут, а вместе с ними и ваши собственные доходы.

Для многих было бы самым лучшим нанять управляющего компании, когда она вырастет до определенных размеров. Предположим, вы смогли найти, действительно, хорошего управляющего. Тогда вы имеете и свободу, и гарантированность. Вы сможете уделять внимание вашему бизнесу в той мере, в какой вам будет угодно, зная, что ваш управляющий будет следить за тем, чтобы все шло гладко. В этом случае доходы будут продолжать расти, а вы будете иметь и гарантированность.

Конечно, найдутся учредители, которым эта идея придется не по нраву: это те, кому так сильно нравится управлять своей компанией, что они не хотели бы заниматься чем-либо еще. Но, похоже, что таких мало. Залог успеха в большинстве видов бизнеса – это фанатичная забота о нуждах потребителей. Каковы шансы, что ваши собственные желания точно совпадут с требованиями этой мощной внешней силы?

Естественно, управление собственной компанией может быть весьма интересным. Viaweb была намного интереснее, чем любая другая работа, какую мне приходилось выполнять прежде. Я на этом заработал намного больше денег, и соотношение дохода к скуке, сопровождающей то, что я делал, составляет порядки величины. Но было ли это самой интересной работой, какую я мог бы себе представить? Нет.

Является ли число учредителей в подобном положении неограниченно приближающимся к большинству или просто большим, неважно; несомненно одно: их много. Для них правильным было бы со временем передать компанию профессиональному управляющему, если они смогут найти достаточно хорошего кандидата.

Ну, пока все, кажется, складывается хорошо. Но что, если ваш управляющий попал под автобус? То, что вам, действительно нужно, так это управляющая компания для управления вашей компанией вместо вас. Тогда вы больше не зависите от одного человека.

Если вы владеете недвижимостью, предназначенной для сдачи в аренду, существуют компании, которые вы можете нанять, чтобы управлять ею вместо вас. Некоторые из них будут делать все: искать арендаторов и устранять течь в водопроводе. Конечно, управление компаниями намного сложнее, чем управление недвижимостью, предназначенной для сдачи в аренду, но давайте предположим, что есть такие управляющие компании, которые могли бы делать это за вас. Они будут взимать с вас огромные деньги, так стоит ли шкурка выделки? Лично я пожертвовал бы большой процент с моих доходов за дополнительное душевное спокойствие.

Я понимаю, все, что я описываю, уже звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, и все же я могу придумать еще какой-нибудь способ, чтобы сделать эту идею еще более привлекательной. Если бы существовали управляющие компании, существовала бы дополнительная услуга, которую они могли бы предложить своим клиентам: клиенты могут позволить им застраховать свои доходы посредством объединения страховых фондов. В конце концов, даже самый профессиональный управляющий не сможет спасти компанию, как порой случается, в случае полного исчезновения ее рынка, точно так же, управляющий недвижимостью не сможет спасти вас от того, что ваше здание может сгореть дотла. Но компания, управляющая достаточно большим числом компаний, могла бы заявить всем своим клиентам: мы объединим доходы всех ваших компаний и выплатим вам ваши пропорциональные доли.

Если бы существовали такие управляющие компании, они предложили бы максимум свободы и гарантированности. Некто управлял бы вашей компанией, и даже в случае ее краха вы были бы защищены.

Давайте подумаем, как можно было бы организовать такую управляющую компанию. Самый простой способ – это создать новый вид акционерного капитала, который представлял бы собой совокупный общий фонд управляемых компаний. В этом случае, подписываясь, вы обмениваете капитал вашей компании на доли из этого общего фонда, которые пропорциональны оценке стоимости вашей компании, с которой согласны обе стороны. После чего вы автоматически получаете свою долю доходов из общего фонда.

Здесь загвоздка в том, что из-за сложности аннулирования подобного обмена, вы не сможете перейти к другим управляющим компаниям. Однако есть способ, чтобы исправить данную ситуацию: предположим, что все управляющие компании собрались вместе и согласились позволять своим клиентам обменивать доли во всех их общих фондах. Тогда вы, в сущности, могли бы одновременно выбрать все управляющие компании для управления вашей вместо вас в любой устраивающей вас пропорции, а позже менять свои решения так часто, как вам хочется.

Если бы существовали такие управляющие компании с объединенными страховыми фондами, для многих людей, следующих по пути, который пропагандируется Девидом, сотрудничество с такой компанией было бы, как кажется, идеальным планом. Хорошая новость: они действительно существуют. То, что я сейчас описал, есть поглощение любой открытой акционерной компанией.

К сожалению, несмотря на то, что открытые акционерные компании-поглотители идентичны управляющим компаниям по своей структуре, они не считают себя таковыми. Пользуясь услугами компании, управляющей недвижимостью, вы можете в любое время, когда пожелаете, придти и сказать «управляйте моей недвижимостью, предназначенной для сдачи в аренду, вместо меня», и они будут. Тогда как поглощающие открытые акционерные компании в данном контексте чрезвычайно переменчивы. Иногда они склонны купить, и переплатят огромную сумму; а порой им это не интересно. Они как компании, управляющие недвижимостью, которыми руководят сумасброды. Или точнее, Господин Рынок Бенджамина Грэма (Benjamin Graham's Mr. Market).

Итак, пока поглощающие открытые акционерные компании лишь иногда ведут себя как управляющие компании с объединенным страховым фондом, вам понадобится несколько лет для того, чтоб сложились благоприятные обстоятельства. Если вы будете ждать долго (скажем, лет пять), вполне возможно, что вы попадете в тот период, когда некая поглощающая открытая акционерная компания загорится желанием вас купить. Но сами вы выбрать момент, когда этому случиться, не можете.

Вы не можете рассчитывать на то, что ваши инвесторы будут тащить вас на протяжении долгого времени, в течение которого вам, возможно, придется выжидать. Ваша компания должна зарабатывать деньги. Мнения расходятся по поводу того, как рано надо сконцентрироваться на этом. Джо Краус говорит, необходимо сразу же постараться взимать соответствующую плату с клиентов. И все же некоторые из наиболее успешных недавно созданных фирм, включая Google, в первое время игнорировали доходы, а все внимание сконцентрировали исключительно на развитии. Ответ, вероятно, зависит от типа компании, которую вы создаете. Я могу представить некоторые, в которых для обеспечения продаж хорошо было бы использовать эвристический подход в отношении дизайна продукта, что для других, напротив, оказалось бы отвлекающим фактором. Критерием, вероятно, является то, насколько это помогает вам понять ваших пользователей.

Вы можете выбирать, какая стратегия в отношении доходов, по вашему мнению, лучше всего подходит для создаваемой вами компании, при условии, что вы имеете прибыль. Если вы имеете прибыль, вы получите, по крайней мере, среднее от рынка приобретений, на котором открытые акционерные компании на самом деле ведут себя как управляющие компании с объединенным страховым фондом.

Девид не делает ошибку, говоря, что вы должны создать компанию, чтобы жить на доходы, приносимые ею. Ошибка, если вы считаете, что это как-то противоречит тому, чтобы создать компанию и продать ее. На самом деле, для большинства людей последнее является просто оптимальным выходом из первого.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Good and Bad Procrastination

Оригинал Перевод

Декабрь 2005

Все самые впечатляющие люди, с которыми я знаком — ужасные прокрастинаторы. Так может, прокрастинация не всегда плоха?

Обычно пишущие о прокрастинации пишут о том, как от неё избавиться — что, строго говоря, невозможно. Существует бесконечное количество вещей, которые нужно сделать, в то время как над чем бы вы ни работали, вы не работаете над всем остальным. Так что вопрос заключается не в том, как устранить прокрастинацию, а в том, как прокрастинировать правильно.

Существует три типа прокрастинации, в зависимости от того, что вы делаете вместо работы: вы можете (А) ничего не делать, (Б) заниматься чем-то менее важным и (В) заниматься чем-то более важным. Последний тип, я убеждён, и есть хорошая, правильная прокрастинация.

Это как «рассеянный профессор», который забывает или побриться, или поесть, или посмотреть под ноги, когда размышляет над чем-нибудь интересным. Его мозг отстранён от повседневного бытия, потому что занят другими вещами.

Именно в этом смысле я назвал прокрастинаторами всех впечатляющих людей, которых знаю. Они прокрастинаторы типа В: избегают работы над мелочами ради работы над чем-то большим.

Что такое «мелочи»? Грубо говоря, работа, у которой нулевые шансы быть упомянутой в некрологе. Конечно, сейчас трудно сказать, чему именно повезёт оказаться вашим лучшим трудом (будет ли это магнум опус об архитектуре шумерских храмов или детективный триллер, опубликованный под псевдонимом), но существует целый класс задач, который мы можем спокойно вычеркнуть из этого списка: бритьё, стирка, уборка, написание благодарственных писем — всё, что может быть названо обязанностью.

Хорошая прокрастинация — это уклонение от обязанностей ради выполнения реальной работы.

Хорошая по смыслу, по крайней мере. Те, кто хочет, чтобы вы выполняли свои обязанности, вряд ли сочтут её хорошей. Но вам, видимо, придётся расстроить их, чтобы действительно что-нибудь сделать. Даже самые мягкие с виду люди становятся удивительно безжалостными ко всему, что касается обязанностей, когда хотят совершить что-то великое.

Некоторые обязанности, такие как отвечать на письма, устраняются сами собой, если не обращать на них внимания (правда, иногда вместе с друзьями). Другие, например, стрижка газона или оплата счетов, становятся только хуже, если их запустить. Кажется, что не следует откладывать в дальний ящик обязанности второго типа. Всё равно рано или поздно ими придётся заняться. Почему бы не сделать этого сейчас?

Причина, по которой даже эти обязанности всё-таки стоит отложить, заключается в том, что действительно важные задачи требуют двух вещей, в которых обязанности не нуждаются: больших непрерывных временных отрезков и правильного настроения. Если вас вдохновляет какой-то проект, лучшим решением может оказаться задвинуть все остальные дела на несколько дней, чтобы как следует над ним поработать. Да, возможно, обязанности займут больше времени, когда до них наконец-то дойдут руки. Но сделав много всего за эти дни, в конечном итоге вы окажетесь значительно более продуктивным.

На самом деле, вполне вероятно, что разница заключается не в объёме задачи, а в её типе. Возможно, некоторые виды работ могут быть выполнены исключительно в порыве вдохновения и во время долгих, непрерывных временных отрезков, а не в послушно распланированные маленькие подходы. Эмпирически кажется, что так оно и есть. Когда я думаю о людях, сделавших что-то великое, они не кажутся мне теми, кто покорно вычёркивает из списка дел один пункт за другим. Они кажутся мне теми, кто увиливает от обязанностей, чтобы поработать над какой-то новой идеей.

Обратное тоже верно — чем больше кого-то принуждают заниматься обязанностями, тем больше это снижает его продуктивность. Это очень дорогой подход не только из-за времени, которое обязанности отнимают сами по себе, но и из-за того, что они разрушают работу над настоящей проблемой. Вам достаточно отвлекать кого-нибудь пару-тройку раз за день, чтобы этот человек в принципе не мог работать над большими задачами.

Я долго пытался понять, почему стартапы наиболее продуктивны в самом начале, когда это просто несколько ребят, собирающихся дома у одного из них. Думаю, основная причина заключается в том, что на данном этапе их никто не отвлекает. В теории, когда у основателей наконец появляется достаточно денег, чтобы кого-нибудь нанять — это хорошо. Но возможно, что на самом деле переработать лучше, чем отвлечься. Как только ты разбавляешь стартаперов типичными офисными работниками — прокрастинаторами типа Б — вся компания начинает работать на их частоте. Они мастера отвлекаться на обязанности, и вскоре ты становишься таким же.

Обязанности столь эффективно справляются с убийством больших проектов, что многие используют их именно с этой целью. Например, человек, решивший написать роман, внезапно обнаруживает, что нужно устроить генеральную уборку. Люди, которым не удается написать роман, не терпят крах со своей затеей, сидя перед чистым листом бумаги несколько дней подряд. Они терпят крах, кормя кота, отправляясь купить что-нибудь для дома, встречаясь с друзьями за чашечкой кофе и проверяя почту. «У меня нет времени на работу», — говорят они. И времени действительно нет; они об этом позаботились.

(Еще одна распространенная вариация — «мне негде работать». Попробуйте посетить места, в которых работали великие люди, и своими глазами убедиться, сколь они неподходящи.)

Я сам использовал обе эти уловки раз за разом. За последние 20 лет я выучил кучу трюков, чтобы заставить себя работать, но даже сейчас не всегда выигрываю. В одни дни я действительно выполняю много настоящей работы, другие же съедаются обязанностями. И я знаю, что обычно это моя вина: я позволяю обязанностям сожрать мой день, чтобы избежать столкновения со сложными задачами.

Это самая опасная форма прокрастинации, — неосознанная прокрастинация типа Б, — потому что она не выглядит прокрастинацией. Ты «сделал много дел». Просто не тех.

И любой совет по борьбе с прокрастинацией, концентрирующийся на вычеркивании задач из списка, является не просто неполным, а неверным в корне, если даже не рассматривает возможности, что сам список дел является прокрастинацией типа Б. Хотя, пожалуй, «возможность» — слишком мягкое слово в данном контексте. Практически всегда он таковым и является. Если ты не работаешь над самыми большими задачами, над которыми только можешь, ты — прокрастинатор типа Б, и не имеет значения, сколько всего ты успеваешь сделать.

В своем знаменитом эссе «Вы и ваше исследование» (которое я рекомендую каждому амбициозному человеку вне зависимости от того, над чем он работает), Ричард Хэмминг предлагает задать себе три вопроса:

1. 1. Какие проблемы являются наиболее значимыми в твоей области деятельности?

1. 2. Ты работаешь над одной из них?

1. 3. Почему нет?

Хэмминг работал в Bell Labs, когда начал задавать эти вопросы коллегам. По большому счету, каждому сотруднику Bell Labs следовало бы работать над важнейшими проблемами в своей области. Считается, что не все могут внести одинаково драматичный вклад в развитие мира; не знаю; но какими бы ни были ваши возможности, определённо существуют проекты, которые вам по зубам. Так что литанию Хэмминга можно сформулировать более общим образом:

1. Какая вещь является самой важной из всего, над чем ты мог бы работать, и почему ты не работаешь над ней?

Большинство людей уклоняется от ответа. Я сам уклоняюсь; я вижу вопрос на странице и стараюсь как можно скорее перейти к следующему предложению. Хэмминга, в своё время действительно задававшего его коллегам, в конце концов стали избегать. Однако взглянуть в глаза этому вопросу обязан каждый амбициозный человек.

Беда в том, что на эту наживку можно поймать слишком большую рыбу. Чтобы сделать что-то грандиозное, недостаточно просто найти хороший проект. После того, как проект найден, нужно еще и заставить себя работать над ним, а это может быть непросто. И чем больше проблема, тем сложнее заставить себя над ней работать.

Конечно, главной причиной, по которой люди считают сложной работу над определённой задачей, является тот факт, что они не получают от этого удовольствия. Мы часто обнаруживаем, особенно когда молоды, что работаем над вещами, которые не слишком нам нравятся — просто потому, что это выглядит впечатляюще, например, или потому, что кто-то другой поручил нам заняться этим. Большинство аспирантов тянет лямку, работая над большими поректами, которые им на самом деле не интересны, что превращает магистратуру в синоним прокрастинации.

Однако даже если вам нравится то, чем вы занимаетесь, намного проще заставить себя работать над маленькими задачами, а не над большими. Почему же? Почему так трудно работать над большими проектами? Первая причина — вы не сможете извлечь из этого никакой выгоды в обозримом будущем. Когда работаешь над чем-то, что можно завершить за день или два, ожидаешь награды в виде приятного ощущения завершённости в ближайшем времени. Когда награда находится неопределимо далеко, её получение кажется менее реалистичным.

Забавно, но другая причина, по которой люди предпочитают не работать над большими проектами, это боязнь потратить время впустую. Что, если ты ничего не добьёшься? Тогда всё затраченное время будет потеряно. (На самом деле, это крайне маловероятно, потому что работа над большими проектами почти всегда куда-нибудь, да приводит.)

Тем не менее, проблема с большими задачами не может заключаться только в том, что ты не получишь моментального вознаграждения, или в том, что можно потерять много времени. Будь это полный список, работа над ними стала бы не хуже поездки к тёще. Нет уж, там точно есть кое-что ещё. Большие проекты ужасают. Столкновение с ними лицом к лицу причиняет почти физическую боль. Они похожи на пылесос, подключённый к твоему воображению — изначальные идеи моментально высасываются, новых нет, а он все сосёт и сосёт.

Ты не можешь взглянуть большой проблеме прямо в глаза. Ты вынужден делать это наискосок. Но что можно — так это постепенно спрямлять угол: нужно посмотреть на задачу достаточно прямо, чтобы ухватить исходящее от неё вдохновение, но недостаточно, чтобы тебя парализовало масштабом. И дальше ты сможешь с каждым разом смотреть всё более и более смело, по аналогии с тем, как корабль переставляет паруса всё ближе и ближе к ветру по ходу движения.

Для работы над большими проектами, похоже, нужен ряд трюков, позволяющих обмануть самого себя. Приходится работать над маленькими вещами, которые вырастают в большие, или работать над постепенно увеличивающимися задачами, или разделять моральную нагрузку с коллегами. Идти на подобного рода ухищрения — не признак слабости. Величайшие из свершений проложили эти пути.

Когда я разговариваю с людьми, заставившими себя работать над чем-то большим, я замечаю, что все они отодвинули обязанности в сторону и все чувствуют себя виноватыми из-за этого. Не думаю, что им стоит винить себя. Никто не способен переделать все дела в мире, так что каждому, кто занимается чем-то действительно важным, неизбежно придётся оставить много маленьких дел невыполненными. Мне кажется неправильным испытывать из-за этого угрызения совести.

На мой взгляд, путь к «решению» проблемы прокрастинации заключается в том, чтобы позволить удовольствию увлечь тебя за собой, а не заставить список дел толкать вперёд. Работай над амбициозными проектами, которые тебе по-настоящему нравятся, подстраивай паруса по ветру — и несделанным останется именно то, что должно.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Programming Bottom-Up

Оригинал

1993

(Это эссе взято из введения к книге "On Lisp").

Это давний принцип стиля программирования, что функциональные элементы программы не должны быть слишком большими. Если какой-то компонент программы вырастает за пределы стадии, на которой он легко понятен, он превращается в массу сложности, которая скрывает ошибки так же легко, как большой город скрывает беглецов. Такое программное обеспечение будет трудно читать, трудно тестировать и трудно отлаживать.

В соответствии с этим принципом, большая программа должна быть разделена на части, и чем больше программа, тем больше она должна быть разделена. Как разделить программу? Традиционный подход называется проектированием сверху вниз: вы говорите: "Цель программы - сделать эти семь вещей, поэтому я делю ее на семь основных подпрограмм. Первая подпрограмма должна делать эти четыре вещи, поэтому она, в свою очередь, будет иметь четыре собственные подпрограммы" и так далее. Этот процесс продолжается до тех пор, пока вся программа не приобретет нужный уровень детализации - каждая часть достаточно велика, чтобы делать что-то существенное, но достаточно мала, чтобы быть понятой как единое целое.

Опытные программисты на Lisp делят свои программы по-другому. Помимо нисходящего проектирования, они следуют принципу, который можно назвать восходящим проектированием - изменение языка в соответствии с проблемой. В Lisp вы не просто пишете свою программу вниз к языку, вы также строите язык вверх к вашей программе. В процессе написания программы вы можете подумать: "Вот бы в Lisp был такой-то и такой-то оператор". И вы идете и пишете его. После этого вы понимаете, что использование нового оператора упростит разработку другой части программы, и так далее. Язык и программа развиваются вместе. Подобно границе между двумя враждующими государствами, граница между языком и программой проводится и перерисовывается, пока в конце концов не упирается в горы и реки - естественные границы вашей проблемы. В итоге ваша программа будет выглядеть так, как будто язык был создан специально для нее. А когда язык и программа хорошо подходят друг другу, в итоге вы получаете понятный, небольшой и эффективный код.

Стоит подчеркнуть, что проектирование снизу вверх не означает просто написание той же программы в другом порядке. Когда вы работаете снизу вверх, в итоге обычно получается совсем другая программа. Вместо единой, монолитной программы вы получите более крупный язык с более абстрактными операторами и написанную на нем программу меньшего размера. Вместо перемычки вы получите арку.

В обычном коде, как только вы абстрагируетесь от частей, которые являются просто бухгалтерскими, то, что остается, становится намного короче; чем выше вы поднимаете язык, тем меньшее расстояние вам придется преодолеть сверху вниз. Это дает несколько преимуществ:

1. 1. Заставляя язык выполнять большую часть работы, проектирование "снизу вверх" дает программы меньшего размера и более гибкие. Более короткую программу не нужно делить на большое количество компонентов, а меньшее количество компонентов означает, что программы легче читать и модифицировать. Меньшее количество компонентов также означает меньшее количество связей между компонентами и, следовательно, меньшую вероятность ошибок. Как промышленные дизайнеры стремятся уменьшить количество движущихся частей в машине, так и опытные программисты на Lisp используют восходящий дизайн для уменьшения размера и сложности своих программ.

1. 2. Проектирование снизу вверх способствует повторному использованию кода. Когда вы пишете две или более программ, многие утилиты, написанные вами для первой программы, пригодятся и в последующих. Когда вы приобретете большой набор утилит, написание новой программы может занять лишь малую часть тех усилий, которые потребовались бы, если бы вам пришлось начинать с сырого Lisp.

1. 3. Проектирование снизу вверх делает программы более легкими для чтения. Пример такого типа абстракции просит читателя понять оператор общего назначения; пример функциональной абстракции просит читателя понять подпрограмму специального назначения. [1]

1. 4. Поскольку это заставляет вас всегда быть начеку в поисках паттернов в вашем коде, работа снизу вверх помогает прояснить ваши представления о дизайне вашей программы. Если два удаленных компонента программы похожи по форме, вы заметите это сходство и, возможно, перепроектируете программу более простым способом.

Проектирование снизу вверх в определенной степени возможно и в других языках, кроме Lisp. Всякий раз, когда вы видите библиотечные функции, проектирование снизу вверх имеет место. Однако Lisp дает вам гораздо более широкие возможности в этой области, и дополнения к языку играют пропорционально большую роль в стиле Lisp - настолько большую, что Lisp - это не просто другой язык, а совершенно другой способ программирования.

Это правда, что такой стиль разработки больше подходит для программ, которые могут быть написаны небольшими группами. Однако в то же время он расширяет границы того, что может быть сделано небольшой группой. В книге "Мифический человеко-месяц" Фредерик Брукс предположил, что производительность группы программистов не растет линейно с увеличением ее размера. По мере увеличения размера группы производительность отдельных программистов падает. Опыт программирования на Lisp подсказывает более веселый способ сформулировать этот закон: по мере уменьшения размера группы производительность отдельных программистов растет. Маленькая группа выигрывает, относительно говоря, просто потому, что она меньше. Когда небольшая группа также использует преимущества техник, которые делает возможным Lisp, она может выиграть полностью.

Новинка: Скачать On Lisp бесплатно.

Примечания

[1] "Но никто не сможет прочитать программу, не понимая всех ваших новых утилит". Чтобы понять, почему такие утверждения обычно ошибочны, см. раздел 4.8.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

This Year We Can End the Death Penalty in California

Оригинал

Ноябрь 2016

Если вы являетесь избирателем Калифорнии, то в этом году в вашем бюллетене будет важное предложение: Предложение 62, которое запрещает смертную казнь.

Когда я был моложе, я думал, что дебаты о смертной казни - это дебаты о том, когда можно лишать человека жизни. Можно ли убить убийцу?

Но здесь вопрос не в этом.

Реальный мир устроен не так, как тот, который мне показывали по телевизору в детстве. Полиция часто арестовывает не того человека. Адвокаты обвиняемых часто некомпетентны. А прокуроры часто руководствуются скорее соображениями публичности, чем правосудия.

В реальном мире около 4% людей, приговоренных к смерти, невиновны. Поэтому речь идет не о том, можно ли убивать убийц. Речь идет о том, можно ли убивать невинных людей.

На этот вопрос вам может ответить ребенок.

В этом году в Калифорнии у вас есть шанс положить этому конец, проголосовав за предложение 62. Но будьте осторожны, потому что есть и другое предложение, предложение 66, цель которого - облегчить казнь людей. Так что "да" - 62, "нет" - 66.

Время пришло.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Defining Property

Оригинал Перевод

Март 2012

Будучи ребенком, я прочел книгу рассказов о знаменитом судье XVIII века Тадасукэ Ооока. Одно из дел, которые он рассматривал, было возбуждено владельцем продуктового магазина. Бедный студент, который мог позволить себе только рис, ел этот рис, наслаждаясь ароматом свежеприготовленной пищи, исходящим из магазина. Владелец хотел, чтобы студент платил за приятный запах. Студент крадёт его аромат!

Я часто вспоминаю эту историю, когда слышу, что Американская ассоциация звукозаписывающих компаний и Американская киноассоциация обвиняют людей в краже музыки и фильмов.

Для нас считать запах за имущество — нелепость. Но я могу представить сценарии, при которых можно было бы взимать плату за запах. Вообразите, что мы живем на лунной базе, где нам приходится покупать литрами воздух. Можно предположить, что поставщики воздуха смогут добавлять запахи за дополнительную плату.

Относить запахи к имуществу нам кажется нелепым, потому что это не сработает. Хотя, это будет работать на лунной базе.

То, что считается собственностью, зависит от того, что мы готовы принять за собственность. И это восприятие не только может измениться — оно уже изменилась. Люди всегда (в случаях определенного значения слов «люди» и «всегда») относились к маленьким вещицам, которые нес человек как к собственности. Однако охотники никогда не относили землю к собственности, как мы это делаем сейчас.[1]

Причина, почему многие люди думают, что собственность можно описать единым неизменным определением, в том, что это определение меняется очень медленно. [2] Но мы живем в самой гуще такого изменения.

Звукозаписывающие и киностудии распространяли свой продукт так же как поставляли бы через трубки воздух на лунную станцию. Но с приход сети Интернет был равнозначен переезду на планету с пригодной атмосферой. Сведения сегодня распространяются как запах. А из-за союза желания выдавать желаемое за действительное и краткосрочной алчности, студии оказались в качестве того самого владельца продуктового магазина, который обвиняет нас в краже запахов.

(Я употребил «краткосрочная алчность», так как основная проблема звукозаписывающих и киностудий в том, что руководящие ими людьми больше заинтересованы в получении сиюминутных бонусов больше, чем капитала. Если бы они руководствовались последним, они бы искали пути получать выгоду с технологического изменения, а не бороться с ним. Однако строительство нового занимает слишком много времени. Их бонусы зависят от доходов текущего года, а самый лучший способ увеличить их — извлечь больше денег из материала, который они уже сделали.)

Тогда что все это значит? Люди не должны взимать плату за контент? На этот вопрос нет однозначного ответа. Люди должны брать деньги за контент тогда, когда эту плату получается взимать.

Но под «получается» я имею в виду больше, чем просто «когда они могут выиграть состязание». Я вкладываю туда ситуацию, когда люди могут взимать плату за контент без принуждения к этому общества. В конце концов, компании, продающие запахи на лунной базе, могут продолжить свою деятельность и на земле, но при условии, что они пролоббируют закон, который обяжет нас и здесь дышать через трубки, несмотря на то, что мы в этом уже не нуждаемся.

Сумасшедшие правовые меры, которые были приняты звукозаписывающими и киностудиями, имеют именно такой привкус. Газеты и журналы тоже закручивают гайки, но их количество хотя бы грациозно уменьшается. Американская ассоциация звукозаписывающих компаний и Американская киноассоциация могут заставить нас дышать через трубки, если они захотят.

В конечном счете, все сводится к здравому смыслу. Когда вы оскорбляете законодательство тем, что пытаетесь использовать массовые судебные процессы против рандомно выбранных людей ради показательного наказания, или же тем, что лоббируете законы, которые могут взорвать интернет, что является доказательством неработающего определения собственности.

Вот здесь полезно иметь действительную демократию и несколько суверенных государств. Если бы в мире было только одно деспотичное правительство, компании бы смогли купить закон, который установил бы нужное им определение собственности. К счастью, все еще есть страны, которые не являются «колониями» США, да и в Америке политики все еще боятся многочисленности активных избирателей. [3]

Людям, управляющим США, может не понравиться ситуация, когда избиратели или другие страны откажутся подчиниться их воле, однако, в наших общих интересах не допустить существования одного способа для атаки, который бы работал на тех, кто пытается изменить закон исходя из собственных побуждений. Частная собственность — невероятно полезная идея, возможно, одна из наших лучших изобретений. Поэтому каждое ее новое определение приносило нам увеличения богатства. Логично предположить, что то же произойдет и с новейшим определением. Будет катастрофа, если мы все должны будем продолжать работать с устаревшей версией только потому, что несколько сильных людей были слишком ленивы, чтобы обновить.

Примечания

[1] Если вы хотите больше узнать об охотниках, я настойчиво рекомендую книги «The Harmless People» и «The Old Way: A Story of the First People» Елизабет Маршал Томас.

[2] Изменение определения собственности в большинстве случаев связано с технологическим прогрессом, а так как прогресс ускоряется, то это отражается на скорости изменения понятия «собственность». Что значит, для общества становится важнее умение правильно реагировать на эти изменения, потому что они будут появляться с возрастающей скоростью.

[3] Насколько я знаю, термин «copyright colony» (Колонии авторского права) был введен Майлсом Петерсоном.

[4] Состояние технологий — не просто функция понятия «собственность». Каждый из них ограничивает другой. Но тогда вы не можете возиться с понятием «собственность», не затрагивая (и, возможно, не причиняя вред) состоянии технологий. История СССР — яркий тому пример.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Post-Medium Publishing

Оригинал

Сентябрь 2009

Издатели всех типов, от новостей до музыки, недовольны тем, что потребители больше не будут платить за контент. По крайней мере, так они это видят.

На самом деле потребители никогда не платили за контент, и издатели тоже не продавали его. Если бы контент был тем, что они продавали, почему цена книг, музыки или фильмов всегда зависела в основном от формата? Почему лучший контент не стоил дороже? [1]

Копия журнала Time стоит 5 долларов за 58 страниц, или 8,6 центов за страницу. "Экономист" стоит 7 долларов за 86 страниц, или 8,1 цента за страницу. Лучшая журналистика на самом деле немного дешевле.

Почти каждая форма издательского дела была организована так, как будто носитель информации - это то, что они продают, а содержание не имеет значения. Книгоиздатели, например, устанавливают цены, исходя из стоимости производства и распространения книг. Они относятся к словам, напечатанным в книге, так же, как производитель текстиля относится к рисункам, напечатанным на его тканях.

С экономической точки зрения, печатные СМИ занимаются разметкой бумаги. Мы все можем представить себе редактора старого образца, который получает сенсацию и говорит: "Это продаст много газет!". Вычеркните последнюю букву "с", и вы описали их бизнес-модель. Причина, по которой они зарабатывают меньше денег, заключается в том, что людям не нужно столько бумаги.

Несколько месяцев назад я встретил друга в кафе. У меня был экземпляр "Нью-Йорк Таймс", который я все еще иногда покупаю по выходным. Когда я уходил, я предложил ему его, как я уже делал бесчисленное количество раз в подобной ситуации. Но в этот раз произошло нечто новое. Я почувствовал то стыдливое чувство, которое возникает, когда предлагаешь кому-то что-то бесполезное. "Вам, э-э, нужна распечатка вчерашних новостей?" спросил я. (Он не захотел.)

Теперь, когда носитель информации испаряется, издателям больше нечего продавать. Некоторые, похоже, думают, что они будут продавать контент - ведь они всегда занимались контентом. Но это не так, и неясно, сможет ли кто-нибудь это сделать.

Продажа

Всегда существовали люди, занимающиеся продажей информации, но исторически это был отдельный бизнес, отличный от издательского. А бизнес по продаже информации потребителям всегда был маргинальным. Когда я был ребенком, были люди, которые продавали информационные бюллетени с советами по акциям, напечатанные на цветной бумаге, что делало их трудновоспроизводимыми для тогдашних копировальных аппаратов. Это другой мир, как в культурном, так и в экономическом плане, нежели тот, в котором сейчас живут издатели.

Люди будут платить за информацию, на которой, по их мнению, они могут заработать. Именно поэтому они платили за информационные бюллетени с советами по акциям, и именно поэтому компании платят сейчас за терминалы Bloomberg и отчеты Economist Intelligence Unit. Но будут ли люди платить за информацию в противном случае? История не слишком обнадеживает.

Если аудитория готова платить больше за лучший контент, то почему никто уже не продает им его? В эпоху физических носителей информации не было причин, по которым нельзя было бы этого делать. Так неужели печатные СМИ и музыкальные лейблы просто упустили эту возможность? Или, скорее, ее не существует?

А как насчет iTunes? Разве это не показывает, что люди будут платить за контент? Ну, не совсем. iTunes - это скорее касса, чем магазин. Apple контролирует стандартный путь к iPod. Они предлагают удобный список песен, и каждый раз, когда вы выбираете одну из них, они снимают с вашей кредитной карты небольшую сумму, чуть ниже порога внимания. По сути, iTunes зарабатывает деньги, облагая людей налогами, а не продавая им товары. Вы можете делать это, только если вы владеете каналом, и даже тогда вы не заработаете на этом много, потому что для того, чтобы пошлина работала, она должна быть необременительной. Как только плата становится болезненной, люди начинают искать способы ее обойти, и это довольно легко сделать с цифровым контентом.

С цифровыми книгами ситуация примерно такая же. Тот, кто контролирует устройство, устанавливает условия. В их интересах, чтобы контент был как можно дешевле, а поскольку они владеют каналом, они могут многое сделать, чтобы снизить цены. Цены упадут еще больше, когда писатели поймут, что им не нужны издатели. Напечатать и распространить книгу - сложная задача для писателя, но большинство может загрузить файл.

Является ли программное обеспечение контрпримером? Люди платят большие деньги за программное обеспечение для настольных компьютеров, а это всего лишь информация. Верно, но я не думаю, что издатели могут многому научиться у программного обеспечения. Компании, производящие программное обеспечение, могут много платить, потому что (а) многие из клиентов - это предприятия, у которых могут возникнуть проблемы, если они используют пиратские версии, и (б) хотя по форме это просто информация, программное обеспечение рассматривается и производителем, и покупателем как вещь, отличная от песни или статьи. Пользователю Photoshop нужен Photoshop так, как никому не нужна конкретная песня или статья.

Вот почему для информации, которая не является программным обеспечением, существует отдельное слово "контент". Программное обеспечение - это другой бизнес. Программное обеспечение и контент сливаются воедино в некоторых самых легких программах, таких как казуальные игры. Но они, как правило, бесплатны. Чтобы зарабатывать деньги так, как это делают компании, выпускающие программное обеспечение, издателям пришлось бы стать компаниями, выпускающими программное обеспечение, а статус издателя не дает им особых преимуществ в этой области. [2]

Наиболее перспективным контртендендом является кабельный канал премиум-класса. Люди все еще платят за них. Но вещание - это не издательство: вы не продаете копию чего-либо. Это одна из причин, по которой кинобизнес не столкнулся с падением своих доходов так, как новостной и музыкальный бизнес. Они только одной ногой в издательском бизнесе.

В той мере, в какой кинобизнес может избежать превращения в издателей, он может избежать проблем издательского бизнеса. Но есть пределы того, насколько хорошо они смогут это сделать. Когда публикация - раздача людям копий - становится наиболее естественным способом распространения вашего контента, вероятно, не стоит придерживаться старых форм распространения только потому, что так вы больше заработаете. Если бесплатные копии вашего контента доступны в Интернете, то вы конкурируете с издательской формой распространения, а это так же плохо, как быть издателем.

По-видимому, некоторые люди в музыкальном бизнесе надеются задним числом перестроить его в сторону от издательского, заставив слушателей платить за подписку. Кажется маловероятным, что это сработает, если они будут просто транслировать те же файлы, которые можно получить в виде mp3.

Далее

Что происходит с издательским делом, если вы не можете продавать контент? У вас есть два варианта: отдавать его и зарабатывать на нем косвенно или искать способы воплотить его в вещах, за которые люди будут платить.

Первый вариант, вероятно, является будущим большинства современных СМИ. Отдавайте музыку и зарабатывайте на концертах и футболках. Публикуйте статьи бесплатно и зарабатывайте на одной из десятков разновидностей рекламы. В настоящее время и издатели, и инвесторы относятся к рекламе свысока, но у нее больше потенциала, чем они думают.

Я не утверждаю, что этот потенциал будет реализован существующими игроками. Оптимальные способы получения прибыли от написанного слова, вероятно, требуют разных слов, написанных разными людьми.

Сложнее сказать, что будет с фильмами. Они могут превратиться в рекламу. Или они могут вернуться к своим корням и превратить поход в кинотеатр в удовольствие. Если они сделают этот опыт достаточно хорошим, зрители могут начать предпочитать его просмотру пиратских фильмов дома. [3] А может быть, кинобизнес иссякнет, и люди, работающие в нем, перейдут на работу к разработчикам игр.

Я не знаю, насколько масштабным будет воплощение информации в физической форме. Возможно, он будет неожиданно большим; люди переоценивают физические вещи. По крайней мере, должен остаться какой-то рынок для печатных книг.

Я могу видеть эволюцию книгоиздания по книгам на моих полках. Очевидно, что в какой-то момент в 1960-х годах крупные издательства начали задаваться вопросом: как дешево мы можем производить книги, прежде чем люди откажутся их покупать? Ответ оказался на шаг короче телефонных справочников. До тех пор, пока это не дискета, потребители воспринимают ее как книгу.

Это работало до тех пор, пока покупка печатных книг была единственным способом их прочесть. Если печатные книги станут необязательными, издателям придется больше работать, чтобы убедить людей покупать их. Какой-то рынок должен быть, но трудно предугадать, насколько большой, потому что его размер будет зависеть не от макротенденций, таких как количество прочитанного людьми, а от изобретательности отдельных издателей. [4]

Некоторые журналы могут процветать, сосредоточившись на журнале как на физическом объекте. Журналы о моде можно сделать более пышными, что трудно будет сравнить с цифровым изданием, по крайней мере, на некоторое время. Но это, вероятно, не вариант для большинства журналов.

Я не знаю точно, каким будет будущее, но я не слишком беспокоюсь об этом. Подобные перемены, как правило, создают столько же хороших вещей, сколько и убивают. Действительно, интересен вопрос не о том, что произойдет с существующими формами, а о том, какие новые формы появятся.

Причина, по которой я пишу о существующих формах, заключается в том, что я не знаю, какие новые формы появятся. Но хотя я не могу предсказать конкретных победителей, я могу предложить рецепт, как их распознать. Когда вы видите что-то, что использует преимущества новых технологий, чтобы дать людям то, что они хотят, чего они не могли получить раньше, вы, вероятно, видите победителя. А если вы видите что-то, что просто реагирует на новые технологии в попытке сохранить существующий источник дохода, то перед вами, скорее всего, неудачник.

Примечания

[1] Я не люблю слово "содержание" и некоторое время пытался избегать его использования, но вынужден признать, что нет другого слова, которое означало бы то, что нужно. "Информация" - слишком общее.

Как ни странно, главная причина, по которой мне не нравится слово "контент", является тезисом этого эссе. Это слово предполагает недифференцированную жижу, но экономически именно так к нему относятся и издатели, и аудитория. Контент - это информация, которая вам не нужна.

[2] Некоторые типы издателей окажутся в невыгодном положении, пытаясь войти в бизнес программного обеспечения. Например, звукозаписывающие лейблы, вероятно, сочли бы более естественным расширяться в казино, чем в программном обеспечении, потому что люди, которые ими управляют, были бы больше похожи на мафиози, чем на "не будь злым".

[3] Я больше не смотрю фильмы в кинотеатрах. Переломным моментом для меня стала реклама, которую показывают первой.

[4] К сожалению, создание физически красивых книг будет лишь нишей в нише. Издатели, скорее всего, прибегнут к таким мерам, как продажа экземпляров с автографами или изданий с фотографией покупателя на обложке.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Python Paradox

Оригинал Перевод

Август 2004

В недавней беседе я сказал то, что расстроило большое количество людей: «Вы можете найти более сообразительных программистов для работы над проектом на Python’е, чем для работы над Java проектом».

Я не имел в виду, что программисты на Java тупые. Я имел в виду, что программисты на Python’е сообразительнее. Ведь это огромная работа выучить новый язык программирования. Люди учат Python не потому, что он даст им возможность получить работу. Эти люди учат новый язык, потому что они искренне любят программировать и не удовлетворены теми языками, которые уже знают.

Это делает их как раз теми, кого компании по разработке ПО следует хотеть нанять. Именно поэтому, из-за отсутствия лучшего названия, я назову это «парадоксом Python’а»: если компания хочет написать своё ПО на относительно эзотерическом языке, то она наймет лучших программистов, потому что она привлечёт только тех, кто позаботился выучить его. Для программистов парадокс можно перефразировать так: язык, который нужно выучить, чтобы получить хорошую работу, это тот язык, который люди учат не только чтобы получить работу.

Не много компаний достаточно мудры, чтобы осознать это. Но и здесь происходить выбор: это как раз те компании, в которых программисты захотят работать. Например, Google. Когда они нанимают java программистов, они также хотят увидеть опыт программирования на Python.

Мой друг, который знает большинство распространенных языков, использует Python для большинства своих проектов. Он говорит, что основная причина, это то как выглядит исходный код. Это может показаться несерьезной причиной выбора языка. Но это намного вачнее, чем кажется: когда ты пишешь программу, ты тратишь больше времени на чтение, чем на написание кода. Ты добавляешь куски исходного кода также, как скульптор добавляет куски глины. Язык, который делает исходный код уродливым, сводит с ума придирчивого программиста, как глина с комьями скульптора.

При упоминании уродливого кода, люди конечно подумают о Perl. Но внешнее уродство Perl не из этого разряда. Настоящее уродство не грубо выглядящий синтаксис, а неизбежность построения программ на не правильных концепциях. Perl может выглядеть как нелепый персонаж мультфильма, но в некоторых случаях он концептуально превосходит Python.

До сих пор, не смотря ни на что, оба языка являются «движущимися мишенями». Тем не менее их объединяет с Ruby(и Icon, и J, и Lisp, и Smalltalk) тот факт, что они создавались и использовались людьми, которые действительно интересуются программированием. И тот велик, кто делает это хорошо.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Ramen Profitable

Оригинал Перевод

Июль 2009

Выражение «ramen profitable» («компания, прибыли которой хватает только на доширак») приобрело широкую популярность у нас, и я хотел бы пояснить, что именно оно означает.

Доширак-прибыльной называют компанию-стартап, чей доход позволяет покрыть расходы на проживание ее учредителей. Традиционно стартапы стремились к иной форме прибыльности. Обычная прибыльность возникает, когда начинают окупаться большие затраты, тогда как доширак-прибыльность экономит ваше время. [1]

Раньше стартап становился прибыльным только после вложения довольно крупной суммы денег. Так, компания, производящая компьютерное оборудование, могла затратить 50 млн. долл. США в течение 5 лет и не принести доход. Но со временем прибыль компании составляла 50 млн. долл. США в год. Такая прибыльность означала, что стартап успешен.

С доширак-прибыльностью ситуация иная: прибыльным считается стартап, который начинает приносить доход уже через два месяца. И хотя прибыль составляет лишь 3000 долл. США в месяц, ее оказывается достаточно, так как единственными работниками являются пара 25-летних учредителей, которым много на жизнь и не нужно. Тем не менее, прибыль 3000 долл. США в месяц не означает успех компании. Но у такой компании есть общее с прибыльной в традиционном понимании этого слова: не нужно искать деньги, чтобы выжить.

Идея доширак-прибыльности мало кому известна, потому что она стала осуществимой лишь недавно. И она остается невозможной для многих стартапов, например биотехнических, но вполне подходит для малобюджетных компаний, выпускающих программное обеспечение. Ведь для многих из них единственными издержками производства являются расходы их учредителей.

Важной особенностью этого типа прибыльности является независимость от инвесторов. В обычной ситуации стартап, не приносящий выгоду, вынужден либо привлекать больше инвестиций, либо закрываться. Но если он работает по принципу доширак-прибыльности, то лишен этого мучительного выбора. Инвестиции привлекать можно, но это необязательно.

***

У отсутствия потребности в деньгах очевидное преимущество – в том, что можно работать на более выгодных условиях. Зная, что стартапу нужны деньги, инвесторы могут пользоваться положением. Некоторые могут намеренно медлить со сделкой, понимая, что раз учредитель на мели, то станет более уступчивым.

Также существует три менее очевидных преимущества доширак-прибыльности. Одно из них — стартап становится более интересен инвесторам. Если он получает доход, каким бы мелким он ни был, это значит, что (а) удалось найти хоть какого-то инвестора, (б) учредители серьезно намерены создать то, что востребовано, и (в) они достаточно дисциплинированы, чтобы удерживать расходы на низком уровне.

Это обнадеживает инвесторов, так как три их основных сомнения теперь развеяны. Обычно они спонсируют компании с толковыми учредителями и большим рынком сбыта, но, тем не менее, терпят неудачу. Такие компании становятся банкротами, как правило, из-за того, что (а) нет покупателей для их продукции, например потому, что продукт было слишком сложно продать или рынок был не готов, (б) учредители не уделяли внимание потребностям потребителей, занимаясь решением не тех задач, или (в) компания растратила средства до получения прибыли. Если стартап достигает доширак-прибыльности, то уже смог избежать этих ошибок.

Еще одним преимуществом доширак-прибыльности является моральное состояние сотрудников. Основывая компанию, учредитель представляет скорее ее теоретически. Хотя юридически это компания, нет ощущения, что ее можно так назвать. Лишь когда начнут выплачиваться существенные суммы денег, компания сможет считаться настоящей. И собственные расходы учредителей будут свидетельствовать об этом, так как с этого момента положение вещей изменится. Больше не нужно будет думать только о выживании.

На данном этапе для стартапа крайне важен подъем духа, так как тяжела именно моральная сторона управления компанией. Стартапов по-прежнему не так много. Что же останавливает людей? Финансовые риски? Многие люди в возрасте 25 лет все равно не имеют сбережений. Длинный рабочий день? Многие перерабатывают и на обычных должностях. Удерживает людей от основания стартапа страх ответственности. И этот страх вовсе не безрассудный: его действительно сложно побороть. Избавляясь от этой тяжести, учредители повышают шансы компании на выживание.

Шансы на успех стартапа, достигающего доширак-прибыльности, очень высоки. Это довольно интересно, если принять во внимание следующее бимодальное распределение результатов в стартапах: либо банкротство, либо процветание.

Четвертое преимущество доширак-прибыльности наименее очевидное, но, вероятно, наиболее важное. Не нужно прерывать работу в компании на поиск денег.

Привлечение инвестиций очень отвлекает. Учредителю повезло, если его производительность составляет треть от прежней. И так может продолжаться месяц за месяцем.

До этого года я точно не понимал (или, скорее, не помнил), почему поиск денег так отвлекает. Я заметил, что стартапы, которые мы финансировали, тормозили в своем развитии, когда начинали искать инвестиции. Но я не понимал почему именно, пока это не случилось с YC. Для нас это не составило большого труда – первые же инвесторы ответили мне согласием. Но затем несколько месяцев ушло проработку деталей, и за это время я практически не успел сделать какую-либо настоящую работу. Почему? Потому что я постоянно думал о деньгах.

В каждый период времени для стартапа наиболее актуальна какая-то одна проблема. Это то, о чем вы думаете перед сном ночью и в душе утром. И если вы начинаете искать деньги, это становится той проблемой, о которой вы думаете. Вы принимаете душ лишь один раз утром, и если в это время вы думаете об инвесторах, значит вы не думаете о продукте.

Тогда как при возможности выбора момента для поиска инвестиций, учредитель скорее займется этим, освободившись от других задач. И, вероятно, ему удастся ускорить процесс завершения переговоров и даже освободиться от постоянных мыслей о нем, – так как ему не будет принципиально важно, когда они завершатся.

***

Определение «доширак-прибыльная компания» можно понимать буквально. Такой прибыли, как правило, не хватает, чтобы самостоятельно «протолкнуть» стартап, то есть обойтись без помощи инвесторов. Как показывает опыт, такое случается крайне редко. Немногим стартапам удалось преуспеть без вложений инвесторов. Возможно, когда стартапы подешевеют, то случаи успеха без инвесторов будут происходить чаще. С другой стороны, деньги требуют инвестирования. И если стартапы нуждаются в них меньше, то они охотнее возьмут их на более выгодных для себя условиях. Именно это приведет к равновесию. [2]

Также доширак-прибыльный стартап не следует идее Джо Крауса о том, что проводя бета-тестирование продукта, следует тестировать и бизнес-модель. Он уверен, что люди должны платить вам с самого начала. Я считаю, что это накладывает слишком большие ограничения. Facebook достиг успеха и без этого. Они не стремились заработать сразу. Такое желание могло бы быть для компании губительным. Тем не менее, идея Джо может пригодиться многим стартапам. Когда я вижу, что учредитель в растерянности, я иногда советую ему сделать что-то, за что покупатель смог бы заплатить. Я рассчитываю, что такое условие подтолкнет их к действию.

Разница между идеей Джо и доширак-прибыльностью в том, что компания, считающаяся доширак-прибыльной, не обязана сразу зарабатывать деньги тем же способом, каким будет зарабатывать их в итоге. Она просто должна зарабатывать. Самый известный из таких стартапов – Google, который первые деньги заработал на продаже таким сайтам как Yahoo лицензий на свои поисковые технологии.

Есть ли недостатки у доширак-прибыльности? Вероятно самая большая опасность в том, что вы можете стать консалтинговой фирмой. Стартапы должны быть производственными компаниями, то есть создавать единый продукт для всеобщего пользования. Отличительная черта стартапов в том, что они очень быстро растут, а консалтинговой компании, в отличие от производственной, не под силу масштабный рост. [3] С другой стороны, для консалтинговой фирмы не составит труда зарабатывать 3000 долл. США в месяц. В сущности, это низкая ставка для программирования по контракту. Таким образом, у учредителей может появиться желание перейти в консалтинг и убеждать себя в том, что у них доширак-прибыльный стартап, когда, по сути, он вообще не является стартапом.

Возможно, в первое время учредителям придется заниматься консалтингом. Поначалу всем стартапам приходится делать довольно странные вещи. Но помните, что доширак-прибыльность — это не ваша цель. Цель стартапа — вырасти как можно больше, а доширак-прибыльность — это хитрость, позволяющая не погибнуть на пути к этой цели.

Примечания

[1] «Доширак» из выражения «доширак-прибыльный» означает доступную и дешевую лапшу быстрого приготовления.

Пожалуйста, не рассматривайте это выражение буквально. Питаться лапшой доширак каждый день вредно для здоровья. Куда более полезны рис и фасоль. Советую начать с вложения денег в рисоварку.

Рис с фасолью (2 порции)

1. масло оливковое или сливочное

1. лук репчатый

1. овощи свежие по вкусу

1. 3 зубца чеснока

1. 330 г фасоли консервированной белой, черной или обыкновенной

1. 1 кубик бульона Knorr говяжьего или овощного

1. перец свежемолотый

1. тмин молотый

1. рис, предпочтительно коричневый

Положите рис в рисоварку. Добавьте воды как указано на упаковке (или 2 стакана воды на стакан риса). Включите рисоварку и забудьте о ней.

Порежьте лук и другие овощи и пожарьте на масле на слабом огне, пока лук не станет золотистым. Добавьте порезанный чеснок, перец, тмин, еще немного масла и помешайте. Продолжайте жарить на слабом огне еще 2-3 минуты, затем добавьте фасоль (не сливайте сок) и помешайте. Добавьте бульонный кубик, накройте крышкой и готовьте на слабом огне еще не менее 10 минут. Периодически помешивайте, чтобы ингредиенты не склеились.

Экономьте, покупая фасоль в огромных банках по сниженным ценам. Специи тоже стоят дешевле, если покупать их пачками. А в индийской лавке можно купить мешок тмина по цене баночки из супермаркета.

[2] Если влияние перейдет от инвесторов к учредителям, возможен рост венчурных предприятий. Я думаю, инвесторы допускают большую ошибку, так грубо обращаясь с учредителями. Если бы их заставили прекратить это, все венчурные предприятия смогли бы работать лучше, и мы бы стали свидетелями роста торговли, который обычно возникает при отмене ограничительных законов.

Инвесторы – самая сильная головная боль для учредителей. Если бы они не приносили столько проблем, быть учредителем было бы намного приятнее. А если бы было приятно быть учредителем, многие бы ими становились.

[3] Существует возможность роста стартапа из маленькой консалтинговой фирмы в нечто более крупное. Но в этом случае он станет именно производственной компанией.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

See Randomness

Оригинал

Апрель 2006, обновлено в августе 2009

Платон цитирует Сократа, сказавшего: "Неисследованная жизнь не стоит того, чтобы жить". Отчасти он имел в виду, что надлежащая роль человека - думать, так же как надлежащая роль муравьеда - совать нос в муравейник.

Большая часть античной философии имела качество - и я не имею в виду это в оскорбительном смысле - тех разговоров, которые первокурсники ведут поздно вечером в общих комнатах:

1. В чем наше предназначение? Ну, мы, люди, так же заметно отличаемся от других животных, как муравьед. В нашем случае отличительной чертой является способность рассуждать. Поэтому очевидно, что именно это мы и должны делать, а человек, который этого не делает, плохо справляется с ролью человека - он ничем не лучше животного.

Сейчас мы дали бы другой ответ. По крайней мере, кто-то в возрасте Сократа ответил бы по-другому. Мы бы спросили, почему мы вообще полагаем, что у нас есть "цель" в жизни. Мы можем быть лучше приспособлены для одних вещей, чем для других; мы можем быть счастливее, занимаясь тем, для чего мы приспособлены; но зачем предполагать цель?

История идей - это история постепенного отказа от предположения, что все дело в нас. Нет, оказывается, Земля не является центром Вселенной - даже не центром Солнечной системы. Нет, оказывается, люди не созданы Богом по своему образу и подобию; они всего лишь один вид среди многих других, произошедших не только от обезьян, но и от микроорганизмов. Даже понятие "я" при ближайшем рассмотрении оказывается размытым по краям.

От идеи, что мы являемся центром всего сущего, трудно отказаться. Настолько трудно, что, вероятно, есть возможность отбросить еще больше. Ричард Докинз сделал еще один шаг в этом направлении лишь в последние несколько десятилетий, выдвинув идею эгоистичного гена. Нет, оказывается, мы даже не главные герои: мы просто последняя модель автомобиля, на котором наши гены отправились в путешествие. А рождение детей - это то, что наши гены направляются к спасательным шлюпкам. Чтение этой книги вывело мой мозг из прежнего образа мышления, как, должно быть, вывело из него Дарвина, когда он только появился на свет.

(Сейчас мало кто может испытать то, что испытывали современники Дарвина, когда "Происхождение видов" было впервые опубликовано, потому что сейчас все воспитаны либо принимать эволюцию как должное, либо считать ее ересью. Никто не сталкивается с идеей естественного отбора впервые, будучи взрослым).

Так что если вы хотите обнаружить то, что до сих пор оставалось незамеченным, одно из действительно хороших мест для поиска - это наша слепая зона: наша естественная, наивная вера в то, что все дело в нас. И ожидайте яростного сопротивления, если вы это сделаете.

И наоборот, если вам придется выбирать между двумя теориями, отдайте предпочтение той, которая не сосредоточена на вас.

Этот принцип применим не только к большим идеям. Он работает и в повседневной жизни. Например, предположим, вы храните кусок торта в холодильнике, и однажды, придя домой, обнаруживаете, что ваш сосед съел его. Возможны две теории:

1. а) Ваш сосед сделал это специально, чтобы расстроить вас. Он знал, что вы берегли этот кусок торта.

1. б) Ваш сосед был голоден.

Я выбираю б. Никто не знает, кто сказал: "Никогда не приписывайте злому умыслу то, что вполне можно объяснить глупостью", но это сильная идея. Ее более общая версия - это наш ответ грекам:

1. Не видьте цели там, где ее нет.

Или, что еще лучше, позитивная версия:

1. Видьте случайность.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Refragmentation

Оригинал Перевод

Январь 2016

У старости есть одно преимущество, и заключается оно в том, что все изменения, происходящие в вашей жизни, становятся заметны. Одним из таких значительных изменений, что мне довелось наблюдать, является фрагментация. Направления политической деятельности Соединенных Штатов гораздо противоречивее, чем раньше. На самом деле, общего между ними меньше, чем когда-либо. Творческие люди толпами устремляются в определенные города в поисках счастья, и покидают родные места. А возрастающее экономическое неравенство влечет за собой увеличения разрыва между богатыми и бедными. И вот вам моя гипотеза: все эти тенденции являются по сути проявлением одного и того же. Более того, проблема не в том, что существует сила, разделяющая нас, а в том, что существуют некие силы, притягивающие нас друг к другу, и такое притяжение для нас губительно.

Хуже того, для тех, кто переживает по поводу данных изменений, силы, которые толкали нас друг к другу, считались аномальными, однажды случившейся чередой обстоятельств, которые, скорее всего, не удастся повторить. Да и нам самим не хотелось бы их повторять.

Этими двумя силами были война (в основном вторая мировая) и рост крупных корпораций.

Последствия второй мировой войны носили как экономический, так и социальный характер. С точки зрения экономики снизилась разница в доходах. Как и все современные вооруженные силы, американские военные структуры, в экономическом плане, играли роль социалиста: от каждого по возможностям, каждому по потребностям. В той или иной степени. Высокопоставленные военные деятели получают больше (как и всегда для членов социалистического общества, занимающих высокие посты), но то, что им причиталось, было четко регламентировано. Эффект выравнивания не ограничивался участниками военных действий, потому что экономика США тоже состояла «на службе». В период с 1942 по 1945 год размеры всех окладов определялись Национальным советом по труду в военной промышленности. Как и в случае с военными, было принято решение сделать оклад равным для всех. И эта атмосфера национальной стандартизации окладов настолько пропитала собой общество, что ее воздействие все еще можно ощутить спустя годы после окончания войны. [1]

Никто даже и не предполагал, что у предпринимателей получится зарабатывать. Франклин Рузвельт отметил: «политика предотвратит появление «миллионеров, наживающихся на войне». Для воплощения данного плана, любое превышение прибыли компании над довоенным уровнем облагалось налогом в 85%. А когда то, что оставалось после выплаты налогов на прибыль компании, доходило до отдельных людей, то снова облагалось налогом по ставке 93%. [2]

В социальном плане война должна была снизить колебания зарплат. Более 16 млн. людей из разных мест и различных условий собрали вместе, чтобы они вели в буквальном смысле унифицированный образ жизни. Норма обслуживания для мужчин, рожденных в начале 20-х годов, приблизилась к 80%. А работа во благо общей цели, часто в стрессовых ситуациях, еще больше сплотила их.

Хоть для США вторая мировая, строго говоря, и длилась менее четырех лет, ее последствия обладали более длительным эффектом. Войны позволяют центральному правительству усилить свое влияние, а вторая мировая довела это до крайности. В США, как и во всех других странах-союзниках, федеральное правительство с трудом отказывалось от приобретенных им новых рычагов влияния. Конечно, в некотором отношении война закончилась не в 1945; понятие «враг» только что переключилось на Советский Союз. По налоговым ставкам, федеральной власти, оборонным затратам, призывной кампании, а также уровню национализма, даже десятилетия спустя после окончания войны ситуация больше напоминала военный, нежели довоенный, период. [3] Также продолжал действовать и социальный эффект. Ребенок, которого вытащили прямо из стада мулов в Западной Вирджинии и засунули в армию, уже не мог просто вернуться на ферму. Его поджидало кое-что еще, что-то, сильно напоминающее армию.

Если крупным политическим событием XX века была война, то крупным экономическим событием стало появление компаний нового типа, что также привело к возникновению как социального, так и экономического единства. [4]

XX век был веком крупных, национальных корпораций: General Electric, General Foods, General Motors. События в сфере финансов, коммуникаций, транспорта и производства дали толчок к появлению нового типа компаний, чьей целью было, прежде всего, увеличение масштабов производства. Первую версию такого мира можно было сравнить с Lego Duplo, т.к. он состоял из очень крупных, массивных блоков, где существует всего несколько крупных фирм, у каждой из которых приличная доля в рынке сбыта. [5]

На рубеже XIX и XX веков получил свое развитие процесс консолидации, основанный, в основном, Джоном Морганом (J. P. Morgan). Тысячи компаний, возглавляемых своими основателями, были объединены в пару сотен гигантских структур под управлением профессиональных менеджеров. Тогда всем заправляла экстенсивная экономика. В то время людям казалось, что это было конечной стадией развития событий. В 1880 Джон Рокфеллер объявил, что день объединения настал. Индивидуализм ушел, и не вернется никогда. Он ошибался, но в течение последующей сотни лет никто не ставил под сомнение его слова.

Консолидация началась в конце XIX века и продолжалась большую часть ХХ века. К концу второй мировой, как писал Майкл Линд (Michael Lind), «главные экономические секторы либо выступали как картели с правительственной поддержкой, либо контролировались несколькими корпорациями-олигополистами».

Для потребителей такой новый мир везде предвещал одинаковый выбор, но только из ограниченного числа товаров. В период моего взросления существовало всего 2 или 3 набора товаров, и, поскольку все они были нацелены на рынок среднего уровня, между ними было мало различий.

Хорошо иллюстрирует данную ситуацию то, что творилось на телевидении, где было только 3 варианта: NBC, CBS, и ABC. Ну и еще общественные каналы для интеллектуалов и заядлых коммунистов. Программы, предлагаемые этими тремя каналами, было сложно отличить друг от друга. На самом деле, давление шло с трех сторон. Если бы одна передача попыталась показать что-то незаурядное, местные филиалы традиционного рынка вынудили бы ее создателей прекратить это дело. Плюс ко всему, в связи с тем, что телевидение было удовольствием не из дешевых, семьи смотрели одни и те же передачи в полном составе, поэтому они (передачи) должны подходить всем.

Но информация не только подавалась всем в одинаковом виде, но и в одно время. Сейчас это сложно представить, но каждую ночь десятки миллионов семей садились перед телевизором, и смотрели то же самое шоу, в то же самое время, что и их соседи. То, что сейчас происходит во время финальных матчей Суперкубка (Super Bowl), тогда происходило каждый вечер. Мы в буквальном смысле были синхронизированы. [6]

В какой-то степени культура телевидения 50-х годов была неплохой. Представленный ею взгляд на мир был словно взят из детских книг, и, вероятно, как надеялись родители, эффект был схож с тем, что наблюдалось при чтении детских книг, побуждая людей вести себя примерно. Но, как и в случае с детскими книгами, телевидение было столь же обманчиво. А для взрослых даже опасно обманчиво. В своей автобиографии Роберт Макнил (Robert MacNeil) рассказывает о жутких картинах происходящего во Вьетнаме, и пришел к выводу, что такое показывать семьям во время обеда нельзя.

Я знаю, насколько пропитывающей была общепринятая культура, потому что я пытался отстраниться от нее, и было практически невозможно найти альтернативу. Когда мне было 13, я осознал, больше исходя из собственных рассуждений, чем из каких-либо внешних источников, что все те идеи, которыми нас кормят по ТВ, попросту чушь собачья, и я перестал смотреть телевизор. [7] Но дело было не только в нем. Казалось, что все вокруг меня было сущей ересью. Все политики говорят одно и то же, бренды создают практически идентичную продукцию, налепляя разные этикетки, чтобы выделиться, дома с деревянным балочным каркасом, являющие собой примеры псевдоколониального архитектурного стиля, автомобили с метрами бесплатных металлических полос на каждой стороне, которые начинали отваливаться спустя 2 года, «красные спелые» яблоки, которые хоть и были красными, но только назывались яблоками. Оглядываясь в прошлое, все это и было чепухой. [8]

Но когда я продолжил поиски альтернатив, чтобы заполнить пустоту, мне практически ничего не удалось найти. Тогда не было сети Интернет. Единственным местом поиска была сеть книжных магазинов в местном торговом центре. [9] Там я нашел выпуск журнала The Atlantic. Жаль, что я не могу сказать, что это стало окном в новый мир, а напротив, оказалось делом скучным и малопонятным. Словно ребенок, впервые попробовавший виски и делающий вид, будто ему понравилось, я трепетно хранил этот журнал, словно книгу. Уверен, он до сих пор где-то у меня лежит. Но, хотя и было очевидно, что где-то существует мир без спелых красных плодов, мне так и не удалось познакомиться с ним до поступления в колледж.

Крупные фирмы не только сделали из нас идентичных потребителей, они превратили нас и в одинаковых работников. Внутри компаний находятся мощные силы, вынуждающие людей действовать в соответствии с единой моделью поведения. Особенно IBM была этим известна, но она впадала в крайности всего чуть-чуть по сравнению с другими крупными «игроками» на рынке. А модели поведения в разных корпорациях не особо отличались, подразумевая, что от каждого в этом мире ждут, что он будет более или менее похож на других. И не только от тех, что связаны с корпоративной сферой, но также и от всех, кто стремится в нее попасть, что, в середине ХХ века, включало в основном людей, уже покинувших ее территорию. Большую часть ХХ века люди рабочего класса упорно старались походить на средний класс. Это видно на старых фотографиях. Мало кто в 1950 году старался выглядеть рисково.

Возникновение корпораций национальных масштабов не только оказывают на нас давление в культурном плане, но и в экономическом, причем с обеих сторон.

Наряду с гигантскими национальными компаниями, нам достались крупные национальные профсоюзы. А в середине ХХ века корпорации заключали сделки с теми профсоюзами, в которых они выплачивали заработные платы выше рыночных показателей. Частично из-за того, что союзы являлись монополистами. [10] И частично из-за того, что, являясь частью системы олигополии, корпорации знали, что можно спокойно перенести затраты на своих покупателей, т.к. их соперникам пришлось бы сделать то же самое. А также, отчасти из-за того, что в 50-е годы большинство крупных фирм все еще были сконцентрированы на поиске новых способов выжать максимум из экстенсивной экономики. Прямо как в ситуации, когда стартапы исправно доплачивают AWS сверх стоимости поддержки своих серверов, что позволяет им сфокусироваться на своем развитии. Многие крупные государственные корпорации предпочли бы побольше доплачивать за труд. [11]

Наряду с поднятием уровня доходов с нижней границы из-за переплат профсоюзам, крупные фирмы ХХ века также снижали доходы в вышестоящих кругах, недоплачивая своим топ-менеджерам. В 1967 году экономист Гелбрейт (J. K. Galbraith) писал, что «Всего было несколько компаний, в которых предложили бы поддерживать зарплаты руководителей на максимальном уровне». [12]

В некотором роде это была иллюзия. Большая часть фактических выплат руководству никогда не отражалась в налоговых декларациях о доходах, т.к. она была представлена в виде льгот. Чем выше ставка подоходного налога, тем больше вынуждены были платить вышестоящим сотрудникам по ранее указанной статье расходов. (В Великобритании, где налоги были еще выше, чем в США, фирмы даже оплачивали обучение детей работников в частных школах.) Самым ценным, что предоставляли своим подчиненным крупные фирмы середины ХХ века, была гарантия занятости, что также не отражалось ни в налоговых декларациях, ни в статистике по доходам. Таким образом, сама суть найма в этих организациях привела к ошибочно заниженным показателям экономического неравенства. Но, даже учитывая все вышесказанное, труд своих лучших работников крупные фирмы оплачивали ниже рыночного уровня. Рынка, как такового, тогда не было и подразумевалось, что вы будете десятилетиями, если не всю жизнь, работать на одну и ту же компанию. [13]

Работа была настолько неликвидна, что шансы получить конкурентную зарплату были малы. И эта же самая неликвидность подавляла желание ее искать. Если фирма обещала предоставить вам работу, пока вы не достигнете пенсионного возраста, и осуществлять пенсионные выплаты после этого срока, у вас пропал бы стимул извлекать из нее такую же выгоду в этом году, какую могли бы. Вам нужно было бы заботиться о компании, чтобы она могла позаботиться о вас. Особенно когда вы десятилетиями работали с одними и теми же людьми. Если бы вы попытались выжать из фирмы побольше денег, то вы оказались бы в ситуации, когда вы вымогаете деньги из фирмы, которая заботится о них. Более того, если бы вы не поставили фирму на первое место, про повышение можно было бы забыть. А если у вас не получилось бы сменить карьеру, то текущая работа была бы единственной возможностью подняться. [14]

Тем, кто несколько лет провел в вооруженных силах в самый расцвет формирования своей личности, такая ситуация не показалась бы странной, как сейчас нам. С точки зрения руководителей крупной фирмы, они офицеры старшего командного состава. Им платят гораздо больше, чем рядовым. Они обзавелись счетом обеденных расходов в лучших ресторанах и летают по миру на самолетах Gulfstream за счет компании. Вероятно, им даже в голову не пришло спросить, а оплачивается ли их труд по рыночным расценкам.

Основным способом достижения рыночного уровня оплаты труда является работа на себя, открытие своей собственной фирмы. Это очевидно для любого человека с амбициями. Но людям в середине ХХ века была чужда такая идея. И не потому, что открытие своей фирмы казалось чересчур амбициозным делом, а потому, что это не казалось достаточно амбициозным. Даже в 70-х годах, когда я вырос, претенциозный план включал в себя получение образования в престижных университетах, и последующую работу в другом престижном учреждении с прохождением всех ступеней иерархии. Ваш престиж заключался в престиже университета, в котором вы учились. Конечно, люди открывали свой бизнес, но образованные люди делали это редко, т.к. тогда практически никто не имел представления о том, как начать то, что мы сегодня называем стартапом: бизнес, начинающийся с малого, и вырастающий до больших объемов. В середине ХХ века это было намного сложнее провернуть. Открытие своего дела означало начать маленький бизнес, который так и не наберет обороты. Что, в ту эпоху крупных фирм, зачастую означало суетливые метания в попытке не быть растоптанным слонами. Престижнее было входить в число руководящего класса, управляющего этими слонами.

К 1970 году, все продолжали удивляться, откуда вообще взялись эти крупные престижные фирмы. Казалось, что они существовали всегда, как химические элементы. И действительно, между честолюбивыми детьми ХХ века и основателями крупных компаний существовала разница. Многие крупные фирмы были своего рода «самоделками», у которых не было определенных основателей. А когда таковые появлялись, то они отличались от нас. Почти ни у кого из них не было образования в том смысле, что они не учились в колледжах. Таких людей Шекспир называл грубыми ремесленниками. Колледж учил быть членом общества специалистов. И никто не думал, что выпускники начнут выполнять какую-то грязную черную работу как Эндрю Карнеги или Генри Форд. [15]

А в ХХ веке количество выпускников колледжей становилось все больше и больше. Их число возросло с примерно 2% от населения 1900 года до почти 25% в 2000. В 50-х годах в ходе слияния двух наших мощных лагерей стал закон GI Bill, в соответствии с которым 2.2 млн человек, служивших во время второй мировой войны, отправили учиться в колледж. Мало кто воспринимал это в таком ключе, но в результате попыток придать колледжу каноничный образ возникает мир, в котором было вполне приемлемо работать на Генри Форда, но не быть как он. [16]

Я хорошо это помню, т.к. как раз тогда, когда все это стало завершаться, я достиг совершеннолетия. Во времена моего детства эти идеи еще преобладали в умах людей. Но уже не так заметно, как раньше. На примере старых ТВ шоу и ежегодников, по поведению взрослых можно понять, что люди 50-х и 60-х были даже более консервативными, чем мы. Модель 50-х годов уже начала устаревать. Но нам в то время все виделось в ином свете. Максимум, что мы могли отметить, так это то, что в 1975 году можно было бы быть чуть смелее, чем в 1965. И действительно, мало что поменялось.

Но изменения вскоре наступили. И когда экономика Duplo начала распадаться, то распадалась она несколькими способами одновременно. Вертикальная иерархия компаний в буквальном смысле распалась на составные части, т.к. это было более эффективно. Действующие фирмы столкнулись с новыми конкурентами, по мере того, как (a) рынок стал глобальным и (б) технические инновации начали предоставлять больше преимуществ, чем давал эффект масштаба, размер становился уже не преимуществом, а обременением. Менее крупным фирмам удавалось выжить в большей степени, т.к. ранее узкие потребительские каналы расширились. Сами рынки стали меняться быстрее, т.к. возникли совершенно новые категории товаров. И, наконец, федеральное правительство, ранее воспринимающее представленный Морганом мир как естественное положение дел, стало осознавать, что это еще не конец.

Если представить Моргана как ось х, то Генри Форд будет осью y. Он все хотел делать самостоятельно. На вход гигантского завода, который он построил на River Rouge в период с 1917 по 1928, в буквальном смысле поступала железная руда, а на выходе получались автомобили. Там работало 100 000 людей. В те времена именно так выглядело будущее. Но автомобильные компании сегодня функционируют совсем иначе. Теперь огромная часть проектных и производственных процессов происходит внутри длинной логистической цепи, результаты работ которой автокомпании в конечном счете собирают и продают. Причина, по которой автоконцерны действуют именно так, кроется в том, что при таком сценарии все работает лучше. Каждая фирма в логистической цепи фокусируется на том, что она знает лучше всего. И каждая из этих фирм должна хорошо выполнять свою работу, иначе ей просто найдут замену.

Почему Генри Форд не осознал того, что сеть взаимодействующих компаний работает лучше, чем одна большая фирма? Одной из причин является то, что для развития сети поставщиков требуется значительное количество времени. В 1917 Форд считал, что создавать все самостоятельно — это единственный способ достичь нужного масштаба. Вторая причина заключалась на том, что, если вам нужно решить проблему посредством сети взаимодействующих фирм, то вы должны быть в состоянии координировать их работу, а это лучше всего делать с помощью компьютеров. Компьютеры снижают транзакционные издержки, являющиеся, по мнению Коуза, разумным основанием существования корпораций. А это основополагающие перемены.

В начале ХХ века крупные компании ассоциировались с эффективностью. А в конце ХХ века – с неэффективностью. В какой-то мере причиной послужило то, что сами компании утратили гибкость. На это также повлияло и повышение наших стандартов.

Изменения произошли не только внутри существующих отраслей промышленности. Сами отрасли изменились. Появилась возможность создавать кучу новых вещей, и иногда существующие фирмы были не единственными, у кого это получалось лучше всех.

Классический пример — микрокомпьтеры. Пионерами в данной области стали фирмы на подобие Apple. Когда она стала достаточно крупной, IBM решила, что стоит обратить внимание на эту сферу. В то время IBM полностью контролировала компьютерную отрасль. Они предположили, что теперь, когда рынок созрел, все что нужно сделать, это просто потянуться и сорвать его. На тот момент большинство согласилось бы с ними. Но то, что произошло потом, показало, насколько мир усложнился. IBM выпустила-таки свой микрокомпьютер. Хотя он и был довольно успешен, он не стал разгромом для Apple. И более того, саму IBM, в итоге, вытеснил поставщик из другой области — из области ПО, которая даже не воспринималась как нечто близкое данному бизнесу. Для IBM было большой ошибкой принять неисключительные права на DOS. Должно быть, в тот период, такой маневр казался безопасным. Никакому другому производителю компьютеров не удалось продать больше. Что изменилось бы, если бы другие производители также могли предлагать DOS? Этот просчет стал причиной бурного роста недорогих персональных компьютеров. Теперь PC стандартами заправляет Microsoft, ровно как и клиентской базой, а сфера микрокомпьютеров превратилась в противостояние Apple и Microsoft.

Сначала Apple подсидела IBM, а потом Microsoft украла ее бумажник. В 50-х годах такого бы с крупными фирмами не произошло. Но в будущем такое будет происходить все чаще.

В основном, в сфере компьютеров перемены происходили сами по себе. В других областях сначала нужно было избавиться от препятствий в виде законодательной базы. В 50-х годах федеральное правительство одарило многих олигополистов соответствующими политическими курсами (а в военное время и крупными заказами), что не позволяло конкуренции развиться. В то время государственным должностным лицам это не показалось столь сомнительным делом, в отличие от нас. Считалось, что двухпартийная система обеспечивала достаточный уровень конкуренции в сфере политики, что должно было сработать и для бизнеса.

Постепенно правительство осознало, что курсы, направленные против конкуренции, приносили больше вреда, чем пользы, и во время нахождения Картера на посту президента их стали убирать. Слово, выбранное для описания данного процесса, несло обманчиво узкий смысл: дерегулирование. Но то, что происходило на самом деле, называлось деолигополизацией, происходящей в одной сфере за другой. Заметнее всего это отразилось на двух услугах: на авиа перевозках и на международных телефонных разговорах. Обе эти услуги существенно подешевели после дерегулирования.

В 80-х годах дерегулирование также привело к волне враждебных поглощений. В былые дни единственным пределом неэффективности компании, помимо банкротства, считалась неэффективность ее конкурентов. Теперь же фирмам пришлось столкнуться со стандартами абсолютными, а не относительными. Для любой недостаточно рентабельной государственной фирмы существовал риск лишиться своего текущего руководства и обзавестись новым, которое эту рентабельность бы повысило. Зачастую, новое руководство достигало этого посредством разделения компании на части, каждая из которых сама по себе обладала большей ценностью. [17]

Первая версия национальной экономики состояла из нескольких крупных блоков, чье взаимодействие оговаривались в секретных кабинетах кругом лиц, занимающих руководящие посты, политиками, регуляторами, и представителями профсоюза. Версия 2 была более «детализированной»: число фирм, специализирующихся на разных товарах и услугах, возросло, их размеры разнились, а их взаимоотношения изменялись еще быстрее. В этом мире множество решений все еще принимались в ходе переговоров в тайных кабинетах, но многое было представлено на суд рынка. И это, в дальнейшем, ускорило фрагментацию.

Может показаться, что упоминание версий в ходе описания непрерывного процесса немного вводит в заблуждение, но это не совсем так. За несколько десятилетий произошло много изменений, и то, к чему мы в итоге пришли, качественно отличалось от предыдущих этапов. В 1958 году фирмы из списка S&P 500 находились в нем в среднем 61 год. К 2012 этот период составил 18 лет. [18]

Распад экономики Duplo произошел одновременно с увеличением вычислительных мощностей. Насколько значительную роль сыграли в этой истории компьютеры? Чтобы ответить на этот вопрос, пришлось бы написать целую книгу. Конечно, повышение вычислительной мощности стало благодатной почвой для стартапов. Подозреваю, что и финансовая сфера внесла свою лепту. А было ли это причиной глобализации или волны LBO (Leveraged buyout) сделок? Я не знаю, но не исключал бы такую возможность. Вероятно, стимулом для рефрагментации послужили компьютеры, также, как паровые двигатели для промышленной революции. Были компьютеры предпосылкой или нет, но они точно ускорили дело.

Новое плавное развитие фирм изменило взаимоотношения с сотрудниками. Зачем подниматься по карьерной лестнице, которую в любой момент могут из-под тебя выбить? Люди с амбициями начали представлять карьеру не как подъем по одной лестнице, а как последовательность должностей, возможно, даже занимаемых в различных компаниях. Все большее количество переходов (или даже потенциальных переходов) из одной фирмы в другую повлекли за собой большую конкуренцию в зарплате. Плюс ко всему, с уменьшением размеров компаний стало проще оценивать влияние работника на доходы фирмы. Эти изменения подняли зарплаты до уровня рыночной цены. И, поскольку продуктивность людей существенно различается, оплата труда по рыночной цене привела к разнице в окладах.

Неслучайно в начале 80-х был придуман термин «яппи». Это слово не так широко используется сейчас, потому что явление, которое оно описывает, для нашего времени вполне привычное, но тогда оно обозначало нечто новаторское. Яппи называли молодых специалистов, которые много зарабатывали. Нынешним двадцатилетним людям это не покажется чем-то выдающимся, заслуживающим отдельного определения. Почему бы молодым специалистам и не зарабатывать крупные суммы? Но до 80-х годов недоплачивать на ранних этапах развития карьеры считалось непосредственной частью на пути к тому, что подразумевалось под словом «профессионализм». Молодые специалисты оплачивали сборы по ходу построения своей карьеры. А вознаграждение придет потом. Что в яппи было новаторским, так это то, что они захотели, чтобы их нынешнюю работу оценивали по рыночной цене.

Первые яппи в стартапах не работали, т.к. время для стартапов еще не пришло. Но их также нельзя было встретить и в крупных фирмах. Это были специалисты из таких областей как юриспруденция, финансы и консалтинг. Такой пример мгновенно вдохновил их сверстников. Как только они видели новую BMW 325i, им тут же хотелось такую же.

Фишка с недоплачиваем новичкам работает только в том случае, если так поступают все. Стоит только одному работодателю нарушить этот порядок, как все остальные вынуждены будут сделать то же самое, иначе хороших работников им не заполучить. И как только процесс запустится, он распространится по всей экономической системе, т.к. в начале своей карьеры люди не только с легкостью меняют работодателей, но и целые отрасли.

Но не все молодые специалисты находились в выгодном положении. Чтобы вам много платили, нужно вкладываться. Неслучайно первые яппи работали в тех областях, где было легко этот вклад измерить.

В общем, идея была аналогична ситуации с именами (считавшимся устаревшими только потому, что в течение долгого времени были редкостью): можно было разбогатеть. А в прошлом существовало множество способов это сделать. Некоторые разбогатели, формируя свое состояние, а другие, участвуя в антагонистических играх. Но как только такая возможность появилась, людям с амбициями приходилось решать, стоит это делать или нет. В 1990 году физик, предпочитающий науку Уолл-стрит, жертвовал всем, в отличие от физика 1960 года.

Эта же идея перетекла обратно в крупные фирмы. Генеральные директоры которых зарабатывают сейчас больше, чем раньше, и, как мне кажется, все дело в престиже. В 1960, генеральные директоры корпораций обладали огромным авторитетом. Они занимали самое выгодное положение в экономической системе. Но если бы они зарабатывали такие же гроши и сейчас, в реальном долларовом эквиваленте, они были бы мелкими сошками в сравнении с профессиональными спортсменами и «вундеркиндами», зарабатывающими миллионы на стартапах и хеджевых фондах. Такая идея им не по нраву, поэтому сейчас они пытаются извлечь как можно больше, что и так превышает их доходы в прошлом. [19]

Межде тем, аналогичная фрагментация происходила и на другом чаше весов экономики. Поскольку олигополии крупных фирм стали менее защищенными, возможностей для перекладывания затрат на плечи клиентов стало меньше, и, следовательно, меньше желания переплачивать за труд. А как только мир Duplo из нескольких крупных блоков распался на множество фирм с разным количеством работников, а некоторые из них числились и за границей, профсоюзам стало сложнее навязывать свою монополию. В итоге, оклады работников поползли к рыночной стоимости, которая (и это неизбежно, даже если бы проссоюзы выполняли свою работу) уменьшалась, и, вероятнее всего, значительно, если бы из-за автоматизации упал спрос на некоторые виды работ.

И коль скоро модель 50-ых годов вызвала как социальное, так и экономическое единство, ее разрушение повлекло за собой и социальную, и экономическую фрагментацию. Люди стали действовать и выглядеть иначе. Те, кого позже назвали бы «творческим классом», стали мобильнее. Те, кому до религии не было дела, испытывали меньше давления из-за того, что они посещали церковь для вида, в то время, как другие, кому это очень нравилось, предпочитали в большей степени яркие церемонии и обряды. Некоторые переключились с мясных рулетов на тофу, а другие – на Hot Pockets (прим. переводчика: под таким названием выпускался продукт, напоминающий слойки с начинкой из сыра, мяса или овощей, предназначенный для разогрева в микроволновой печи). Кто-то перешел с Ford седан на небольшие импортные автомобили, а остальные – на автомобили типа SUV (прим. переводчика: спортивно-утилитарный автомобиль, своего рода легкий грузовик для повседневной эксплуатации). Дети из частных школ, а также те, которые в таких школах хотели бы учиться, стали одеваться как учащиеся из элитной частной школы, а дети, которым хотелось казаться бунтарями, осознанно старались выглядеть дискредитирующе. Люди разделились на группы по сотням показателей. [20]

Спустя почти 10 лет, фрагментация все еще продолжается. Была ли она в целом хорошей или плохой? Я не знаю; вопрос риторический. Хотя есть в ней и плюсы. Мы воспринимаем формы фрагментации, которые нам по нраву, как само собой разумеещееся, и волнуемся только, когда нас что-то не устраивает. Но, как человек, которому довелось пережить конформизм 50-х годов, могу сказать, что это не было утопией. [21]

Я не ставил своей целью определить последствия фрагментации как хорошие или плохие. Мне просто хотелось объяснить, почему она происходит. Теперь, когда центростремительные силы мировой войны и олигополии ХХ века почти сошли на нет, что будет дальше? А в именно, возможно ли повернуть вспять некоторые изменения, возникшие из-за фрагментации?

Если да, то это должно происходить поэтапно. Невозможно воссоздать единство 50-х годов таким же, каким оно было изначально. Было бы безумием развязать войну просто ради стимулирования национального единства. И как только вы осознаете степень «блочности», в которой пребывала история экономики ХХ века версии 1, станет ясно: это воспроизведению не поддается.

По крайней мере, единство ХХ века возникло естественным путем. Война началась, в основном, из-за внешних сил, а экономика Duplo была фазой эволюции. Если вам нужно единство сейчас, то пришлось бы ее вызвать намеренно. И несовсем очевидно, каким именно образом. Полагаю, единственное, что нам удастся сделать, это среагировать на симптомы фрагментации. И уже этого может быть достаточно.

Форма фрагментации, которая в последнее время, в основном, волнует людей, называется экономическим неравенством, и если у вас возникнет желание его устранить, то придется столкнуться с поистине мощным препятствием, которое существует еще с каменного века: с техникой. Техника – это рычаг, увеличивающий эффект от работы. И этот рычаг не только удлинняется, но и сам темп, с которым это происходит, ускоряется.

Что, в свою очередь, означает, что разница в объемах состояний, которые можно накопить, не только увеличивается, но и ускоряет свой темп. Необычные условия, преобладающие в середине ХХ века, скрыли эту нижележащую тенденцию. У честолюбивых личностей нет особого выбора, кроме как вступить в ряды крупных организаций, что заставило бы их маршировать наряду с другими людьми — как в случае с вооруженными силами в буквальном смысле, или, если выражаться образно, как в случае с крупными корпорациями. Даже если бы большие фирмы изъявили желание оплачивать труд людей пропорционально его ценности, им бы не удалось определить, как именно это сделать. Но такого давления уже нет. Как только в 70-е годы эта идея стала ослабевать, потаенные силы снова дали о себе знать. [22]

Конечно, не все, кому удалось разбогатеть, сделали это посредством формирования своего состояния. Но это верно для значительного числа людей, а согласно эффекту Баумоля, все их современники также будут втянуты в данный процесс. [23] И пока есть возможность разбогатеть через формирование своего капитала, экономическое неравенство будет только расти. Даже если вы закроете все прочие пути обогащения. Можно сгладить ситуацию через субсидии с одной стороны, и налогами с другой, но пока размеры налогов не препятствуют формированию своего состояния, вы просто всегда будете отчаянно бороться с возрастающей разницей в производительности. [24]

Вот такая форма фрагментации, как и прочие, сохранится. А точнее, она снова нас настигла. Ничто не вечно, но тенденция к фрагментации должна быть более долгоживущая, чем большинство вещей в этом мире, именно потому, что для нее нет какой-то особенной причины. Это просто возврат к среднему значению. Когда Рокфеллер объявил об исчезновении индивидуализма, он был прав в течении сотни лет. И вот мы снова к этому пришли, и таковой будет наша реальность на протяжении более длительного срока.

Боюсь, если мы не признаем этого, то проблем потом не оберемся. Если вы считаете, что единство ХХ века исчезло из-за нескольких политических поправок, вы будете ошибочно полагать, что его можно вернуть (каким-то образом, без недостатков, ему присущих) после нескольких контрпоправок. А затем, потратим уйму времени на устранение фрагментации, в то время как было бы лучше, если бы мы подумали, как смягчить ее последствия.

Примечания

[1] Лестер Туроу (Lester Thurow), в своих записях 1975 года, говорил, что разница в оплате труда, преобладающая в конце второй мировой войны, была настолько «вмурована» в систему, что «воспринималась как «обоснованная» даже после того, как уравнительное давление второй мировой войны прекратилось. В принципе, та же самая разница в оплате труда сохранилась и по сей день, спустя 30 лет». Но Клаудия Голдин и Роберт Марго полагают, что рыночные отношения в послевоенный период также способствовали сохранению тенденции к сокращению заработных выплат, как и во время военный действий, когда специально повысили спрос на неквалифицированных и увеличили переизбыток образованных работников.

(Как ни странно, традиционное в Америке перекладывание ответственности за оплату медицинского страхования на работников появилось вследствие попыток предпринимателей обойти контроль заработных выплат Национальным советом по труду в военной промышленности с целью привлечения работников.)

[2] Как и всегда, налоговые ставки не раскрывают всей картины. Существовало множество льгот, особенно для физических лиц. А во время второй мировой войны налоговый кодекс был в новинку, и мало кто запрашивал у правительства налоговых послаблений. Если богатые платили большие налоги во время войны, то, в большей степени, это было из-за того, что они сами изъявляли желание, а не из-за чувства долга

После войны федеральные налоговые поступления в процентном соотношении от ВВП держались на том же уровне, что и сегодня. В действительности, на протяжении всего периода с начала войны объем налоговых поступлений оставался близким к 18% от ВВП, несмотря на значительные изменения налоговых ставок. Наименьшая сумма выплат произошла тогда, когда ставки подоходного налога были самыми высокими: 14.1% в 1950 году. С такими данными сложно не прийти к выводу, что налоговые ставки почти не влияли на фактические выплаты гражданами.

[3] Хотя, на самом деле, за 10 лет до войны была эпоха неограниченной власти в ответ на Великую депрессию. И это не просто совпадение, т.к. Великая депрессия являлась одной из причин войны. Во многих смыслах «Новый курс» был своего рода генеральной репетицией перед мерами, которые предприняли федеральные власти в военный период. Хотя, версии (этих мер) военного периода были гораздо радикальнее и оказали большее влияние. Как писал Энтони Бэджер, «для многих американцев значительные изменения в их жизни произошли не во время действия «Нового курса», а во время второй мировой войны».

[4] Я не обладаю достаточной информацией об основополагающих причинах мировых войн, но невозможно не заметить, что они связаны с появлением крупных корпораций. Если это так — значит, для сплоченности ХХ века есть всего одна причина.

[5] Точнее экономика основывалась на двух вершинах. Выражаясь словами Гэлбрейта (Galbraith), это был «мир динамично развивающихся технически, максимально нацеленных на выгоду высокоорганизованных корпораций, с одной стороны, и сотни тысяч мелких фирм и собственников в традиционном понимании с другой». Деньги, престиж и власть были сконцентрированы у первых, и говорить о равных возможностях не приходилось.

[6] Интересно, насколько впоследствии снизилось количество семей, обедающих вместе, из-за уменьшения количества семей, смотрящих вместе телевизор.

[7] Я хорошо это помню, т.к. тогда как раз вышел первый сезон сериала Dallas. Все обсуждали события сериала, а я не имел ни малейшего понятия, о чем все вокруг говорили.

[8] Я не осознавал этого, пока не начал проводить исследования для своего эссе, но безвкусица товаров, с которыми я рос, довольно известный побочный продукт олигополии. Если фирмы не могут конкурировать по цене, то конкуренция основывается на мелких деталях.

[9] Торговый центр Monroeville Mall по завершению строительства в 1969 был самым крупным в стране. В конце 1970-х годов там снимали фильм «Рассвет мертвецов» (Dawn of the Dead). Конечно, магазин был не только съемочной площадкой, но и вдохновил на написание сценария к фильму, т.к. толпы покупателей, разгуливающих по огромному зданию центра, напомнали режиссеру Джорджу Ромеро зомби. А я на своей первой работе стоял на раздаче мороженого в «Баскин Роббинс».

[10] В 1914 году антитрестовский закон Клейтона постановил, что профсоюзы не попадают в рамки антимонопольных законов по причине того, что человеческий труд не является «предметом потребления или торговли». Интересно, означает ли это, что компании, занимающиеся предоставлением услуг, также не входят в эту категорию.

[11] Отношения между профсоюзами и состоящими в них компаниями могут даже носить симбиотический характер, т.к. профсоюзы способны оказывать политическое давление для защиты своих участников. По словам Майкла Линда, когда политики попытались притеснить сеть супермаркетов A&P за то, что те не давали местным продуктовым магазинам возможности развернуться, «A&P успешно защитила свою позицию, позволив своим работаникам в 1938 году вступить в профсоюз, таким образом заручившись его поддержкой». Я и сам наблюдал такое: объединения отелей несут ответственность за значительную часть политического давления на сервис Airbnb в большей степени, чем сами отели.

[12] Гэлбрейт был явно озадачен тем, что члены правления так усердно работали на благо других (акционеров). Большая часть его работы «Новое индустриальное общество» (The New Industrial State) была посвещена разбору данного вопроса.

Его теория основывалась на том, что профессионализм заменил деньги как основной источник мотивации, и что современные руководители корпораций были, как и (хорошие) ученые, менее мотивированы финансовым аспектом, и больше вдохновлялись желанием выполнять хорошую работу и, таким образом, заслужить уважение своих коллег. В этом что-то есть, хотя, я полагаю, что отсутствие кочевания кадров из одной фирмы в другую, в совокупности с личными интересами, многое объясняет в таком поведении.

[13] Гэлбрейт (стр. 94) упомянул исследование 1952 года, которое выявило, что три четверти из 800 наиболее высокооплачиваемых руководителей 300 крупных фирм проработали в этих фирмах более 20 лет.

[14] Вероятно, в первой трети ХХ века у руководителей были низкие зарплаты частично из-за того, что компании того времени больше зависели от банков, которым бы не понравилась ситуация, когда работники, занимающие руководствующие должности, получали бы слишком много. Конечно, в начале так все и было. Первые генеральные директоры крупных фирм были наняты Джоном Морганом.

До 1920 года компании не могли обеспечить себя с помощью нераспределенной прибыли. До этого им приходилось тратить свой доход на выплату дивидендов, и, таким образом, они зависели от банков и продолжали с ними сотрудничать в обмен на предоставление капитала для расширения. Банкиры продолжали присутствовать в совете корпораций до принятия закона Гласса-Стиголла в 1933 году.

К середине века доходы крупных фирм субсидировали 3/4 своего роста. Но первые годы банковской зависимости, подкрепляемой финансовым контролем второй мировой войны, наверняка оказали значительное влияние на социальные нормы относительно зарплат руководителей. Поэтому, возможно, отсутствие текучки кадров было как следствием низких зарплат, так и их причиной.

Между прочим, переход к финансированию роста средствами из нераспределенной прибыли в 20-е годы был одной из причин биржевого краха 1929 года. Теперь банкам приходится искать еще кого-то, кому можно дать взаймы, и поэтому они набрали еще больше маржинальных кредитов.

[15] Даже сейчас сложно их заставить. Я считаю, что потенциальным основателям стартапов сложнее всего понять, насколько важно выполнять черновую работу определенного рода на ранних этапах развития компании. Работать над тем, что не масштабируется, в сравнении с началом карьерного пути Генри Форда все равно, что сравнивать диету с высоким содержанием клетчатки с принципами питания типичного сельского жителя: у них не было выбора, кроме как делать то, что правильно, в то время как нам приходится прикладывать усилия и делать выбор осознанно.

[16] Во времена моего детства основателей не особо чествовали в прессе. Под словами «наш основатель» представлялась фотография мужчины сурового вида с усами, как у моржа, и с накрахмаленным воротничком, распечатанная спустя десять лет после его смерти. В детстве хотелось быть руководителем. Если вы это время не застали, тогда вам будет сложно уловить особенности данного термина. Все, что нам хотелось видеть вокруг, попадало под «управленческую» модель.

[17] Волна враждебных поглощений в 80-х годах образовалась из-за ряда обстоятельств: судебные решения, подрывающие государственные нормы регулирования поглощений, начиная с вердикта Верховного суда 1982 года в деле Джеймса Эдгара против MITE Corp.; относительно доброжелательное отношение администрации президента Рейгана к поглощениям; закон о депозитарных учреждениях 1982 года, который разрешал банкам и сберегательным институтам покупать корпоративные облигации; новое правило комиссии по ценным бумагам 1982 года (правило 415), которое позволило быстрее доводить корпоративные облигации до рынка; организация Майклом Милкеном рынка мусорных облигаций; мода на конгломераты, прошедшая в предыдущем периоде, и ставшая причиной объединения многих фирм, чего делать было нельзя; десятилетняя инфляция, которая привела к тому, что стоимость многих открытых акционерных компаний была ниже стоимости их активов; и, что не менее важно, рост самодовольства менеджмента.

[18] Foster, Richard. «Creative Destruction Whips through Corporate America.» Innosight, февраль 2012.

[19] Возможно, генеральным директорам крупных фирм и переплачивают. У меня недостаточно соответствующих сведений относительно больших компаний. Но могу точно сказать, что генеральный директор вполне может оказывать такое влияние на доходы компании, степень которого в 200 раз больше по сравнению со среднестатистическим работником. Посмотрите, что сделал Стив Джобс для Apple, когда вернулся в качестве генерального директора. Для совета директоров отдать ему 95% акций фирмы было бы выгодной сделкой. В день, когда вернулся Стив (в июле 1997 года), рыночная капитализация Apple составила 1.73 миллиардов. Сейчас (январь 2016) 5% акций Apple стоили бы около 30 миллиардов. Но этого бы не случилось, если бы Стив не вернулся; Apple, вероятно, вообще бы уже не существовала.

Уже сам пример со Стивом может быть достаточным для ответа на вопрос, переплачивают ли в совокупности генеральным директорам открытых акционерных компаний. И это не обманчивый маневр, как может показаться, потому что, вас волнует только расширение вашей доли собственности, с параллельным увеличением общей суммы.

[20] Конец 60-х известен своим социальным подъемом. Но это больше напоминало бунт (что может произойти в любой эпохе, если довести людей до определенного состояния), нежели фрагментацию. Она не заметна, пока вы не видите, как людей разрывает в разные стороны.

[21] В мировом масштабе тенденция пошла в другом направлении. В то время, как США становится более фрагментированными, мир, в целом, менее фрагментированным. И в большинстве случаев в хорошем смысле этого слова.

[22] Тогда была куча способов разбогатеть, и самый основной заключался в бурении нефтяных скважин, что для новичков было сферой открытой, т.к. это не та область, где крупные фирмы могли бы доминировать через экстенсивную экономику. Как отдельно взятым личностям удалось накопить большое состояние в эпоху таких высоких налогов? Все дело в лазейках налогообложения, которые защищались двумя наиболее влиятельными людьми в Конгрессе США: Сэмом Рейберном и Линдоном Джонсоном.

Стать техаским нефтепромышленником – это не то, к чему в 1950 году мог кто-то стремиться, чего не скажешь о перспективах создания стартапа или работы на Уолл Стрит в 2000 году, потому что (a) там присутствовала мощная местная составляющая, и (б) успех сильно зависел от удачи.

[23] Эффект Баумоля, вызванный стартапами, очень заметен в Кремниевой долине. Google готов заплатить миллионы долларов в год, чтобы предотвратить уход сотрудников в стартап.

[24] Я не утверждаю, что разница в производительности является единственной причиной экономического неравенства в США. Но ее вклад существенен, и значимость ее возрастет до такой степени, что если вы заблокируете другие пути сформировать состояние, желающие разбогатеть воспользуются ей для реализации своей цели.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Real Reason to End the Death Penalty

Оригинал

Апрель 2021

Когда интеллектуалы говорят о смертной казни, они обсуждают такие вещи, как допустимо ли для государства лишать кого-то жизни, действует ли смертная казнь как сдерживающий фактор, и выносятся ли смертные приговоры одним группам населения чаще, чем другим. Но на практике дебаты о смертной казни ведутся не о том, можно ли убивать убийц. Речь идет о том, можно ли убивать невинных людей, потому что по крайней мере 4% людей, приговоренных к смертной казни, невиновны.

Когда я был ребенком, я представлял, что это необычно, когда людей осуждают за преступления, которых они не совершали, и что особенно в делах об убийствах это должно быть очень редко. Это далеко не так. Сейчас, благодаря таким организациям, как "Проект Невинность", мы видим постоянный поток историй об отмене приговоров по делам об убийствах после появления новых доказательств. Иногда полиция и прокуроры были просто очень небрежны. Иногда они были продажными и прекрасно знали, что осуждают невиновного человека.

Кеннет Адамс и еще трое мужчин провели 18 лет в тюрьме по обвинению в убийстве. Они были оправданы после того, как анализ ДНК показал причастность трех разных мужчин, двое из которых позже признались в содеянном. Полиция получила информацию о других мужчинах в самом начале расследования, но так и не нашла их.

Кит Харвард провел 33 года в тюрьме по обвинению в убийстве. Он был осужден, потому что "эксперты" заявили, что его зубы совпадают с фотографиями следов укусов одной жертвы. Он был оправдан после того, как анализ ДНК показал, что убийство совершил другой человек, Джерри Кротти.

Рикки Джексон и еще двое мужчин провели 39 лет в тюрьме после того, как были осуждены за убийство на основании показаний 12-летнего мальчика, который позже отказался от своих слов и заявил, что его принудили полицейские. Несколько человек подтвердили, что мальчик в то время находился в другом месте. Трое мужчин были оправданы после того, как прокурор округа снял обвинения, заявив: "Штат признает очевидное".

Альфред Браун провел 12 лет в тюрьме по обвинению в убийстве, в том числе 10 лет в камере смертников. Он был оправдан после того, как выяснилось, что помощник окружного прокурора скрыл записи телефонных разговоров, доказывающие, что он не мог совершить преступления.

Гленн Форд провел 29 лет в камере смертников после того, как был осужден за убийство. Он был оправдан после того, как новые улики доказали, что его даже не было на месте преступления, когда произошло убийство. Адвокаты, которым было поручено представлять его интересы, никогда раньше не рассматривали дело с участием присяжных.

Кэмерон Уиллингхэм был фактически казнен в 2004 году путем смертельной инъекции. Эксперт", свидетельствовавший, что он намеренно поджег свой дом, был дискредитирован. Повторная экспертиза дела, заказанная штатом Техас в 2009 году, пришла к выводу, что "вывод о поджоге не может быть подтвержден".

Рич Глоссип провел 20 лет в камере смертников после того, как был осужден за убийство на основании показаний настоящего убийцы, который избежал пожизненного заключения в обмен на то, что оговорил его. В 2015 году он был в нескольких минутах от казни, прежде чем выяснилось, что в Оклахоме планировали убить его с помощью запрещенной комбинации наркотиков. Они по-прежнему планируют провести казнь, возможно, уже этим летом, несмотря на новые доказательства, оправдывающие его.

Я могу продолжить. Подобных случаев сотни. Только во Флориде на сегодняшний день оправданы 29 приговоренных к смертной казни.

Несправедливые приговоры по убийствам - далеко не редкость, а очень распространенное явление. Полиция находится под давлением, пытаясь раскрыть преступление, которое привлекло большое внимание. Когда они находят подозреваемого, они хотят верить, что он виновен, и игнорируют или даже уничтожают улики, свидетельствующие об обратном. Окружные прокуроры хотят, чтобы их считали эффективными и жесткими в борьбе с преступностью, и для того, чтобы добиться обвинительного приговора, готовы манипулировать свидетелями и скрывать улики. Назначенные судом адвокаты защиты перегружены работой и часто некомпетентны. Есть готовый поставщик преступников, готовых дать ложные показания в обмен на смягчение приговора, внушаемых свидетелей, которых можно заставить говорить все, что захочет полиция, и фальшивых "экспертов", готовых заявить, что наука доказывает вину подсудимого. И присяжные хотят им верить, поскольку в противном случае какое-нибудь ужасное преступление останется нераскрытым.

Этот цирк некомпетентности и нечестности и есть настоящая проблема смертной казни. Мы даже не дошли до того момента, когда теоретические вопросы о моральном оправдании или эффективности смертной казни начинают иметь значение, потому что так много людей, приговоренных к смерти, на самом деле невиновны. Что бы это ни значило в теории, на практике смертная казнь означает убийство невинных людей.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

What Startups Are Really Like

Оригинал Перевод

Октябрь 2009

(Это эссе основано на выступлении в 2009 в Startup School.)

Я не был уверен, о чем мне лучше поговорить в выступлении на Startup School, так что решил спросить об этом создателей тех стартапов, что мы профинансировали. О чем я еще не написал?

У меня необычное положение: я могу проверять на практике то, что пишу о стартапах. Надеюсь, мои тексты по другим темам тоже нормальные, но проверить это невозможно. А то, что я пишу о стартапах, тестируют на себя порядка 70 человек каждые полгода.

Поэтому я отправил всем предпринимателям, с какими работал, письмо с просьбой рассказать, что их больше всего поразило в их стартапе. Другой смысл этого вопроса – что я сделал не так: ведь если бы я все объяснил достаточно хорошо, их ничто не должно было удивить.

Я горжусь тем, что один ответ звучал так:

1. «Больше всего меня удивило то, что все было довольно-таки предсказуемо!»

Но плохая новость в том, что я получил около сотни ответов с перечнем сюрпризов, на которые наткнулись предприниматели. В этих ответах видны четкие паттерны: поразительно, как часто людей удивляет буквально одно и то же. Вот самые главные темы.

1. Осторожнее с сооснователями!

Об этом сюрпризе говорили большинство предпринимателей. Я видел два типа ответов: что нужно осторожно выбирать сооснователей, и что нужно много трудиться над поддержанием отношений.

Люди хотели бы обращать больше внимания при поиске «кофаундеров» на их характер и приверженность делу, а не на их способности. И чаще всего так говорили те, чьи стартапы провалились. Урок: не берите сооснователей, которые вас подставят.

Вот типичный ответ:

1. «Никогда не узнаешь, каков человек на самом деле, пока не поработаешь с ним в стартапе».

Характер очень важен, так как в стартапе он подвергается более суровой проверке, чем в других ситуациях. Один предприниматель прямо сказал, что отношения между соучредителями важнее их навыков:

1. «Я бы лучше взял в партнеры друга, чем более эффективного незнакомца. Стартапы настолько трудны и эмоциональны, что тесные связи, эмоциональная и социальная поддержка, которую дает дружба, перевешивают потерю эффективности».

Мы в Y Combinator давно усвоили этот урок: если вы посмотрите на нашу анкету, там больше вопросов о готовности работать и об отношениях между основателями, чем об их навыках.

Основатели успешных стартапов меньше говорили о выборе партнеров и больше – о том, как непросто им было поддерживать дальнейшие отношения:

1. «Что меня удивило – это как отношения между стартаперами превращаются из дружбы практически в брак. Мы с моим сооснователем сначала были просто друзьями, потом мы начали видеться постоянно, браниться из-за денег и уборки. И стартап был нашим детищем. Однажды я подытожил все это: мы как будто женаты, только не трахаемся».

Несколько из опрошенных мной людей использовали это слово – «женаты». Это гораздо более тесные отношения, чем обычно видишь между коллегами – отчасти потому, что стресс гораздо больше, а отчасти – потому что основатели и есть вся компания. Так что эти отношения должны быть построены из высококачественного материала и должны тщательно поддерживаться. Это основа всего.

2. Стартап отбирает твою жизнь

Отношения между основателями и самой компанией тоже весьма интенсивные. Управлять стартапом – это не то же самое, что работать или учиться где-то: ты никогда не останавливаешься. Это настолько чуждый для большинства людей опыт, что они не понимают этого, пока не ощутят на своей шкуре: [1]

1. «Я не осознавал, что буду тратить практически каждую минуту дня на работу в стартапе или на размышления о нем. Когда ты создаешь свою компанию, начинается совсем другая жизнь».

Дело осложняет быстрый темп жизни в стартапах. Кажется, время замедляется:

1. «Думаю, самое удивительное для меня было то, как меняется представление о времени. Работая в стартапе, я видел, как время прямо растягивается: месяц – это очень долго».

Если все здорово, то это полное погружение может быть даже увлекательным:

1. «Удивительно, насколько тебя поглощает стартап: ты думаешь о нем днем и ночью, но никогда это не кажется «работой»».

Но я должен сказать, что эта цитата принадлежит человеку, который получил от нас финансирование этим летом. Возможно, через пару лет он не будет высказываться так бодро.

3. Это просто «американские горки»

Массу людей это сильно удивило. Взлеты и падения оказались более экстремальными, чем то, к чему они готовились.

В стартапе все кажется то прекрасным, то безнадежным. И этот настрой может меняться буквально каждые пару часов:

1. «Эмоциональные подъемы и падения были для меня главным сюрпризом. В один день нам кажется, что мы – новый Google, мы грезим о том, как будем покупать острова; на следующий день мы взвешиваем, как рассказать своим любимым о нашем полном провале; и так далее, и так далее».

Естественно, неприятная часть – это падения. Для многих основателей это и было главным сюрпризом:

1. «Как трудно поддерживать у всех мотивацию в трудные дни и недели – т.е. на каком дне мы можем оказаться».

Проходит время, и если у вас нет значительных успехов, которые могли бы вас подбодрить, это истощает:

1. «Ваш главный совет основателям – «просто не умирайте». Но энергия, чтобы поддерживать компанию на плаву в счет будущих успехов, не бесплатна – она выкачивается из самих основателей».

Есть предел тому, что вы можете вынести. Если вы дошли до черты, за которой работать уже невозможно, это не конец света. Многие знаменитые предприниматели по дороге к успеху натыкались на неудачи.

4. Это бывает весело

Есть и хорошие новости: подъем – это действительно подъем, и еще какой:

1. «Я думаю, вы умолчали о том, насколько весело делать стартап. Я больше удовлетворен своей работой, чем практически все мои друзья, не создавшие своих компаний».

Больше всего нравится свобода:

1. «Я поражен тем, насколько приятнее работать над чем-то сложным и творческим, чем-то, во что я верю, а не теми делами, что я занимался, работая по найму. Я знал, что будет лучше – но был удивлен тем, насколько лучше».

Но честно говоря, если я и вводил людей в заблуждение, то не спешу это исправлять. Лучше бы все думали, что сделать стартап – это суровое, тяжелое дело, чем начинать это, думая, что будет сплошное веселье, а через несколько месяцев говорить: «Вот это, вы считаете, весело? Вы что, издеваетесь?»

И по правде, для большинства людей весело это не будет. Принимая заявки, мы очень стараемся отсеять людей, которым стартаперство не понравится – это и в их интересах, и в наших.

Лучше всего сказать так: начать стартап – это весело в том смысле, в каком может быть веселым курс выживания, если вам такое нравится. А если нет – то совсем не весело.

5. Главное – настойчивость

Большинство основателей были удивлены тем, насколько важна в стартапах настойчивость. Это был и позитивный, и негативный сюрприз. Одних удивляло, насколько настойчивыми надо быть:

1. «Все говорят, каким целеустремленным и твердым надо быть, но по ходу дела я понял, что это еще мягко сказано».

А других – что одной настойчивости хватает, чтобы преодолеть препятствия:

1. «Если вы настойчивы, даже те проблемы, которые, кажется, вне вашего контроля (скажем, иммиграция) как-то сами собой решаются».

Несколько основателей высказались еще прямее:

1. «Я снова и снова удивлялся, насколько настойчивость важнее интеллекта в чистом виде».

И это касается не только интеллекта, но и вообще способностей. И вот поэтому так много людей говорят, что в выборе партнера важнее его характер.

6. Думайте на долгую перспективу

Настойчивость нужна, потому что все отнимает больше времени, чем ожидаешь вначале. Многих людей удивляло именно это:

1. «Я постоянно удивляюсь, как все затягивается. Если ваш продукт не добьется взрывного роста, а это под силу очень немногим продуктам, то все от разработки до сделок (особенно сделки) занимает в 2-3 раза дольше, чем я всегда думал».

Отчасти предприниматели удивлены потому, что они сами работают быстро и от других ждут того же. И когда стартап сталкивается с более бюрократической структурой – большой компанией или венчурным фондом, – возникает колоссальный стресс. Вот почему привлечение средств и корпоративный рынок убивают и истязают столько стартапов. [2]

Но я думаю, что главная причина удивления – излишняя уверенность. Люди думают, что они мгновенно станут успешны, как YouTube или Facebook. Говоришь им, что лишь у 1 из 100 успешных стартапов бывает такая траектория, а они все думают: «Ну мы-то станем этим одним».

Может, они прислушаются к одному из успешных основателей:

1. «Главное, чего я не понимал, прежде чем занялся этим – что упорство всему голова. У подавляющего большинства успешных стартапов путешествие очень долгое, минимум 3 года, а то и больше пяти».

Когда думаешь на долгую перспективу, в этом есть плюсы. И не так страшно, что приходится ждать дольше, чем следовало бы. Если вы работаете терпеливо, это не такой уж стресс, а работа получается лучше:

1. «Поскольку мы не напрягаемся по этому поводу, гораздо легче получать удовольствие от того, что мы делаем. Больше нет этой некомфортной, нервной энергии, порождаемой отчаянным желанием не проиграть. Мы можем сосредоточиться на том, что правильнее всего для компании, для продукта, сотрудников и клиентов».

Вот почему все становится гораздо лучше, когда вы достигаете минимальной прибыльности. Вы просто переключаетесь в другой режим работы.

7. Много мелочей

Мы часто подчеркиваем, как редко стартапы побеждают лишь благодаря тому, что набрели на какую-то волшебную идею. Думаю, теперь до предпринимателей это уже дошло. Но многие были удивлены, что это применимо и к внутренним делам стартапов. Нужно заниматься кучей разных дел:

1. «Это больше рутина, чем гламур. В любой произвольно выбранный момент времени я, скорее всего, отслеживал странный баг при загрузке в шведской версии Swedish Windows или глюк в финансовой модели, возникший прямо перед советом директоров, а не наслаждался стратегическими озарениями».

Большинство основателей-программистов с радостью бы все свое рабочее время программировали. Но этого не выйдет – иначе их ждет провал. И это касается даже самого программирования – редко когда находится гениальный кусок кода, который гарантирует успех. А даже если и находится, вы узнаете это лишь потом.

Так что самая лучшая стратегия – пробовать много и разного. Обычно не советуют складывать все яйца в одну корзину, даже если вы знаете, какая корзина лучше. В стартапе вы не знаете и этого.

8. Начните с минимума

Многие предприниматели говорили, как важно запуститься с самым простейшим продуктом. Сейчас все уже знают, что надо выпускать продукт быстро и все время его совершенствовать. Но все равно многие обжигаются, пытаясь обойти это требование. Почему же на первую версию уходит так много времени? Обычно дело в гордыне: не хочется выпускать продукт, который может быть лучше. И в волнении: что скажут люди? Но это нужно преодолеть:

1. «Если вы делаете что-то на первый взгляд «простое», это не значит, что ваше дело лишено смысла, ценности или не обосновано».

Не волнуйтесь о том, что скажут люди. Если ваша первая версия настолько впечатляет, что троллям даже не нашлось над чем поиздеваться, значит, вы слишком долго ждали запуска. [3]

Слишком много разработки – это яд. Это не дополнительная работа ради новых заслуг: это все равно что лгать, а потом все время помнить об этой лжи, чтобы ненароком ее не опровергнуть.

9. Привлекайте пользователей

Разработка продукта – это разговор с пользователем, который реально начинается только после запуска. А до запуска вы играете роль полицейского, который еще не успел показать жертве преступления фоторобот подозреваемого.

Запускать продукт быстро так важно, что лучше думать о своей первой версии не как о продукте, а как о трюке, завлекающем пользователей и заставляющем их говорить о вас:

1. «Я научился думать о первых шагах стартапа как о гигантском эксперименте. Все продукты должны считаться экспериментами, и те, у которых есть реальный рынок, очень быстро показывают многообещающие результаты».

1. «Когда вы позволите клиентам рассказать вам, чего же они на самом деле хотят, почти наверняка обнаружатся поразительные детали о том, что они считают ценным, и за что они готовы платить».

10. Меняйте свою основную идею

Чтобы общение с пользователями принесло пользу, вы должны быть готовы поменять свою базовую идею. Мы всегда поощряли стартаперов видеть в их идее гипотезу, а не готовый план. И все равно они удивляются, как это полезно:

1. «Обычно если ты жалуешься на сложности, советуют работать еще усерднее. В стартапе, думаю, надо искать проблемы, которые вам легко решить».

А чистое упорство без какой-либо гибкости может принести вам лишь посредственный результат. Лучше мчаться вперед, но при этом успевать поворачивать, чтобы найти самый перспективный путь.

Люди не понимают, как сложно оценивать идеи стартапов, особенно если это их собственные идеи. Опытные предприниматели учатся быть открытыми ко всему:

1. «Теперь я больше не смеюсь над идеями, потому что понял, как плохо мне раньше удавалось разобрать, хороши они или плохи».

Никогда не знаешь, что сработает. Надо лишь делать то, что в данный момент кажется наилучшим. Мы поступаем так и в Y Combinator. Мы все еще не знаем, работает это или нет, но гипотеза, похоже, вменяемая.

11. Не думайте о конкурентах

Когда вам кажется, что вы придумали отличную идею, это все равно что нечистая совесть. Стоит кому-то посмотреть на вас странным взглядом, и вы тут же думаете: «О боже, они все знают».

Эта тревога почти всегда ложная:

1. «Компании, которые сперва казались конкурентами или угрозами, обычно переставали быть таковыми, как только к ним внимательно присмотришься. Даже если они работают в той же нише, у них другая цель».

Люди слишком нервно реагируют на конкурентов, потому что переоценивают важность идей. Если бы идеи были главным секретом успеха, то конкурент, нашедший такую же идею, был бы реальной угрозой. Но обычно самое главное – исполнение:

1. «Все страхи, которые вызывает появление нового конкурента, через считанные недели забываются. В конечном счете дело всегда в том, каков ваш собственный продукт и подход к рынку».

Это верно даже тогда, когда конкурентам удалось привлечь к себе много внимания:

1. «Конкуренты, которые купаются в отзывах блоггеров – это не настоящие победители, они могут быстро выйти из игры. Вам нужны не отзывы, а клиенты».

12. Клиентов найти трудно

Многие предприниматели жаловались, как трудно искать клиентов. Когда это не удается, трудно сказать, в чем проблема – в том, что вас плохо знают, или что у вас плохой продукт. Даже хорошие продукты натыкаются на издержки перехода или интеграции. Самая острая критика в адрес YC прозвучала от предпринимателя, который сказал, что мы недостаточно говорим о привлечении клиентов:

1. «YC проповедует лозунг «делайте то, что люди захотят иметь» как инженерную задачу: бесконечный поток функций, пока не удовлетворишь достаточно людей, и пока твое решение не взлетит. Но очень мало внимания к тому, во что обходится привлечение клиентов». [4]

Может, и так. Если вы выпускаете продукт, где главный вызов – технический, можно положиться на отзывы и рекомендации, как это сделал Google. Но в других стартапах главное – не функции, а умение заключать сделки и маркетинг.

13. Сделки: ожидайте худшего

Сделки срываются. Это константа стартап-мира. Стартапы не имеют власти, а хорошие идеи часто кажутся неправильными. Поэтому все нервничают, закрывая сделки с вами, и вы с этим ничего не можете поделать.

Это особенно касается инвесторов:

1. «Сейчас понятно, что было бы гораздо лучше, если бы мы действовали, исходя из гипотезы, что мы вообще не получим дополнительных внешних инвестиций. Тогда бы мы раньше сосредоточились на источниках доходов».

Мой совет – нужен пессимизм. Исходите из того, что вы не получите денег, и если кто-нибудь предложит вам хоть сколько-нибудь, считайте, что больше вы не получите.

Почему основатели меня игнорируют? В основном потому, что они по природе оптимисты. Но ошибка случается, когда вы оптимистичны в отношении вещей, которые не контролируете. Ваша способность создать нечто великое и должна вызывать оптимизм. Но если этот оптимизм вызывают крупные компании и инвесторы – вы напрашиваетесь на проблемы.

14. Инвесторы ничего не понимают

Многие предприниматели рассказывали о своем удивлении от бестолковости инвесторов:

1. «Они даже не знают, во что инвестировали. Я видел инвесторов, которые вложились в одно устройство, и когда я попросил их продемонстрировать его, они не знали, как его включить».

Почему бестолковость венчурных инвесторов так удивляет? Думаю, потому, что они кажутся такими внушительными и крутыми. Такова их профессия. Нельзя стать венчурным инвестором, не убедив управляющих активами доверить тебе сотни миллионов долларов. А как это сделать? Надо выглядеть уверенным и делать вид, что ты разбираешься в технологиях. [5]

15. Приходится играть в игры

Инвесторы не умеют оценивать предпринимателей, поэтому вам приходится продавать себя им усерднее, чем хотелось бы. Один предприниматель сказал, что больше всего его поразило, насколько инвесторов впечатляет притворная уверенность стартаперов.

Я думал, это я цинично отношусь к венчурным инвесторам, но предприниматели оказались гораздо более циничны:

1. «Во многом то, чем занимаются основатели стартапов – это показуха. Это работает».

Это тот же феномен, что мы видели выше. Венчурные инвесторы получают деньги, демонстрируя уверенность своим партнерам, а основатели получают деньги, демонстрируя уверенность венчурным инвесторам. [6]

16. Удача – это очень важно

1. «Я не осознавал, какую большую роль играет удача, и как многое нам неподвластно».

Если вы вспомните знаменитые стартапы, совершенно ясно, насколько важна удача. Где была бы Microsoft, если бы IBM настояла на эксклюзивной лицензии на DOS?

1. «Когда мы создавали наш стартап, я проникся мечтой стартапера – что это игра для умелых. В каком-то смысле так и есть. Навыки – это ценно. Как и адская целеустремленность. Но удачливость – критический ингредиент».

Об удаче говорят не те, чьи стартапы провалились. Основатели, которые быстро терпят поражение, склонны винить самих себя. А основатели, которые быстро преуспевают, обычно не осознают, как им повезло. А вот те, кто в середине, видят, насколько важна удача.

17. Ценность сообщества

Многие предприниматели сказали, что больше всего их удивило в стартаперстве, как ценно сообщество:

1. «Большое преимущество – жить в Кремниевой долине, где нельзя пройти мимо всех продвинутых технологий и новостей стартапов, где ты постоянно натыкаешься на полезных людей».

Что больше всего их удивляет – это всеобщая благожелательность,

1. «готовность людей помогать нам. Даже люди, для которых в этом не было выгоды, делали все, чтобы помочь нашему стартапу добиться успеха».

Это одна из причин, почему мне нравится быть частью этого мира. Творить богатство – это не игра с нулевой суммой; чтобы выиграть, не нужно наносить удары в спину.

18. Никакого уважения

Стартаперы говорили об удивительной вещи, о которой я забыл: за пределами стартап-мира они не пользуются уважением:

1. «Общаясь с людьми, я заметил, что меня гораздо больше уважают, когда я говорю, что работал над Microsoft Office, чем когда говорю, что работал над маленьким стартапом Х, о котором люди не слышали».

Отчасти дело в том, что остальной мир просто не понимает стартапы, а отчасти потому, что большинство хороших стартап-идей кажутся плохими:

1. «Если рассказать о своей идее случайному человеку, в 95% случаев он инстинктивно подумает, что тебя ждет провал и ты зря тратишь время (хотя вряд ли он скажет это прямо)».

Увы, это распространяется даже на личную жизнь:

1. «Меня поразило, что создание стартапа не дает тебе дополнительных очков в глазах женщин».

Я об этом знал, но позабыл.

19. С ростом все меняется

Последний большой сюрприз в этом списке – как все меняется, когда начинается рост. Главная перемена – теперь программировать доводится еще меньше:

1. «Задачи твоей должности технического директора или CEO каждые полгода-год полностью меняются. Меньше программирования, больше управления/планирования/работы над оргструктурой, поиска людей, устранения проблем, да и вообще подготовки к тому, что должно случиться через несколько месяцев».

В частности, теперь приходится иметь дело с сотрудниками, а у них часто бывают очень разные мотивы. К счастью, стресса становится гораздо меньше, когда достигаешь крейсерской высоты:

1. «Если вспомнить самое начало, то сейчас 75% стресса больше нет. Теперь управлять бизнесом гораздо приятнее. Мы больше уверены в себе. Мы более терпеливы. Мы меньше ссоримся. Мы больше спим».

Хотелось бы, чтобы так было во всех успешных стартапах, но 75% – все-таки очень оптимистично.

Так в чем тут дело?

Люди не понимают, насколько особенное это дело – стартаперство, пока не займутся этим. Почему? Надо понять, в чем оно особенное, от чего оно отличается. Когда формулируешь так, ответ очевиден: оно отличается от работы по найму. Для всех людей главная модель работы – это работа по найму. Даже если вы сами не работали по найму, так, вероятно, работали ваши родители и практически все остальные взрослые, с кем вы знакомы.

Подсознательно все ждут, что работа в стартапе будет примерно такой же, как по найму, и это объясняет большую часть сюрпризов. И в том числе объясняет, почему хорошие моменты кажутся столь прекрасными: большинство людей просто не могут представить себе такой свободы.

Вряд ли можно преодолеть столь укорененное в сознании представление о работе. Поэтому лучше всего просто осознавать это. Создавая стартап, вы подумаете: «Все говорят, что это настоящий экстрим». А затем, наверное, подумаете: «Но не верится, что это так ужасно». Если хотите избежать сюрпризов, то следующей вашей мыслью должно стать: «И мне не верится в это потому, что моя модель работы – это работа по найму».

Примечания

[1] Аспиранты могут это понять. В аспирантуре вы всегда чувствуете, что должны работать над диссертацией. Она не заканчивается каждый семестр, как занятия.

[2] Лучший способ для стартапа взаимодействовать с медленно развивающимися организациями - выделить отдельные процессы для работы с ними. Именно тогда, когда они находятся на критическом пути, они убивают вас - когда вы зависите от заключения сделки, чтобы двигаться вперед. Стоит принять крайние меры, чтобы избежать этого.

[3] Это вариант принципа Рида Хоффмана: если вас не смущает то, с чем вы запускаетесь, значит, вы слишком долго ждали запуска.

[4] Вопрос о том, что вы создали, заключается не в том, хорошо ли это, а в том, достаточно ли это хорошо, чтобы обеспечить необходимую энергию активации.

[5] Некоторые венчурные инвесторы, кажется, разбираются в технологии, потому что они действительно разбираются, но это излишество; определяющий тест заключается в том, можете ли вы говорить о ней достаточно хорошо, чтобы убедить ограниченных партнеров.

[6] Это тот же феномен, что и в случае с оборонными подрядчиками или модными брендами. Чем глупее клиенты, тем больше усилий вы тратите на процесс продажи им вещей, а не на производство того, что вы продаете.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Relentlessly Resourceful

Оригинал Перевод

Март 2009

Пару дней назад я наконец-то нашел способ описать хорошего основателя стартапа: неустанно находчив (relentlessly resourceful).

До этого лучшим, что мне удавалось сформулировать, это свести противоположные качества к одному – несчастный. Большинство словарей говорят, что это значит отсутствие успеха, удачи. Но словари не сослужат хорошей службы в данном случае. Команде, которая обыгрывает своих соперников, но проигрывает из-за судьи, не повезло, но она не несчастная. Этот термин скорее подразумевает пассивность, быть несчастным значит быть размазанным обстоятельствами — прогнуться под окружающий мир, когда нужно идти по своему пути.[1]

К сожалению, нет антонима к слову несчастный, и это мешает объяснить основателям стартапов к чему они должны стремиться. «Не будь несчастным» это что-то больше похожее на крик безысходности.

Не сложно описать это качество с помощью метафор. Лучшей, наверное, будет сравнение с бегом спиной вперед. Хороший бегун не просто стремится вперед, но и сохраняет гибкость. Они стремятся к цели, но при этом корректируют свои действия налету.

К сожалению это всего лишь метафора, причем бесполезная для большинства людей за пределами США. «Будь подобен бегуну спиной вперед», не лучше чем «Не будь несчастен».

Но, наконец, я придумал, как выразить это качество. Я писал речь для инвесторов, и мне надо было объяснить, на что надо обращать внимание в организаторах стартапов. Каким должен быть человек в противоположность несчастному? Неустанно находчивым. Не только неустанным. Этого недостаточно чтобы заставить события развиваться согласно вашему плану, ну может кроме пары неинтересных ситуаций. В интересной же – сложности будут нестандартными. Что значит, что вы не сможете просто пробиться через них потому, что вы изначально не знаете насколько они сложны; вы не знаете, где будете пробиваться через кусок пены, а где – через гранит. Поэтому вы должны быть находчивы. Вы должны стараться находить новые решения.

Будьте неустанно находчивы.

Это хорошо звучит, но просто ли это описание, как быть успешным, в общем? Я так не думаю. Например, это не рецепт, как достичь успеха в рисовании или написании книг. В такого рода работе рецепт больше похож на то, чтобы быть активно любопытным. В этом способе работы рецепт состоит в том, чтобы быть действительно активным. Находчивость подразумевает, что препятствия – внешние, каковыми они в большинстве случаев для стартапов и являются. Но при написании книг и рисовании они, как правило, внутренние; препятствие — это ваша собственная некомпетентность.

Вероятно, существуют и другие области деятельности, где «неустанная находчивость» является рецептом успеха. Но, несмотря на то, что она может подходить для других областей, я думаю это лучший способ дать короткое описание тех качеств, что делают основателя стартапа хорошим. Я сомневаюсь, что это качество может быть более точно описано.

Теперь зная, что мы ищем, у нас возникают другие вопросы. Например, можно ли научиться этим качествам? После четырех лет попыток научить людей этим качествам, я скажу да, неожиданно часто это возможно. Не для всех людей, но для многих. [3] Некоторые люди просто от природы пассивны, но у остальных есть латентная способность быть неустанно находчивым, которая только и ждет, чтобы ее вытащили на свет.

Это в особенности касается молодых людей, которые до настоящего момента всегда находились под воздействием какого-либо авторитета. Быть неустанно находчивым это, безусловно, не рецепт как добиться успеха в больших компаниях или в большинстве школ. Я даже не хочу думать каков рецепт успеха в больших компаниях, но это, несомненно, нечто большое и грязное, включающее в себя комбинирование находчивости, покорности и умения создавать альянсы.

Определение этого качества также подводит нас ближе к ответу на часто задаваемый вопрос: как много стартапов может быть. Не существует, как некоторые люди думают, некоей экономической границы, что ограничивает их число. Нет причины верить, что есть какой либо лимит по сумме вновь созданных богатств потребителей, что можно поглотить, также как и нет ограничения количества теорем, которые можно доказать. Так что, наверное, ограничивающим фактором количества стартапов является среда потенциальных основателей. Некоторые люди станут хорошими основателями, некоторые нет. И сейчас, когда мы знаем, что делает хороший основатель, мы знаем как задать верхнюю границу на размеры среды.

Этот тест также полезен для каждого. Если вы хотите знать являетесь ли вы человеком нужного сорта для запуска стартапа, спросите себя, являетесь ли вы неустанно находчивым. И если вы хотите знать является ли таковым нанимаемый сооснователь, спросите, является ли таковым он.

Вы даже можете использовать это в качестве тактики. Если бы я начинал стартап, то это была бы написанная на зеркале фраза. «Делай что-то, чего хотят люди» это пункт назначения, но «будь неустанно находчивым» это то, как ты туда попадешь.

Примечания

[1] Я думаю, что причина, по которой словари ошибаются в том, что значение слова изменилось. Ни один автор, составляющий заново словарь, сегодня не скажет, что неудача это тоже, что и несчастье. Но несколько веков назад они могли сказать так. Люди в прошлом находились под большим воздействием обстоятельств и как результат большое количество слов, что мы используем для описания хороших и плохих результатов, происходят от слов об удаче.

Когда я жил в Италии, однажды я пытался сказать кому-то, что не достиг особого успеха в каком-то деле, но я не мог вспомнить слово для обозначения успеха на итальянском. Я потратил некоторое время в попытке описать то слово, что имел в виду. Наконец она сказала «О! Фортуна!»

[2] Существуют аспекты стартапов, где рецепт очень любопытен. Могут быть времена, когда то, что вы делаете, является почти совершенным открытием. К сожалению, такие времена являются очень малой частью целого. С другой стороны все это, так же является частью исследования.

[3] Я почти что сказал для «большинства людей», но осознал — (а) что не знаю каково большинство людей и (б) я патологический оптимист в отношении к способности человека измениться.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

A Local Revolution?

Оригинал Перевод

Апрель 2009

Недавно я осознал, что в моей голове крутятся две идеи, которые взорвутся, если их соединить.

Первая, что стартапы — это новая экономическая эра, по типу промышленной революции. Я не уверен в этом, но, с большой долей вероятности, можно утверждать, что это так. Основатели и персонал стартапов работают намного продуктивнее (представьте, насколько меньше добились бы Ларри и Сергей[имеются в виду основатели Google], если бы они работали на большую компанию), и эта возросшая продуктивность может изменить общественные устои.

Вторая идея, что стартапы это такой вид бизнеса, что процветает в определенных местах, которые специализируются. Кремниевая долина специализируется на стартапах так же, как Лос-Анжелес на фильмах или Нью-Йорк на финансах. [1]

Что, если обе идеи правильны? Что, если стартапы одновременно и новый этап промышленной революции, и такой вид бизнеса, что процветает в определенных местах?

Если так, то эта революция будет совершенно необычна. Все предыдущие революции распространялись. Земледелие, города, индустриализация широко распространились по миру. Если стартапы закончат как кинобизнес, сосредоточенный в нескольких местах и одном доминирующем центре, то это будут новые последствия.

Уже сейчас есть признаки, указывающие, что стартапы могут не распространиться достаточно широко. Стартапы распространяются медленнее, чем промышленная революция, несмотря на то, что средства связи стали быстрее. В течение нескольких десятилетий после основания компании «Boulton&Watt» паровые машины распространились по Европе и Северной Америке. Индустриализация какое-то время не выходила за пределы этих регионов. Потому что это были земли, где сложился крепкий средний класс, и человек мог основать предприятие, не боясь конфискации в случае успеха. А иначе не имело смысла вкладывать деньги в бизнес. А в странах с крепким средним классом промышленная техника внедрялась достаточно легко. Частный собственник шахты или фабрики решал поставить паровую машину и в течение нескольких лет он, скорее всего, находил поблизости кого-то, кто мог сделать её для него. Поэтому паровые машины быстро распространились. И они распространились широко, потому что расположение шахт и фабрик определялось такими факторами, как реки, порты и залежи полезных ископаемых. [2]

Стартапы не распространяются с такой скоростью с одной стороны потому, что это скорее социальное явление, а не техническое, а с другой потому, что они не привязаны к каким-либо географическим объектам. Частный предприниматель в Европе мог приобретать промышленную технику и она прекрасно работала на новом месте. Со стартапами так не получается: вам требутся сообщество специалистов, также как в киноиндустрии. [3] К тому же отсутствуют факторы, которые бы способствовали распространению стартапов. Когда появились железные дороги и электрические сети, они потребовались в каждом регионе. Территория, где их не было, становилась потенциальным рынком. Но со с стартапами всё совсем иначе. Нет нужды создавать Microsoft во Франции или Google в Германии.

Правительства могут принять решение поощрять стартапы. Однако государственная политика, не приводит к их появлению, как могла бы привести естественная потребность.

Так что же получается? Если бы меня спросили сейчас, я бы сказал, что стартапы будут распространяться, но очень медленно, потому что этому не поможет государственная политика (которая не работает) или рыночная потребность (которой нет), в той мере, в какой это вообще происходит, по тем же случайным причинам, что приводили к распространению стартап-культуры до сих пор. И уже существующие хабы сосредоточения стартапов будут всё сильнее влиять на эти случайные причины. Кремниевая долина находится там, потому что Вильям Шокли (William Shockley) хотел вернуться в Пало Альто, где он вырос, и специалистам, которых он заманил на Запад для работы с ним, так понравилось, что они остались. Сиэтл во многом обязан своему положению технического хаба той же причине: Гейтс и Аллен хотели вернуться домой. Иначе Альбукерке мог бы занять место Сиэтла. Бостон — технический хаб потому, что это интеллектуальная столица США и, вероятно, мира. И, если бы венчурная компания Battery Ventures, не отказалась от переговоров с Фейсбук, Бостон сейчас занимал бы более значительное место на карте стартапов. И, разумеется, не случайно Фейсбук нашел финансирование в Долине, а не в Бостоне. Даже студенты знают, что здесь инвесторов больше, и они более смелые, чем в Бостоне.

Пример Бостона иллюстрирует те проблемы, с которыми вы столкнетесь при создании нового стартап-хаба на нынешнем этапе. Если вы будете создавать стартап-хаб, следуя тем путем, каким прошли существующие хабы, вам следовало бы учредить первоклассный исследовательский университет в таком прекрасном месте, где захотели бы жить богатые люди. В этом случае место окажется гостеприимно для обеих групп, которые вам нужны: для основателей, и для инвесторов. Именно такая комбинация привела к появлению Кремниевой долины. Но у Кремниевой долины не было конкурента в лице другой Кремниевой долины. Если вы сейчас будете создавать стартап-хаб путем строительства большого университета в прекрасном месте, то вы убедитесь, что время сейчас не благоприятствует этому, потому что многие из лучших стартапов, которые возникнут в вашем хабе, легко переместятся в другие.

Недавно я придумал короткий способ создания стартап-хаба: платите стартапам за переезд. Когда вы наберёте достаточное количество хороших стартапов в одном месте, начнется цепная реакция. Основатели будут перебираться туда уже без оплаты с вашей стороны, потому что там будут люди, близкие им по духу, и инвесторы тоже появятся, потому что там можно будет заключить выгодные сделки.

Я сомневаюсь, что у какого-либо государства хватит яиц, чтобы решиться создать стартап-хаб или мозгов, чтобы сделать это правильно. Моё эссе — не руководство к действию, а исследование о том, что потребуется для сознательного формирования стартап-хабов.

Самый вероятный сценарий дальнейших событий таков: (1) никакое государство не сумеет создать стартап-хаб, и (2) распространение культуры стартапов будет определятся случайными факторами, как это происходило до сих пор, но (3) на эти факторы всё сильнее будут влиять уже существующие стартап-хабы. Итог: если это и революция, она будет локализованной.

Примечания

[1]Есть два кардинально различающихся вида стартапов: первые — те, которые развиваются естественным путем, и вторые — те, которые вырастают при коммерциализации научных идей. Большинство компьютерных и программистских стартапов принадлежат к первому виду, а большинство фармацевтических — ко второму. В своем эссе я говорю о стартапах первого вида. Никаких сложностей с распространением стартапов второго типа нет; коммерциализировать новые идеи, которые выдвигают исследователи так же просто, как построить новый аэропорт. Стартапы второго типа не требуют и не создают стартап-культуру. Это значит, что стартап второго типа никогда не перерастет в стартап первого типа. К примеру в Филадельфии много стартапов второго типа и практически нет первого типа.

Между прочим, Google могла бы появиться и как стартап второго вида, но этого не произошло. Google не коммерциализировала рейтинг интернет-страниц. Можно было бы использовать другие алгоритмы, и все равно результат был бы тот же. Google стала Google потому, что она сосредоточилась на том, чтобы сделать хороший поиск в критический момент развития интернета.

[2] Паровая машина существовала и до Ватта. Его вклад заключается в том, что он сделал ее гораздо эффективнее: он изобрел изолированную камеру для конденсации. Кажется, это умаляет его роль. Но он подошел к проблеме с неожиданной стороны и взялся за неё с такой энергией, что буквально всё изменил. Вероятно, было бы точнее говорить, что Ватт изобрел паровую машину заново.

[3] Крупнейший контрпример — это Скайп. Если то, чем вы занимаетесь, будет запрещено в США, то оно получит развитие где-либо в другом месте. Поэтому Kazaa занял место Napster. А опыт и связи, которые основатели приобрели в работе над Kazaa, помогли обеспечить успех Скайп.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

How People Get Rich Now

Оригинал Перевод

Апрель 2021

Ежегодно с 1982 года журнал Forbes публикует список самых богатых Американцев. Если мы сравним 100 самых богатых людей в 1982 году со 100 самыми богатыми в 2020 году, мы заметим некоторые большие различия.

В 1982 году наиболее частым источником богатства являлось наследство. Из 100 самых богатых людей, 60 являлись наследниками. Более того, 10 из них были наследниками семьи du Pont. Уже к 2020 году число унаследовавших состояние сократилось наполовину, теперь насчитывая только 27 из 100.

Почему уменьшается процент наследников? Не потому, что выросли налоги на наследство. Фактически, они значительно снизились за этот период. Причина уменьшения процента наследников не в том, что меньше людей наследуют большие состояния, а в том, что больше людей состояния зарабатывают.

Как люди зарабатывают новые состояния? Примерно 3/4 путем создания компаний и 1/4 путем инвестирования. Из 73 новых состояний в 2020 году 56 связаны с собственным капиталом учредителей или первых сотрудников (52 учредителя, 2 ранних сотрудника и 2 жены основателей), а 17 — благодаря управлению инвестиционными фондами.

Среди 100 богатейших американцев в 1982-м году не было управляющих фондами. Хедж фонды и фонды прямых инвестиций уже существовали, но ни один из их основателей не попал в топ 100. Две вещи изменилось: Управляющие фондами нашли способы генерировать высокие прибыли и больше инвесторов стали готовы доверять свои деньги в управление. [1]

Но главный источник новых состояний сейчас — это создание компаний, и если вы посмотрите на данные, то увидите и там большие изменения. Люди становятся богаче, создавая компании сейчас, чем в 1982 году, потому что компании делают разные вещи.

В 1982 году существовало два доминирующих источника нового богатства: нефть и недвижимость. Из 40 новых состояний в 1982 году по крайней мере 24 были связаны в основном с нефтью или недвижимостью. Сейчас это лишь небольшое число: из 73 новых состояний в 2020 году 4 были связаны с недвижимостью и только 2 — с нефтью.

К 2020 году крупнейшим источником нового богатства стали компании, которые иногда называют «технологическими». Из 73 новых состояний около 30 поступают от таких компаний. Они особенно распространены среди самых богатых из богатых: 8 из 10 крупнейших состояний в 2020 году были новыми состояниями этого типа.

Возможно, это немного вводит в заблуждение, рассматривая технологии как категорию. Разве Amazon не является розничным продавцом, а Tesla — производителем автомобилей? И да и нет. Может быть, через 50 лет, когда то, что мы называем технологиями, станет само собой разумеющимся, будет казаться неправильным относить эти два бизнеса к одной категории. Но, по крайней мере, на данный момент, у них определенно есть что-то общее, что их отличает. Какой розничный торговец запускает AWS? Каким автопроизводителем управляет тот, у кого также есть ракетостроительная компания?

Технологические компании, стоящие за 100 крупнейшими состояниями, также образуют хорошо дифференцированную группу в том смысле, что все они компании, в которые венчурные капиталисты охотно инвестируют, а остальные — в основном нет. И этому есть причина: в основном это компании, которые выигрывают, обладая лучшими технологиями, а не то, что их генеральный директор действительно целеустремлен и умеет заключать сделки.

В этом смысле рост технологических компаний представляет собой качественное изменение. Нефтяные магнаты и магнаты недвижимости из Forbes 400 1982 года выиграли не благодаря созданию более совершенных технологий. Они выиграли, будучи действительно целеустремленными и умевшими заключать сделки. [2] И действительно, этот способ разбогатеть настолько стар, что он появился еще до промышленной революции. Придворные, разбогатевшие на (номинальной) службе европейских королевских домов в XVI и XVII веках, также, как правило, были действительно мотивированы и умели заключать сделки.

Люди, которые не смотрят глубже, чем коэффициент Джини, смотрят на мир 1982 года как на старые добрые времена, потому что те, кто разбогател, не стали такими же богатыми. Но если углубиться в то, как они разбогатели, старые времена выглядят не так уж и хорошо. В 1982 году 84% из 100 самых богатых людей стали богатыми благодаря полученному наследству, добыче природных ресурсов или сделкам с недвижимостью. Неужели это лучше, чем мир, в котором самые богатые люди становятся богатыми, создавая технологические компании?

Почему люди открывают так много новых компаний, чем раньше, и почему они так разбогатели? Как ни странно, ответ на первый вопрос заключается в том, что он сформулирован неправильно. Нам не следует спрашивать, почему люди создают компании, а почему они снова открывают компании. [3]

В 1892 году New York Herald Tribune составила список всех миллионеров Америки. Их нашли 4047 штук. Сколько тогда унаследовали свое богатство? Всего около 20% — меньше, чем доля наследников сегодня. А когда вы исследуете источники новых состояний, 1892 год еще больше похож на сегодняшний. Хью Рокофф обнаружил, что «многие из самых богатых… получили свое первоначальное преимущество благодаря новой технологии массового производства». [4]

Так что аномалия здесь не в 2020 году, а в 1982 году. Настоящий вопрос заключается в том, почему так мало людей разбогатели, создавая компании в 1982 году. И ответ в том, что даже когда список Herald Tribune составлялся, волна консолидации захлестнула американскую экономику. В конце 19-го и начале 20-го веков финансисты, такие как Дж. П. Морган, объединили тысячи небольших компаний в несколько сотен гигантских с сильной экономией на масштабе. К концу Второй мировой войны, как пишет Майкл Линд, «основные секторы экономики были либо организованы в виде картелей, поддерживаемых государством, либо во власти нескольких олигополистических корпораций». [5]

В 1960 году большинство людей, которые сегодня открывают стартапы, пошли бы работать на одного из них. Вы могли разбогатеть, открыв собственную компанию в 1890 и 2020 годах, но в 1960 году это не было жизнеспособным вариантом. Вы не можете прорваться через олигополии, чтобы выйти на рынки. Итак, престижным путем в 1960 году было не открытие собственной компании, а продвижение по служебной лестнице в уже существующей. [6]

Превращение каждого в корпоративного сотрудника уменьшило экономическое неравенство (и все другие разновидности вариаций), но если ваша модель нормальности относится к середине 20-го века, у вас есть очень вводящая в заблуждение модель в этом отношении. Экономика Дж. П. Моргана оказалась всего лишь фазой, и начиная с 1970-х годов она начала распадаться.

Так почему же она в итоге распалась? Отчасти, потому что устарела. Крупные компании, которые в 1930 году казались образцом масштаба и эффективности, к 1970 году стали слабыми и раздутыми. К 1970 году жесткая структура экономики была полна уютных гнезд, которые строили различные группы, чтобы изолировать себя от рыночных сил. Во время правления Картера федеральное правительство осознало, что что-то не так, и начало в процессе, который они назвали «дерегулированием», откатывать назад политику, которая поддерживала олигополии.

Но не только внутренний упадок разрушил экономику Дж. П. Моргана. Также было давление извне в виде новых технологий, особенно микроэлектроники. Лучший способ представить, что произошло, — это представить пруд с коркой льда на поверхности. Изначально единственный путь со дна до поверхности — стремиться к краю пруда. Но по мере того, как ледяная корка ослабевает, вы начинаете пробивать сквозь середину.

По краям пруда были чистые технологии: компании, которые на самом деле называли себя работающими в сфере электроники или программного обеспечения. Когда в 1990 году вы использовали слово «стартап», вы имели в виду именно это. Но теперь стартапы пробивают себе дорогу сквозь ледяную корку и вытесняют действующих игроков, таких как розничные торговцы, телеканалы и автомобильные компании. [7]

Но хотя крах экономики Дж. П. Моргана создал новый мир в технологическом смысле, это был возврат к норме в социальном смысле. Если вы оглянетесь только на середину 20 века, то покажется, что люди, которые разбогатели, открывая собственные компании, — недавнее явление. Но если вы посмотрите дальше, вы поймете, что это на самом деле значение по умолчанию. Так что в будущем мы должны ожидать того же самого. В самом деле, мы должны ожидать, что количество и богатство основателей будут расти, потому что с каждым десятилетием запускать стартап становится легче.

Одна из причин, по которой становится легче начать стартап, — это социальные сети. Общество (пере) усваивает эту концепцию. Если вы начнете сейчас, ваши родители не будут волноваться так, как это было бы поколение назад, и знания о том, как это сделать, распространяются гораздо шире. Но главная причина, по которой сейчас легче начать стартап, — это то, что это дешевле. Технологии снизили стоимость как создание продукта, так и привлечения клиентов.

Снижение стоимости запуска стартапа, в свою очередь, изменило баланс сил между учредителями и инвесторами. Раньше, когда запуск стартапа означал строительство завода, вам вообще требовалось разрешение инвесторов. Но теперь инвесторы нуждаются в учредителях больше, чем учредители — в инвесторах, и это, в сочетании с растущим объемом доступного венчурного капитала, привело к росту оценок. [8]

Таким образом, уменьшение стоимости запуска стартапа увеличивает количество богатых людей двумя способами: это означает, что их начинает больше людей, и что те, кто это делает, могут привлекать деньги на более выгодных условиях.

Но действует и третий фактор: сами компании более ценны, потому что вновь созданные компании растут быстрее, чем раньше. Технологии не только удешевили создание и распространение вещей, но и сделали их быстрее.

Эта тенденция существует уже давно. IBM, основанной в 1896 году, потребовалось 45 лет, чтобы выручка компании достигла миллиарда долларов (при переасчете на 2020 год). Для Hewlett-Packard, основанной в 1939 году, потребовалось 25 лет. Microsoft, основанной в 1975 году, потребовалось 13 лет. Сейчас норма для быстрорастущих компаний — 7-8 лет. [9]

Быстрый рост оказывает двойное влияние на стоимость акций учредителей. Стоимость компании зависит от ее доходов и темпов роста. Таким образом, если компания растет быстрее, вы не только быстрее получаете доход в миллиард долларов, но и компания становится более ценной, когда достигает этой точки, чем если бы она росла медленнее.

Вот почему сейчас основатели иногда становятся такими богатыми в таком молодом возрасте. Низкая начальная стоимость запуска стартапа означает, что основатели могут начинать молодыми, а быстрый рост компаний сегодня означает, что в случае успеха они могут стать на удивление богатыми всего несколько лет спустя.

Теперь начать и развивать компанию проще, чем когда-либо. Это означает, что их начинает больше людей, те, кто действительно получают более выгодные условия от инвесторов, и что полученные в результате компании становятся более ценными. Как только вы поймете, как работают эти механизмы и что стартапы подавлялись на протяжении большей части 20-го века, вам не придется прибегать к нечеткому правильному повороту, который страна сделала при Рейгане, чтобы объяснить, почему коэффициент Джини в Америке растет. Конечно, коэффициент Джини увеличивается. Как же могло быть иначе, когда все больше людей открывают более ценные компании?

Примечания

[1] Инвестиционные фирмы быстро росли после того, как Министерство труда в 1978 году изменило нормативные акты, разрешив пенсионным фондам инвестировать в них, но эффекты этого роста еще не были заметны для 100 крупнейших состояний в 1982 году.

[2] Джордж Митчелл заслуживает упоминания в качестве исключения. Хотя он был действительно целеустремленным и умел заключать сделки, он также был первым, кто понял, как использовать гидроразрыв для добычи природного газа из сланцев.

[3] Когда я говорю, что люди открывают больше компаний, я имею в виду тот тип компании, который должен стать очень большим. Фактически за последние пару десятилетий общее количество новых компаний сократилось. Но подавляющее большинство компаний — это небольшие предприятия розничной торговли и сферы услуг. Статистика о сокращающемся количестве новых предприятий означает, что люди открывают меньше обувных магазинов и парикмахерских.

Люди иногда сбиваются с толку, когда видят график с надписью «стартапы», которые падают, потому что слово «стартап» имеет два значения: (1) основание компании и (2) определенный тип компании, предназначенный для роста. большой быстро. Статистика означает запуск в смысле (1), а не в смысле (2).

[4] Рокофф, Хью. «Великие судьбы позолоченного века». Рабочий документ NBER 14555, 2008 г.

[5] Линд, Майкл. Земля обетованная. Харпер Коллинз, 2012.

Также вероятно, что высокие налоговые ставки в середине 20 века удерживали людей от открытия собственных компаний. Создание собственной компании рискованно, и когда риск не вознаграждается, люди вместо этого выбирают безопасность.

Но это была не просто причина и следствие. Олигополии и высокие налоговые ставки середины 20 века были единым целым. Снижение налогов — это не просто причина предпринимательства, но и его следствие: люди, разбогатевшие в середине 20-го века за счет недвижимости и разведки нефти, лоббировали и получили огромные налоговые лазейки, которые сделали их эффективную налоговую ставку намного ниже, и, предположительно, если было обычным делом выращивать большие компании за счет создания новых технологий, и люди, делавшие это, также лоббировали свои собственные лазейки.

[6] Вот почему люди, которые действительно разбогатели в середине 20-го века, так часто разбогатели на разведке нефти или недвижимости. Это были две большие области экономики, которые не поддавались консолидации.

[7] Чистые технологические компании раньше назывались стартапами «высоких технологий». Но теперь, когда стартапы могут пробиться сквозь ледяную корку, нам не нужно отдельное название для краев, а термин «хай-тек» имеет определенно ретро-звучание.

[8] Более высокая оценка означает, что вы либо продаете меньше акций, чтобы получить определенную сумму денег, либо получаете больше денег за определенное количество акций. Типичный стартап делает кое-что из каждого. Очевидно, что вы станете богаче, если сохраните больше запасов, но вы также должны стать богаче, если соберете больше денег, потому что (а) это должно сделать компанию более успешной, и (б) у вас будет больше запаса времени, чтобы продержаться до следующего раунда, или следующий раунд даже не понадобится. Однако обратите внимание на все эти правила. На практике через них ускользает много денег.

Может показаться, что огромные раунды, собираемые в наши дни стартапами, противоречат утверждениям о том, что начать их стало дешевле. Но здесь нет противоречия; больше всего привлекают стартапы, которые делают это по собственному выбору, чтобы расти быстрее, а не потому, что им нужны деньги, чтобы выжить. Нет ничего лучше, чем не нуждаться в деньгах, чтобы люди предлагали их вам.

Вы можете подумать, после почти двух столетий на стороне труда в его борьбе с капиталом, что крайние левые будут счастливы, что труд наконец восторжествует. Но, похоже, никого из них нет. Вы почти можете услышать, как они говорят: «Нет, нет, не так».

[9] IBM была создана в 1911 году путем слияния трех компаний, самой важной из которых была компания Германа Холлерита, основанная в 1896 году. Выручка компании в 1941 году составила 60 миллионов долларов.

Выручка Hewlett-Packard в 1964 году составила 125 миллионов долларов.

Выручка Microsoft в 1988 году составила 590 миллионов долларов.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Other Road Ahead

Оригинал Перевод

Сентябрь 2001

(Эта статья объясняет почему многое в ПО следующего поколения может быть реализовано на серверной стороне, что это будет значить для программистов, и почему этот новый вид ПО будет хорошей возможностью для стартапов. Источниками статьи были диалоги в BBN Labs.)

Летом 1995-го я со своим другом Робертом Моррисом (Robert Morris) решили запустить стартап. PR-кампания перед IPO Netscape тогда шла полным ходом, и в прессе было полно разговоров об электронной коммерции. На тот момент в сети уже было порядка тридцати реальных электронных магазинов, и все они были сделаны вручную. Если в скором времени в сети должно было появиться множество онлайн-магазинов, была потребность в ПО для их разработки, и мы решили такое написать.

Сначала, где-то около недели мы думали, что это будет обычное приложение для ПК. Но потом у нас возникла идея разработать приложение, которое будет исполняться на нашем веб-сервере, с использованием браузера в роли пользовательского интерфейса. Мы попробовали переписать приложение для работы в Вебе, и стало понятно, что это правильное направление. Если мы писали наше ПО для исполнения на сервере, это было удобнее как для пользователей, так и для нас.

Оказалось, что это был отличный план. Теперь, как Yahoo Store, это ПО является самым популярным конструктором онлайн-магазинов, с ним работает порядка 14 тысяч пользователей.

Когда мы начинали разработку Viaweb, почти никто не понимал что мы имеем в виду, когда говорим, что ПО будет работать на сервере. Так было до тех пор, пока через год не запустился Hotmail, и люди начали его использовать. Теперь все знают, что это разумный подход. Теперь есть название для того, чем мы тогда были: провайдер приложений (Application Service Provider или ASP).

Я думаю, что значительная часть ПО следующего поколения будет разрабатываться по этой модели. Даже Microsoft, кто больше всех может потерять, кажется видит неизбежность переноса приложений с десктопов на сервер. Если такой перенос происходит, это означает совершенно другой мир для программистов. В этой статье описываются неожиданности, с которыми мы сталкиваемся как первопроходцы этого мира. А раз софт перемещается на серверы, то, что я описываю здесь, есть наше будущее.

Новое устройство?

Когда мы оглядываемся на эру программного обеспечения для десктопов, думаю, мы должны поражаться его неудобству, так же, как мы сейчас поражаемся трудностям, с которыми сталкивались владельцы первых автомобилей. В течение первых двадцати или тридцати лет вы должны были стать автоэкспертом, чтобы пользоваться автомобилем. Но автомобили имели столько плюсов, что многие из тех, кто не был автоэкспертами, тоже хотели иметь их.

Компьютеры сейчас на таком же этапе развития. Для того, чтобы пользоваться персональным компьютером, вы вынуждены изучить намного больше, чем вообще хотите знать что происходит внутри него. Однако компьютерами владеют более половины домохозяйств в Штатах. Моя мама пользуется компьютером для переписки по электронной почте и ведения счетов. Около года назад она была встревожена, когда получила от Apple письмо, в котором ей предлагали скидку при покупке новой версии операционной системы. Очевидно что-то не в порядке, если шестидесятипятилетняя женщина, которая хочет пользоваться только электронной почтой и счетами, вынуждена думать об установке новых версий операционной системы. Обычные пользователи не должны даже знать о терминах «операционная система», не говоря уж о «драйвер устройства» или «патч».

Теперь есть другой путь установки ПО, который не будет заставлять пользователей становиться системными администраторами. Веб-приложения — это программы, работающие на веб-серверах и использующие в роли пользовательского интерфейса веб-страницы. Для среднестатистического пользователя этот новый вид ПО будет проще, дешевле, более переносимым, более надёжным, и часто более мощным, чем приложение на персональном компьютере.

С веб-приложениями большинство пользователей не будут должны думать о чём-то ещё, кроме самих приложений. Все сложные и меняющиеся составляющие будут находиться где-то на сервере и обслуживаться специально обученными специалистами. И более того, вам вообще может быть не нужен компьютер, чтобы пользоваться приложением. Всё, что вам потребуется, это что-то с клавиатурой, экраном и веб-браузером. Возможно с беспроводным доступом в Интернет. Возможно этим будет ваш мобильный телефон. Чем бы это ни было, это будет бытовой техникой: будет стоить около $200, и выбирать будут, исходя из внешнего вида. Вы будете больше платить за доступ в Интернет, чем за оборудование, так же, как сейчас это происходит с телефонами [1].

Время отклика сервера на действие пользователя составляет порядка десятой доли секунды, поэтому пользователи тяжёлого интерактивного ПО (например, Photoshop) по-прежнему будут хотеть, чтобы вычисления шли на локальной машине. Но если вы посмотрите для чего большинство людей использует компьютеры, то согласитесь, что время отклика в секунду не будет для них проблемой. Моей маме на самом деле персональный компьютер не нужен, и большинству людей тоже.

Польза для пользователей

Недалеко от моего дома стоит машина с наклейкой «лучше смерть, чем неудобство». Большинство людей в большинстве случаев выбирают то, что требует меньше усилий. Если веб-приложения победят, то это будет потому что они более удобные. Причём как для пользователей, так и для разработчиков.

Чтобы использовать чистое веб-приложение, всё, что вам понадобится, это веб-браузер, имеющий доступ в Интернет. Поэтому вы можете использовать веб-приложение откуда угодно. Когда вы устанавливаете софт на свой ПК, вы можете пользоваться им только на этом ПК. Хуже того, ваши файлы заперты в этом ПК. Неудобство этой модели становиться всё более очевидным для людей, которые пользуются сетями.

Поворотной точкой стали веб-приложения электронной почты. Миллионы поняли, что должны иметь доступ к почте откуда угодно. А если вы читаете свою почту, то почему бы и не календарь тоже? Если вы обсуждаете с коллегами документ, то почему бы и не редактировать его? Почему вообще ваши данные должны быть привязаны к определенному компьютеру?

Сама идея «Вашего компьютера» исчезает и заменяется «Вашими данными». У вас должен быть доступ к своим данным с любого компьютера. Или даже с любого устройства, и устройство не обязательно должно быть компьютером.

Такие устройства не хранят данные, они должны быть как телефоны. На самом деле они могут стать телефонами, или наоборот, телефоны станут такими устройствами. А раз они становятся меньше, есть ещё один довод не хранить данные на них: то, что вы носите с собой, может быть потеряно или украдено. Оставить наладонник в такси — всё равно что авария диска, только в этом случае ваши данные попадают в чьи-то руки, а не просто стёрлись.

С программным обеспечением, полностью основанным на веб-технологиях, ни данные, ни приложения не хранятся на клиенте. Поэтому вам не нужно ничего устанавливать, чтобы использовать. А когда установка не нужна, то и не надо волноваться, что что-то установится не так. Не может быть несовместимости между приложением и операционной системой на вашем устройстве, поскольку приложение не исполняется в вашей операционной системе.

Посколько установка не требуется, попробовать софт перед покупкой станет легко и просто стандартным подходом. Должно стать возможно бесплатно потестировать приложение просто зайдя на сайт, где оно продаётся. Сайт Viaweb можно представить как один большой указатель на предложение пользователям тест-драйва.

После демо-версии подписка на сервис не должна потребовать ничего, кроме заполнения короткой формы (чем короче, тем лучше). И это должно быть последнее, что требуется от пользователя. Используя веб-приложения, вы должны получать обновления без доплаты, без каких-либо действий, или даже без уведомлений.

Апгрейды больше не будут такими шокирующими, как сейчас. С течением времени приложения будут незаметно становиться более мощными. Это потребует некоторых усилий со стороны программистов. Они будут должны проектировать приложения так, чтобы обновления не отражались на пользователях. Это новая задача, но пути её решения существуют.

С веб-приложениями все используют одну и ту же версию, и баги могут исправляться сразу после обнаружения. Поэтому веб-приложения должны иметь значительно меньшее количество багов по сравнению с приложениями на ПК. Сомневаюсь, что в Viaweb бывало больше, чем десять багов одновременно. Это на несколько порядков лучше, чем в случае приложений для ПК.

Веб-приложения могут совместно использоваться несколькими людьми. Это преимущество кооперативного ПО очевидно, но я могу поспорить пользователи захотят этого в большинстве приложений, как только поймут, что это возможно. Например, часто будет полезно позволять двум пользователям редактировать один документ. Viaweb позволяет нескольким пользователям редактировать сайт одновременно, в большей степени из-за того, что так проектировать правильно, чем потому что мы ожидали, что пользователи этого захотят, но оказалось, что многие хотели.

Когда вы будете пользоваться веб-приложением, ваши данные будут надежнее защищены. Аварии дисков не уйдут в прошлое, но пользователи больше не услышат об этом. Это будет происходить в серверных центрах. И компании, предлагающие веб-приложения, будут делать резервые копии — не только потому, что у них будут работать грамотные сисадмины, которые знают о чем надо беспокоиться, но и потому что сервис-провайдер, теряющий данные пользователей, будет иметь большие неприятности. Когда люди теряют своим данные из-за поломки диска, они не могут бешенно сходить с ума, потому что злиться они могут только на самих себя. Когда компания потеряет их данные, они будут значительно злее.

Ну и последнее, веб-приложения должны быть менее уязвимы для вирусов. Если на терминале не запускается ничего, кроме браузера, меньше шансов получить вирус, и локальных данных, которые можно повредить, тоже нет. А программа, атакующая сами серверы, обнаружит их очень хорошо защищенными [2].

Веб-приложения будут меньше нервировать пользователей. Если заглянете в мысли среднестатистического пользователя Windows, вы найдете там огромную неудовлетворенную потребность в подобном софте. Если делать такой софт, это может стать мощным преимуществом.

Город кода

Для разработчиков самое явное отличие веб-софта от «обычного» в том, что веб-софт не состоит из одного цельного куска кода. Он будет представлять собой набор программ различного типа, а не один большой бинарник. Так что проектирование веб-приложений будет похоже на проектирование города, а не проектирование здания: помимо зданий вам понадобятся дороги, дорожные указатели, ремонтные, полицейские и пожарные службы, а также планы развития и ликвидации катастроф.

В Viaweb программный пакет состояло из сравнительно больших приложений, с которыми непосредственно работают пользователи, из программ, которые используют эти приложения, из программ, которые постоянно работают в фоне для определения проблем, из программ, которые пытаются рестартовать то, что сбойнуло, из программ, которые запускаются время от времени, чтобы собрать статистику или построить поисковые индексы, из программ, которые запускаются вручную для сборки мусора или для перемещения/восстановления данных, из программ, которые имитируют пользователей (для измерения производительности или поиска ошибок), из программ для диагностики сетевых аварий, из программ, выполняющих резервное копирование, из интерфейсов к внешним сервисам, из программ, которые управляют впечатляющей коллекцией циферблатов, показывающих статистику сервера в реальном времени (необходимые не только не только пользователям, но и нам), изменения (в том числе багфиксы) в открытом ПО и из огромного количества конфигурационных файлов и настроек. После того, как мы были куплены Yahoo, Тревор Блекуэлл (Trevor Blackwell) написал эффектную программу для переноса магазинов на новые серверы, расположенные в другой точке страны, без их выключения. Программы посылают нам пейджинговые сообщения, посылают факсы и электронную почту пользователям, собирают транзакции процессинга кредитных карт, и взаимодействуют с другими программами через сокеты, пайпы, http-запросы, ssh, пакеты udp, разделяемую память и файлы. Часть Viaweb даже состоит из «отсутствия» программ, так как один из ключевых принципов безопасности Unix — не позволять запускать лишних утилит, которые можно использовать для взлома серверов.

И это не ограничивается софтом. Мы потратили много времени, разрабатывая серверную конфигурацию. Мы сами собрали свои серверы из компонентов — и для того, чтобы сэкономить деньги, и для того, чтобы получить точно то, что хотим. Мы должны были продумать достаточно ли у интернет-провайдера полосы пропускания. Мы последовательно обошли всех поставщиков RAID.

Но оборудование не только то, о чём нужно заботиться. Когда вы управляете им, вы можете больше предоставить пользователям. В случае персонального ПО вы можете определить минимальную конфигурацию оборудования, но вы не сможете потом дать больше. Если администрируете серверы, вы можете за один раз добавить всем пользователям функции пейджинговой связи, отправки факсов, управления по телефону или процессинга кредитных карт и т.д., просто установив соответствующее оборудование. Мы постоянно ищем новые возможности добавить различные функции на основе оборудования, не только для того, чтобы порадовать пользователей, но и чтобы выделиться по сравнению с конкурентами, которые не могут управлять техникой напрямую (потому что продают персональный софт или предоставляют свои веб-приложения через интернет-провайдеров).

Так как программное обеспечение в веб-приложениях будет представлять собой пакет программ, а не единый исполняемый файл, они могут быть написаны на нескольких языках программирования. Когда вы пишете персональный софт, вас практически заставляют писать на том же языке, на котором написана операционная система, то есть С или С++. Поэтому эти языки рассматриваются (особенно нетехническими сотрудниками, например, менеджерами или вице-президентами) как языки для «серьёзной» разработки. Но это является просто стереотипом, сложившимся в сфере разработки персонального софта. Для приложений, размещающихся на сервере, вы можете использовать любой язык какой захотите.[3] Сейчас многие программисты высшего класса используют языки, очень далекие от С и С++: Perl, Python или даже Lisp.

Для серверного ПО никто не может вам указывать какой язык использовать, потому что вы управляете системой в целом, вплоть до уровня аппаратного обеспечения. Языки программирования по-разному пригодны для различных задач. Вы сможете использовать язык, который наилучшим образом подходит для вашей задачи. А когда у вас есть конкуренты, то «сможете» превращается в «обязаны», потому что если вы не воспользуетесь этим преимуществом, воспользуются они.

Большинство наших конкурентов используют С и С++, что делает их ПО заметно хуже, потому что (помимо других проблем) они не могут работать с отсутствием состояния CGI скриптов. Если вы собираетесь что-то изменить, все изменения должны происходить на одной странице с кнопкой «Изменить» внизу. Так как я использовал Lisp, который многие по-прежнему считают языком для исследований, мы смогли сделать редактор Viaweb похожим на десктопное приложение.

Версии

Одним из наиболее важных изменений в этом новом мире будет порядок выпуска новых версий ПО. В мире персонального ПО выпуск версии — это большой шок, когда все в компании потеют и напрягаются, чтобы выдавить один гигантский кусок кода. Очевидные сравнения напрашиваются, как для процесса выпуска версий, так и для его результата.

С приложением на сервере вы можете делать доработки почти так же, как в программе, которую вы пишете для себя. Вы выпускаете версии как последовательность поэтапных изменений вместо внезапного большого взрыва. Обычно компания, производящая десктопное ПО, может выпустить одну или две версии за год. Для Viaweb мы часто делали три-пять версий в день.

Когда вы переходите к этой новой модели, то понимаете как много в процессе разработки ПО зависит от порядка выпуска версий. Множество отвратительнейших проблем, которые можно заметить в бизнесе разработки персонального ПО, связано с катастрофическим характером выпуска версий.

Когда вы выпускаете только одну новую версию в год, вы работаете с багами оптом. Некоторое время до даты релиза вы собираете новую версию, в которой половина кода уже вырвана и заменена, с кучей новых багов. После этого команда контроля качества приступает к их подсчету, а программисты начинают по списку их устранять. Обычно они не доходят до конца списка, и на самом деле никто не знает где этот конец. Это как чистить пруд от камней. Вы никогда точно не знаете что происходит внутри приложения. В лучшем случае вы заканчиваете с некоторой вероятностной характеристикой качества.

В случае приложения на сервере большинство изменений небольшие и последовательные. Так что сами по себе уменьшают возможность багов. Также это означает, что вы точно знаете что необходимо тестировать наиболее тщательно когда выпускаете новую версию: то, что делалось в последнюю очередь. Вы заканчиваете выпуск версии с намного более уверенным контролем ситуации. В целом вы точно знаете что происходит в коде. Вы не заучиваете наизусть исходники, но когда вы читаете их, то делаете это как пилот, считывающий показания приборов на панели, а не как детектив, пытающийся распутать клубок загадок.

Персональный софт воспитывает определенный фатализм по отношению к багам. Вы знаете, что поставляете его с багами, и даже определяете механизмы их устранения (например, патчи исправлений). Так чего ради беспокоиться, что их будет немного больше? И вскоре вы обнаруживаете, что все элементы, о которых вы знаете, не работоспособны. Apple в этом году столкнулась с такой ситуацией. Они чувствовали нажим по отношению к выпуску новой версии операционной системы, который уже четыре раза откладывался, но некоторые составляющие (поддержка CD и DVD) еще не были готовы. И решение? Они выпустили версию без этих составляющих, и пользователи будут устанавливать их позднее.

Приложения на веб-серверах вы не обязаны запускать, пока они не заработают, и вы можете опубликовать их сразу как только закончите работу. Опытные коллеги могут подумать: да, это отлично звучит, если говорить, что вы не обязаны выпускать ПО, пока оно не будет работать, но что будет если вы пообещали выпустить новую версию к определенной дате? С веб-приложениями вы не обязаны давать таких обещаний, потому что версий как таковых нет. Ваше приложение изменяется постепенно и непрерывно. Некоторые изменения могут быть более значительны, чем другие, но подход с выпуском версий не гармоничен веб-приложениям.

Если кто помнит Viaweb, это может звучать странно, поскольку мы всегда анонсировали новые версии. Это делалось исключительно для целей PR. Деловая пресса, как мы поняли, оперирует номерами версий. Они выделяют вам разворот, если версия обновленная, то есть, если первая цифра в номере версии увеличилась, и только параграф, если версия для доработок, где изменения в номере после точки.

Некоторые из наших конкурентов предлагали персональное ПО с действительными номерами версий. Для таких версий само это, что кажется нам очевидным фактом их отсталости, позволяет получить всю возможную информационную поддержку. Мы не хотели упускать эту возможность, и тоже стали присваивать номера версий нашим приложениям. Когда мы хотели прорекламировать, мы собирали список всех разработок, которые были добавлены с прошлой «версии», лепили новый номер версии на приложение и выпускали пресс-релиз, информирующий о доступности новой версии. Поразительно, что никто не звонил нам по этому поводу.

К тому времени когда нас купили, мы проделали это три раза, и были на версии 4. Версии 4.1, если не подводит память. После того, как Viaweb стал Yahoo Store, острая необходимость в популяризации отпала, и хоть система и продолжала эволюционировать, сама идея с номерами версий была тихо похоронена.

Баги

Еще одним сильным техническим преимуществом веб-приложений является то, что вы можете воспроизвести бОльшую часть багов. Данные пользователей лежат прямо у вас на диске. Если у кого-то происходит сбой в вашем приложении, вы не обязаны пытаться угадать что там произошло, как это было бы в случае персонального ПО: вы можете воспроизвести сбой прямо во время телефонного разговора с ними. Вы даже можете уже знать об этом, если ваше приложение имеет сервис оповещения о сбоях.

Веб-приложения работают круглосуточно, поэтому код, который вы дописали, немедленно попадает в мясорубку. Баги проявляются быстро.

Разработчиков часто упрекают в том, что они отлаживают свой софт на пользователях. И я хочу высказаться в защиту этого. Для веб-приложений это на самом деле хорошая идея, потому что багов меньше, и они лёгкие. Когда вы часто выпускаете новые версии, то получаете намного меньше багов. А когда вы можете немедленно воспроизвести ошибку и мгновенно выпустить ее исправление, вы можете найти и исправить большую часть багов как только они проявят себя. У нас никогда не было одновременно такого количества багов, которого было бы достаточно для того, чтобы мы задумались о полноценной системе баг-трекинга.

Конечно, вы обязаны тестировать доработки, прежде чем выпускать их в промышленную систему, поэтому серьезных багов в релизе появляться не должно. Те немногие, которые неминуемо проскользнут, будут проявляться только в нестандартных условиях у небольшой группы пользователей, которые успеют столкнуться с этими багами пока никто еще не успел пожаловаться. И если вы устраняете ошибки сразу, то в результате среднестатистический пользователь увидит намного меньше багов. Думаю, что среднестатистический пользователь Viaweb вообще никогда не видел ошибок.

Устранение свежих ошибок намного легче, чем устранение старых. Как правило, значительно легче искать ошибку в коде, который вы только что написали. Когда ошибка появляется, вы часто можете определить что не так даже до того, как полезете в код, потому что это еще находится в подсознании. Исправление бага в коде, который вы написали полгода назад (средний срок, если версия выпускается раз в год), потребует намного больше усилий. И так как вы уже не чувствуете код так же хорошо, скорее всего, вы сделаете исправление не лучшим образом, а то и добавите других багов. [4]

Когда баги ловятся на ранних этапах, вы получаете меньше составных багов. Составные баги — это два отдельных бага, которые взаимодействуют друг с другом: вы спускаетесь вниз по лестнице, и когда вы цепляетесь за перила, то они остаются у вас в руке. В софте этот вид багов самый трудный для обнаружения, и кроме того, имеет свойство приносить худшие последствия. [5] Традиционный подход «сломай все и баги отсеятся» сам по себе генерирует множество составных багов. Непрерывный выпуск мелких версий не приводит к этому. Полы все время чисто подметены от любых потерянных мелочей, которые впоследствии могут в чем-нибудь застрять.

В этом помогает техника функционального программирования. ФП значит избегать побочных эффектов. Это что-то, более подходящее для научных исследований, чем для коммерческого ПО, но в случае веб-приложений оно превращается в по-настоящему полезную идею. Целиком программу трудно написать в чисто функциональном коде, но вы можете писать в таком стиле отдельные блоки. Такие части вашего приложения легче тестировать, поскольку у них нет состояния, а это очень удобно в случае, когда вы постоянно делаете и тестируете небольшие изменения. Я написал большую часть редактора Viaweb в таком стиле, и мы создали собственный скриптовый язык RTML как чисто функциональный язык.

Тем, кто работает в бизнесе по производству персонального ПО, в это трудно будет поверить, но в Viaweb баги становятся почти игрой. Поскольку большая часть багов в промышленной версии выявляется в исключительных случаях, пользователи, которые находят их, продвинутые. Продвинутые пользователи более терпеливы по отношению к багам, особенно если баги появляются в процессе добавления какого-либо нового свойства приложения, которое они попросили добавить. В самом деле поскольку баги возникают очень редко, и вы должны проделать какие-то сложные действия, чтобы увидеть их, продвинутые пользователи часто гордятся такими находками. Они звонят в поддержку скорее в настроении триумфатора, чем в гневе, как будто набирают очки.

Поддержка

Когда вы можете воспроизвести ошибки, это меняет ваш подход к поддержке. В большинстве компаний-разработчиков поддержка предлагается как способ сделать ощущения пользователей получше. Или они звонят вам об известном баге, или просто делают что-то неправильно, и вы пытаетесь сообразить что именно. В этих случаях вы ничему особенному не учитесь. Так что вы начинаете рассматривать звонки в поддержку как занозы в заднице, и хотите оградить от них своих разработчиков насколько возможно.

Не так это устроено в Viaweb. В Viaweb поддержка бесплатна, потому что мы хотим слышать наших потребителей. Если у кого-то из них проблема, мы хотим знать об этом немедленно, чтобы воспроизвести ошибку и выпустить исправление.

Так что в Viaweb разработчики всегда были в тесном контакте с поддержкой. Сотрудники поддержки сидели в десяти метрах от программистов, и они знали, что могут в любой момент побеспокоить сообщением о новом баге. Мы могли прервать совещание совета директоров ради исправления серьёзной ошибки.

Наш подход к поддержке нравился всем. Покупатели были в восторге. Только представьте себе это чувство, когда вы звоните на горячую линию, и вас слушают как источника очень важных новостей. Сотрудникам поддержки нравилось это, потому что это означало, что они могут помочь пользователям, вместо того, чтобы зачитывать им сценарии. И программистам это нравилось, потому что они могли воспроизвести ошибки, вместо того чтобы получать об этом смутные отчеты из вторых рук.

Наша политика устранения ошибок на лету изменила отношения между сотрудниками поддержки и высококлассными программистами. В большинстве компаний в поддержке работают низкооплачиваемые «вахтеры», а программисты — это маленькие копии Бога-Отца, творцы Вселенной. Какова бы ни была процедура сообщения об ошибках, она, скорее всего, направлена в одну сторону: сотрудник поддержки, который получил сведения об ошибке, записывает их в какую-либо форму и через некоторое время пересылает (возможно через службу качества) программистам, которые ставят их в план работы. Это было совершенно не так в Viaweb. В течение минуты после получения сообщения об ошибке от пользователя сотрудник поддержки мог уже стоять рядом с программистом и слышать от него «Черт, ты прав, это баг». Сотруднику поддержки было очень приятно услышать «ты прав» от суперспециалиста. Они привыкли приносить нам баги с тем же выражением лица, которое бывает у кота, несущего вам только что убитую мышь. Это также делало их более осторожными в оценках важности ошибки, потому что их реноме ставилось на карту.

После того, как мы были куплены Yahoo, сотрудники поддержки переехали далеко от программистов. Только тогда мы почувствовали что они были фактически сотрудниками службы качества и в некоторой степени маркетинга. Помимо отлова багов они были хранителями знаний о неясных багоподобных штучках, которые путали пользователей. [6] Еще они были в некотором роде фокус-группой представителей пользователей; мы могли спросить их какую из двух новых фич пользователи хотят больше, и они всегда оказывались правы.

Подход к делу

Иметь возможность выпускать программу незамедлительно — существенный мотиватор. Часто по пути на работу я думал об изменениях, которые мне хотелось внести в приложение, и вносил их в тот же день. Это также работало и для более крупных фич. Даже если на написание чего-то требовалось две недели (а на некоторых проектах и того больше), я знал, что смогу увидеть результат как только все будет реализовано.

Если бы мне приходилось ждать год до следующего релиза, я бы большинство таких идей отложил в долгий ящик, по крайней мере, на некоторое время. Дело в том, что, все-таки, идеи приводят к другим идеям. Вы когда-нибудь замечали, что, как только вы садитесь что-то написать, половина воплощенных в работе идей — это те идеи, которые посетили вас в процессе? То же самое происходит и с программами. Работа над реализацией одной идеи дает вам еще больше идей. Поэтому за откладывание вы заплатите не только задержкой в реализации своей идеи, но также и всеми идеями, к которым вы придете на данном этапе. На самом деле, откладывание препятствует появлению новых идей: как только вы начинаете размышлять о каком-то новом функционале, вы вспоминаете про свой «ящик» и думаете: «Но у меня же уже куча фишек для реализации в следующем релизе».

Крупные компании вместо реализации фич планируют их. По этой причине мы в Viaweb иногда сталкивались с трудностями. Инвесторы и аналитики спрашивали нас о том, что мы запланировали на будущее. Нашим настоящим ответом было бы: «У нас вообще нет планов». У нас были общие представления о том, что бы мы хотели улучшить, но если бы мы знали как, то уже давно бы это сделали. Что мы собираемся делать с течении следующих шести месяцев? Все, что могло бы привести нас к максимально выигрышному положению. Не знаю, осмелился бы я когда-нибудь так ответить, но такова была правда. Планы — это всего лишь синоним к слову «идеи». Когда нас посещали хорошие идеи, мы реализовывали их.

В Viaweb, так же как и во многих других компаниях по разработке программного обеспечения, большинство кода имеет одного определенного владельца. Но если вам что-то принадлежит, то вы реально этим обладали: никто, за исключением владельца части программы, не может дать разрешение на ее релиз (или даже знать об этом). Как таковой защиты от поломок, кроме как страха выглядеть идиотом перед своими коллегами, не было, но и этого было более чем достаточно. Я, возможно, создал ложное представление о том, что мы просто безмятежно двигались вперед создавая код. Мы и правда быстро продвигались, но мы тщательно все продумывали перед тем, как выложить приложение на серверы. В плане надежности внимание важнее медленного продвижения. Именно благодаря повышенному вниманию к процессу военный летчик может ночью посадить 40 000 фунтовый самолет на скорости 140 миль в час на раскачивающуюся палубу авианосца, и при этом риска будет меньше, чем при разрезании хлеба среднестатистическим подростком.

Конечно, такой способ написания программ — это палка о двух концах. Он намного лучше работает в маленьких командах из хороших, надежных программистов, а не в больших фирмах с посредственными работниками, где плохие идеи отсеиваются на собраниях, а не людьми, к которым они приходят.

Теория Брукса наоборот

К счастью, веб-приложения требуют меньшего количества программистов. Однажды, я работал в средних размеров фирме по разработке приложений для настольных компьютеров, в которой в техническом отделе, в целом, насчитывалось более ста человек. Лишь 13 из них были задействованы в разработке продукта. Все остальные работали над релизами, портированием и т. п. С веб-приложениями все, что вам нужно (по большей части), это 13 человек, потому что нет ни релизов, ни портирования, ничего такого.

Viaweb был написан всего тремя людьми. [7] Я очень старался нанять еще, потому что нам хотелось, чтобы нас купили, а мы знали, что было бы нелегко убедить покупателей заплатить высокую цену за фирму с тремя программистами. (Решение: мы наняли еще людей, но создали для них новые проекты.)

Когда вы пишете программы, имея в штате меньшее количество программистов, то вы экономите больше, чем только деньги. Как заметил Фред Брукс в своей книге «Мистический человеко-месяц», увеличение числа людей в проекте ведет к его замедлению. Количество возможных связей между разработчиками растет экспоненциально с увеличением размера группы: чем она крупнее, тем больше времени будет потрачено на обсуждение того, как приложения будут совместно работать, и тем больше ошибок проявится из-за непредвиденных зависимостей. К счастью, этот процесс также работает и в обратном направлении: чем меньше группа, тем выше по экспоненте растет эффективность процесса разработки приложений. Я не могу припомнить, чтобы программисты в Viaweb организовывали настоящие собрания. Мы никогда за раз не говорили больше, чем могли сказать по пути на обед.

Если тут и есть какой-то недостаток, то он состоит в том, что все программисты в некоторой степени должны также быть и системными администраторами. Когда вы разворачиваете приложение, кто-то должен наблюдать за серверами и, практически, единственные люди, кто это может сделать правильно, это те, кто это приложение и написал. В Viaweb наша система содержала в себе так много компонентов и менялась так часто, что не было четкой границы между приложением и инфраструктурой. Своевольное утверждение такой границы ограничило бы нас в выборе проектных решений. И поэтому, хотя мы постоянно надеялись, что однажды («через пару месяцев») все будет достаточно стабильно работать, чтобы мы могли нанять кого-нибудь, в чьи обязанности входило бы только забота о серверах, но этого так и не произошло.

Не думаю, что тут есть другой выход, пока вы все еще активно разрабатываете продукт. Веб-приложения никогда не станут тем, что вы пишете, сохраняете в репозиторий и идете домой. Это нечто живое, выполняющееся на ваших серверах прямо сейчас. Жуткий баг может не только уничтожить один из пользовательских процессов, но также он может уничтожить их все. Если ошибка в вашем коде разрушает некоторые данные на диске, то вы должны это исправить. И т. д. Мы выяснили, что нет необходимости проверять серверы каждую минуту (после первого года или около того), но вам определенно захочется следить за тем, что вы недавно изменили. Нельзя выпустить код поздно ночью, а потом уйти домой.

Наблюдение за пользователями

В серверном приложении вы находитесь в более тесном контакте со своим кодом. И вы также можете быть в более тесном контакте со своими пользователями. Intuit известен тем, что знакомит клиентов со своими решениями в розничных магазинах и просит зайти на их сайт из дома. Если вы когда-либо наблюдали за тем, как кто-то использует ваше приложение в первый раз, то вы знаете, какие сюрпризы, должно быть, его поджидали.

Приложение должно выполнять то, что, как думают пользователи, оно и должно делать. Но вам и в голову не придет то, что в голове у пользователей, уж поверьте, пока вы за ними не пронаблюдаете. А серверные приложения предоставляют вам информацию об их поведении без какой-либо конкретики. Вы не ограничены маленькими, искусственными фокус-группами. Вы можете увидеть каждый клик, сделанный каждым пользователем. Вам придется тщательно определить, на что вы собираетесь смотреть, потому что вы же не хотите нарушить частную жизнь людей, но даже наиболее общий статистический пример может быть довольно полезен.

Когда на вашем сервере есть пользователи, вам не нужно полагаться, например, на бенчмарки, которые являются эмуляцией пользователей. С серверными приложениями вы можете наблюдать за реальными пользователями. Чтобы решить, что оптимизировать, просто залогиньтесь на сервере и посмотрите, что потребляет все процессорное время. И вам также известно, когда завершить оптимизацию. Мы в итоге довели редактор Viaweb до такой точки, когда он стал больше зависеть от объема памяти, а не от быстродействия процессора, и, поскольку мы ничего не могли сделать для уменьшения размеров пользовательских данных (ну, ничего того, что считалось простым), мы знали, что надо бы на этом остановиться.

Для серверных приложений производительность имеет значение, потому что вы платите за оборудование. Число пользователей, которое вы можете поддерживать на одном сервере, является делителем ваших капитальных затрат, поэтому, если вы можете создать довольно производительное приложение, то вы сможете предоставлять его по цене ниже, чем у конкурентов, и получить прибыль. В Viaweb наши капитальные затраты в расчете на одного пользователя снизились до 5$. А сейчас они бы могли бы быть и еще меньше. Возможно, меньше, чем отправка счета за первый месяц. Сейчас оборудование вам ничего не стоит, если ваши приложения достаточно производительны.

Наблюдение за пользователями может привести вас к вопросам как проектирования, так и оптимизации. В Viaweb используется скриптовый язык RTML, который позволил продвинутым пользователям определять стиль их личных страниц. Мы выяснили, что RTML стал своего рода журналом отзывов и предложений, т.к. пользователи использовали его только тогда, когда готовые стили страниц не могли реализовать то, что им хотелось. Например, изначально редактор размещал панель с кнопками поперек страницы, но после того, как некоторое число пользователей воспользовались RTML для размещения кнопок внизу слева, мы реализовали такую опцию (по умолчанию) в готовых стилях страницы.

И, наконец, наблюдая за пользователями, часто можно определить, когда они испытывают трудности. И, т.к. клиент всегда прав, это является признаком того, что вам нужно исправить. В Viaweb ключевым моментов в понимании пользователей был пробный запуск онлайн. Это была не просто последовательность слайдов, составленных маркетологами. В нашем тестовом запуске пользователи реально использовали приложение. Это заняло около 5 минут, и в итоге они создали настоящий работающий магазин.

Именно через этот тестдрайв мы поняли, что нужно почти всем нашим новым пользователям. Полагаю, результат был бы таким же для большинства веб-приложений. Если пользователи могут успешно пройти тестовый запуск, то им понравится продукт. Если они запутаются или заскучают, то нет. Поэтому, все, что мы могли сделать для привлечения большего числа людей с помощью тестового запуска, увеличило бы наши темпы роста.

Я изучал историю переходов по ссылкам людей, участвующих в тестовом запуске и выяснил, что на определенном шаге они запутывались и кликали мышью на кнопку браузера «Назад». (Если вы попробуете написать веб-приложение, то обнаружите, что кнопка «Назад» переходит в разряд одной из самых интересных философских проблем.) Поэтому я добавил в этом месте сообщение, разъясняющее пользователям, что они практически закончили, и чтобы они не нажимали на кнопку «Назад». Еще одна замечательная вещь в веб-приложениях это то, что вы получаете мгновенную реакцию на изменения: число людей, завершивших тестовый запуск, тут же возросло с 60% до 90%. А поскольку число новых пользователей зависит от числа завершивших тестдрайв, наш доход вырос на 50% только из-за этих изменений.

Оплата

В начале 90-х годов я прочел статью, в которой кто-то сказал, что программное обеспечение — это бизнес на основе подписки. Поначалу это утверждение показалось очень циничным. Но потом я осознал, что это отражает реальность: разработка программного обеспечения — это непрерывный процесс. Полагаю, что будет честнее, если вы открыто обозначите стоимость подписки вместо того, чтобы вынуждать людей покупать и устанавливать новые версии, чтобы они продолжали вам платить. И, к счастью, подписка — это естественный способ оплаты веб-приложений.

Хостинг приложений — это область, где фирмы будут играть роль в такой нише, которая вероятнее всего не будет заполнена бесплатным ПО. Хостинг приложений — это большой стресс, и тут придется потратиться. Никто не захочет делать это бесплатно.

Для компаний веб-приложения — это идеальный источник дохода. Вместо того, чтобы начинать каждый квартал с чистого листа, у вас будет периодический доход. Поскольку ваше приложение раскручивается постепенно, вам не нужно беспокоиться, что новая модель потерпит крах; новая модель, как таковая, и не будет нужна, и если вы внесете в приложение нечто, что пользователи воспримут в штыки, то вы тут же узнаете об этом. У вас нет проблем со счетами, неподлежащих оплате: если кто-то не будет платить, вы просто отключаете сервис. Тут также отсутствует возможность для пиратства.

Это последнее «преимущество» может вылиться и в проблему. Некоторая пиратская активность выгодна компаниям по разработке программного обеспечения. Если какой-то пользователь и вправду не купил бы ваше приложение ни за какую цену, вы бы ничего не потеряли от того, что он использует пиратскую копию. В действительности, вы даже выигрываете от этого, т. к. он является еще одним пользователем, помогающим сделать ваше приложение эталонным, или который сможет купить копию приложения позже, когда закончит университет.

Компании по возможности любят проводить ценовую дискриминацию, что означает назначить каждому клиенту как можно более высокую цену, какую только можно позволить. [8] Программное обеспечение особенно подходит для ценовой дискриминации, т. к. предельные затраты близки к нулю. Вот почему некоторые приложения для запуска на компьютерах Sun стоят больше аналогов для Intel: фирма, использующая Sun, не заинтересована в экономии денег и может заплатить больше. Пиратство, в сущности, является низшим уровнем ценовой дискриминации. Думаю, что компании по разработке ПО это понимают и намеренно не замечают некоторые виды пиратства. [9] Что касается серверных приложений, то для них придумают другое решение.

Веб-приложения хорошо продаются, особенно в сравнении с десктопным ПО, потому что его легко купить. Вы могли бы подумать, что решение людей что-то купить, и последующая покупка — это два отдельных шага. Так я думал раньше в Viaweb, по мере того, как размышлял на эту тему в принципе. На самом деле, второй шаг может перейти обратно в первый: если что-то сложно купить, люди начнут сомневаться, а надо ли им это. И наоборот: вы больше продадите, если это легко купить. Я покупаю больше книг, потому что существует Amazon. Веб-приложение просто самая простая в мире вещь, которую можно купить, особенно если вы только что сделали онлайн демо-версию. Пользователи не должны совершать много действий, а только вводить номер кредитной карты. (Вынуждайте совершать их больше действий на свой страх и риск.)

Иногда веб-приложения распространяются через интернет-провайдеров, выступающих в качестве реселлеров. Это плохая идея. Вам придется заниматься управлением серверов, потому что вам нужно постоянно улучшать как аппаратное, так и программное обеспечение. Если вы упустите непосредственный контроль над серверами, вы упустите большинство преимуществ разработки веб-приложений.

Некоторые из наших конкурентов таким образом зарубили сук, на котором сидели. Обычно, как я полагаю, это происходило потому, что у них был излишек членов правления, которые обрадовались такому огромному потенциально прибыльному каналу, и не осознали, что это уничтожит продукт, который они надеялись через него реализовать. Продавать веб-приложения через интернет-провайдеров — это как продавать суши посредством вендинговых автоматов.

Клиенты

Кем будут ваши клиенты? Для Viaweb это изначально были частные лица и небольшие фирмы, и, как мне кажется, в веб-приложениях это станет устоявшимся правилом. Такие пользователи готовы попробовать что-то новое частично потому, что они более гибкие, и отчасти потому, что они хотят меньше тратиться на новые технологии.

Также веб-приложения часто будут рассматриваться как наилучший вариант для крупных компаний (хотя те будут медленно это осознавать). Лучшая компьютерная сеть предприятия – это Интернет. Если фирма использует настоящие веб-приложения, то приложения будут лучше работать, за серверами будут лучше следить, а работники будут иметь доступ к системе откуда угодно.

Аргументы против такого подхода обычно тесно связаны с безопасностью: если для работников доступ упрощен, то таковым он будет и для злоумышленников. Некоторые более крупные продавцы неохотно использовали Viaweb, потому что они полагали, что информация о кредитных картах клиентов будет в большей безопасности на их собственных серверах. Нелегко было это решить дипломатичным путем, но в действительности данные почти наверняка безопаснее было хранить на нашей стороне, а не на их. Кто может нанять лучших людей для управления безопасностью: технологичный стартап, чей бизнес полностью работает на серверах, или продавец одежды? У нас не только лучшие люди, отвечающие за безопасность, но и мы сами уделяем ей больше внимания. Если кто-то взломает серверы продавца одежды, то это повлияет в основном на одну торговую фирму, а это дело, возможно, замнут, и, в худшем случае, уволят одного человека. Если кто-то взломает наши сервера, то это повлияет на тысячи торговых фирм, и, возможно, все окажется в новостях по CNet, и мы потеряем свой бизнес.

Если вы хотите сохранить ваши деньги, то вы храните их под матрасом у себя дома, или отдаете в банк? Это применимо к любому аспекту управления серверами: не только к безопасности, но и ко времени безотказной работы, пропускной способности, управлению нагрузкой, резервному копированию, и т.д. Наше существование зависит от правильного выполнения перечисленных вещей. Наличие проблем с сервером были для нас абсолютно недопустимы, как для создателя игрушек недопустимы опасные игрушки, или вспышка сальмонеллеза для кухонного комбайна.

Крупные компании, которые используют веб-приложения, в некоторой степени передают часть IT-функций в аутсорс. Как бы резко это ни звучало, я считаю, что, в целом, это хорошая идея. Так у фирм больше шансов получить лучшее обслуживание, чем если бы они организовывали собственный штат системных администраторов, которые могут стать своенравными и невосприимчивыми, потому что они не подвергаются напрямую конкурентному давлению: продавец работает с клиентами, разработчик – с приложениями конкурентов, а у системного администратора, как у старого холостяка, в распоряжении всего несколько внешних факторов, удерживающих его на плаву. [10] В Viaweb внешних факторов для удержания себя на плаву было в изобилии. Люди, звонящие нам, были клиентами, а не просто коллегами. Если сервер заклинивало, мы тут же подрывались; уже сама мысль об этом заставляет почувствовать всплеск адреналина, даже спустя годы.

Поэтому, обычно, веб-приложения будут верным решением и для крупных фирм. Однако до них это дойдет в последнюю очередь, как это было с настольными компьютерами. И частично по той же самой причине: убедить крупные компании в том, что им нужно кое-что более дорогое, будет стоить огромную кучу денег.

Всегда существует тенденция к тому, что богатые клиенты покупают дорогие решения, даже когда дешевые решения лучше, т. к. люди, предлагающие дорогие решения, могут потратиться даже больше, пытаясь их продать. Мы в Viaweb всегда были категорически против такого подхода. Мы потеряли нескольких торговых представителей высокого класса, которые ушли к компаниям по веб-консалтингу, убедивших их в том, что они будут в более выгодном положении, если они заплатят полмиллиона долларов за заказной онлайн-магазин на их собственном сервере. Как правило, в выгодное положение они так и не попадали, т. к. обнаружилось, что при наступлении сезона рождественских покупок на их сервер возрастала нагрузка. Viaweb представлял собой гораздо более сложный продукт, чем то, что было у большинства торговых представителей, но у нас не было возможности сообщить им об этом. Работая за $300 в месяц, мы не могли позволить себе направить к клиентам команду прилично одетых и влиятельных людей для презентации продукта.

Основную долю того, за что крупные фирмы платят повышенную цену, составляют затраты на продажу им дорогих вещей. (Если Министерство обороны платит 1000$ за сиденья для унитазов, то это отчасти из-за того, что требуется много средств для продажи сидений для унитазов за 1000$.) И это одна из причин, по которой интранет ПО продолжит процветать, даже если это и плохое решение. Оно просто дороже. И вы ничего не сможете с этим поделать, поэтому наилучшим планом действий будет обратить свое внимание сначала на более мелких клиентов. Все остальное приложится в нужное время.

Сын сервера

Ничего нового в запуске приложение на сервере нет. В действительности, это устаревшая модель: все приложения для суперЭВМ являются серверными. Если серверные приложения — это такая хорошая идея, то почему она проиграла другим? Почему настольные компьютеры затмили суперЭВМ?

Поначалу настольные компьютеры не рассматривались как прямая угроза. Все первые пользователи были поголовно компьютерными специалистами или людьми увлеченными. Им нравились микроЭВМ, т. к. они были дешевле. Впервые у вас был свой собственный компьютер. Фраза «персональный компьютер» сейчас прочно вошла в обиход, но когда ее впервые использовали, она обладала намеренно ярким звучанием, как сегодня фраза «персональный спутник».

Почему настольные компьютеры победили? Полагаю потому, что их ПО было лучше. И считаю, что причина, по которой приложения для микрокомпьютеров были лучше, заключалась в том, что их могли написать маленькие фирмы.

Не думаю, что многие люди осознают, как хрупки и неуверены стартапы на ранней стадии. Многие стартапы начинаются почти случайно: пара молодых людей, либо с постоянной работой, либо школьники, пишут прототип чего-то, что могло, если это выглядело многообещающим, перерасти в фирму. В таком зачаточном состоянии любое значительное препятствие намертво заморозит стартап. Написание ПО для суперЭВМ требовало слишком много обязательств. Компьютеры для разработки ПО были дороги, и, т. к. клиентами были крупные фирмы, вам понадобился бы впечатляющий торговый персонал, чтобы им это продать. Начинать стартап по созданию ПО для суперЭВМ было бы гораздо более серьезным делом, чем просто совместное ковыряние программ на своем Apple II по вечерам. Поэтому и не было большого числа стартапов по созданию такого ПО.

Появление настольных компьютеров вдохновило на создание новых приложений, потому что разработка программ казалась достижимой целью для «зачаточных» стартапов. Разработка была дешевой, и клиентами были физические лица, с которыми можно было установить контакт через компьютерные магазины или даже торговлю по почте.

Приложение, которое перевело настольные компьютеры в господствующую тенденцию, называлось VisiCalc, первый редактор таблиц. Его написали на чердаке два парня, и оно творило такие вещи, которые ни одно приложение для суперЭВМ осуществить не могло. [11] VisiCalc был в то время таким прорывом, что люди покупали Apple II только для того, чтобы запускать его. И это было началом нового тренда: настольные компьютеры победили потому, что стартапы создавали под них приложения.

Кажется, что серверные приложения были бы как нельзя кстати, т. к. стартапы их напишут. Сейчас компьютеры такие дешевые, что вы можете начать с того же, что и мы, т.е. использовать настольный компьютер в качестве сервера. Недорогие процессоры поглотили рынок рабочих станций (вы сейчас едва ли услышите это словосочетание) и по большей части через рынок серверов; серверы Yahoo, которые справляются с нагрузками, как и все прочие серверы в Интернет, все они оснащены недорогими процессорами Intel, что установлены в вашем настольном компьютере. И, когда вы написали приложение, все, что вам нужно продать, это веб-сайт. Почти все наши пользователи пришли напрямую на наш сайт посредством сарафанного радио и отсылками в прессе. [12]

Viaweb был типичным «зачаточным» стартапом. Нам было страшно организовывать фирму, и, в течение первых нескольких месяцев успокаивали себя, воспринимая все это как эксперимент, который мы могли прервать в любой момент. К счастью, помимо технических были и другие проблемы. В ходе написания приложения наш веб-сервер играл роль настольного ПК, используемого в процессе разработки, и был соединен со всем остальным миром через телефонную линию связи. Единственными нашими тратами на данном этапе были еда и аренда.

Сейчас для стартапов еще больше причин для создания веб-приложений, потому что разработка ПО для настольных компьютеров уже не так интересна. Если сейчас вы хотите писать приложения для настольных компьютеров, то вы делаете это на условиях Microsoft, вызывая их API и работая с их глючной OS. И если вам удастся написать нечто такое, что выстрелит, вы, возможно, обнаружите, что вы просто занимались маркетинговыми исследованиями для Microsoft.

Если фирма хочет создать платформу, на основе которой будут реализовываться стартапы, то она должна быть такой, чтобы программисты сами захотели бы ее использовать. Что означает, что она должна быть недорогой и хорошо спроектированной. Когда Mac впервые появился, он был популярен среди компьютерных профессионалов, и многие из них писали под него приложения. [13] В случае с Windows это было менее заметно, т. к. программисты ей не пользовались. Сейчас люди, которые хороши в разработке приложений, склонны к использованию Linux или FreeBSD.

Не думаю, что мы бы организовали стартап для создания ПО для настольных компьютеров, потому что такое ПО должно запускаться на Windows, а перед тем, как писать ПО под Windows, нам пришлось бы ей пользоваться. Веб позволяет обойти Windows, и предоставлять ПО, работающее на Unix, напрямую пользователям через браузер. Это отличный шанс, чтобы освободиться от зависимостей, что очень напоминает появление ПК 25 лет назад.

Microsoft

Давным давно, когда появились настольные компьютеры, IBM был гигантом, которого все боялись. Сложно сейчас представить, но я очень хорошо помню это чувство. Сейчас же устрашающим гигантом выступает Microsoft, и я не думаю, что они не понимают угрозу, маячащей перед ними, как это делала фирма IBM. В конце концов, Microsoft намеренно начала вести свой бизнес в слепой зоне IBM.

Я как-то упоминал ранее, что, например, моей матери вообще не нужен настольный компьютер. И, вероятно, большинству пользователей это тоже не надо. Вот в чем проблема Microsoft, и они это знают. Если приложения запускаются на удаленных серверах, никому не нужна Windows. Что же будет делать Microsoft? Смогут ли они воспользоваться своим контролем над ПК, чтобы предотвратить появление или ограничить это новое поколение приложений?

Предположу, что Microsoft разработает некоторого сорта гибрид серверного и десктопного приложения, где операционная система работает совместно с серверами, которыми они управляют. Как минимум, файлы точно будут доступны пользователям, которым это надо. Не думаю, что Microsoft впадет в крайность и организует вычисления на сервере, где в качестве клиента будет выступать только браузер, если они могут этого избежать. Если в качестве клиента вам нужен только браузер, то на клиентской машине вам не нужен Microsoft, а если Microsoft не управляет клиентом, то они не смогут вынудить пользователей перейти на их серверные приложения.

Я считаю, что Microsoft будет сложно удерживать технологии в жестких рамках. Будет слишком много различных типов клиентов, чтобы обеспечивать контроль над ними всеми. А если приложения Microsoft работают только с некоторыми клиентами, конкурентам удастся их обскакать, предлагая приложения, работающие на любом клиенте. [14]

В мире веб-приложений для Microsoft нет автоматически выделенного места. Они могут преуспеть в самостоятельном его создании, но не думаю, что они удержат лидирующие позиции в этом новом мире, как им это удалось в мире приложений для настольных ПК.

Дело не только в том, что их обставят конкуренты, но и в том, что они сами себе роют яму. По мере развития веб-приложений они столкнутся не только с техническими проблемами, но и со своим принятием желаемого за действительное. Им нужно поглотить свой текущий бизнес, и я представить не могу, что они пойдут на это. Та самая целеустремленность, которая их так далеко завела, теперь будет работать против них. IBM была в точно таком же положении, и ей не удалось с этим справиться. IBM сделала запоздалый и нерешительный выход на рынок микроЭВМ, потому что они испытывали двойственное чувство, ставя под угрозу свою дойную корову – использование суперЭВМ. Аналогично Microsoft будет стеснен в своих действиях, желая сохранить настольные решения. Надежный источник денег может превратиться в довольно тяжелую ношу.

Я не утверждаю, что никому не удастся доминировать в области серверных приложений. Вероятно, в конце концов, кто-то это сделает. Но я хочу сказать, что пройдет довольно много времени занятной неразберихи, прямо как на заре микроЭВМ. Это было хорошее время для стартапов. Многие мелкие фирмы расцвели, создавая крутые вещи.

Больше, чем просто стартап

Классический стартап организуется быстро и без лишних формальностей, с малым штатом и бюджетом. Эти несколько человек упорно трудятся, а технологии усиливают эффект от принятых ими решений. Если они выигрывают, то выигрывают по крупному.

В стартапе по созданию веб-приложений все, что ассоциируется у вас со стартапами, доводится до крайности. Можно создавать и запускать продукт даже с меньшим количеством людей и даже с меньшим бюджетом. Только вам придется быть еще быстрее, и снизить уровень формальностей. Можно запускать продукт в буквальном смысле слова, с тремя людьми в гостиной чей-то квартиры, и сервером у интернет-провайдера. У нас все так и было.

Со временем команды стали меньше, быстрее, и более непринужденными. В 1960 под разработкой ПО подразумевалась комната, полная людей в очках с роговой оправой в узких черных галстуках, усердно пишущих по 10 строк кода в день в бланках для кодирования IBM. В 1980 это была команда из 8-10 человек, приходящих в офис в джинсах и печатающих в терминалах vt100. Теперь это пара парней, сидящих в гостиной с ноутбуками. (А джинсы оказались не самым последним пунктом в обеспечении атмосферы непринужденности и свободы.)

В стартапах много стресса, и, к сожалению, это также доводится до крайности в сфере веб-приложений. У многих компаний по разработке ПО, особенно в начале, были моменты, когда разработчики спали под столами и т.п. Тревожным сигналом может стать тот факт, что ничто не может препятствовать переходу этого явления в постоянную практику. Истории про то, как кто-то спит под столом, обычно заканчиваются так: и вот, наконец, мы сохранили все изменения и пошли домой, и отсыпались всю неделю. В веб-приложениях нельзя взять и внести все изменения. Вы можете работать по 16 часов в день так долго, как того захотите. А т.к. можете вы, и ваши конкуренты тоже, вы уже вынуждены это делать. Вы можете, поэтому вы должны. Закон Паркинсона наоборот.

Самое худшее это не количество отработанных часов, а ответственность. У программистов и системных администраторов традиционно разные заботы. Программисты должны думать о багах, а системные администраторы – об инфраструктуре. Программисты могут потратить ведь день, проведя его зарывшись в исходные коды, но в определенный момент им придется уйти домой и забыть обо всем этом. Системные администраторы никогда не оставляют работу на потом, но когда им приходит сообщение в 4 утра, им обычно не надо ничего довольно сложного делать. В мире веб-приложений эти два вида стресса комбинируются. Программисты становятся системными администраторами, но без четко определенных границ, которые обычно и делают работу терпимой.

В Viaweb мы провели первые 6 месяцев просто за написанием программы. Мы работали типичный удлиненный рабочий день стартапа на ранних стадиях развития. Будь мы в компании по разработке десктопных приложений, мы бы рассказывали, как усердно мы трудимся, но по ощущениям это сопоставимо с отпуском, если брать в сравнении со следующим этапом, где мы пустили пользователей на свой сервер. Вторым большим преимуществом (после денег) от продажи Viaweb компании Yahoo была возможность переложить всю ответственность за все это на плечи крупной фирмы.

Десктопные приложения вынуждают пользователей становиться системными администраторами. Веб-приложения вынуждают таковыми становиться программистов. В общей сумме стресса получается меньше, но его доля на программистов больше. Это не всегда плохо. Если вы затеяли стартап и конкурируете с крупной фирмой, то это хорошо. [15] Веб-приложения предлагают прямой путь к тому, чтобы превзойти ваших конкурентов. А стартапы большего и не требуют.

И так хорошо

Единственное, что может вас отпугнуть от создания веб-приложений, это убогость веб-страниц при использовании в качестве пользовательского интерфейса. Признаю, это проблема. Нам и правда хотелось добавить пару вещей в HTML и HTTP. Но на самом деле, важно то, что веб-страницы и так хороши.

Здесь прослеживается аналогия с первыми микроЭВМ. Процессоры в этих машинах на самом деле не были предназначены для использования в качестве центральных процессоров. Они были предназначены для использования в светофорах и т.п. Но люди вроде Эда Робертса, создателя Altair, поняли, что они хорошо подходили и для этих целей тоже. Можно было совмещать один из этих чипов с какой-нибудь памятью (в первом Altair было 256 байт памяти), добавить переднюю панель переключателей, и вот перед вами работающий компьютер. Возможность собрать свой собственный компьютер была такой захватывающей идеей, что появилась куча людей, которые хотели их купить, хотя их число и было ограничено.

Веб-страницы создавались не для того, чтобы служить интерфейсом веб-приложениям, но они и так хороши. А для значительного числа пользователей приложений, которыми можно воспользоваться из любого браузера, будет достаточно, чтобы действительно пересилить неприятие некоторой неповоротливости в UI. Может, у вас и не получается создать с помощью HTML самую красивую электронную таблицу, но вы можете создать такую таблицу, которой несколько людей могут пользоваться одновременно из различных мест без специального клиентского ПО, или которая может объединять реальные данные, или которая может присылать вам уведомление, когда срабатывают определенные условия. Что более важно, можно создавать новые виды приложений, у которых еще нет названий. VisiCalc был не просто приложением для суперЭВМ с версией для микроЭВМ, в конце концов, это был новый тип приложений.

Конечно, серверные приложения не обязаны быть веб-приложениями. У вас мог бы быть и какой-нибудь другой клиент. Но я уверен, что это плохая идея. Было бы очень удобно, если бы можно было допустить, что все установят ваш клиент. Так удобно, что вы могли бы легко себя убедить, что они все так и поступят, но если они не захотят, то вы будете повязаны по рукам и ногам. Поскольку веб-приложения не делают никаких предположений о клиентской стороне, она будут работать везде, где работает веб. А это уже большое преимущество, и оно будет только увеличиваться по мере распространения новых веб-устройств. Вы понравитесь пользователям, потому что ваше приложение просто работает, а ваша жизнь станет проще, потому что вам не придется настраивать его под каждого нового клиента. [16]

У меня такое чувство, что я просмотрел эволюцию сферы веб также подробно, как и любой из нас, но я не могу предсказать, что произойдет с клиентским наполнением. Вероятно, грядет конвергенция, но в какой точке? Я не могу определить лидера. Единственное, что я могу предсказать, это разногласие между AOL и Microsoft. Чем бы в итоге ни оказалась технология Microsoft .NET, она, вероятнее всего, будет включать соединение ПК с сервером. Пока AOL не начнет качать права, их либо отодвинут в сторону, либо превратят в прослойку между клиентом Microsoft и серверным ПО. Если Microsoft и AOL затеют войну за клиента, единственное, что точно сработает для обоих, это просмотр веб-страниц, т.е. веб-приложения будут единственным ПО, которое работает везде.

Как это все разрешится? Я не знаю. А вам и не нужно знать, если вы сделаете ставку на веб-приложения. Никто не сможет сломать эту тенденцию без ограничения самой возможности просмотра веб-страниц. Вероятно, веб не единственный способ реализации приложений, но он сейчас единственный рабочий вариант, который продолжит работать еще долгое время. Веб-приложения дешевы в разработке и их просто распространять даже самому маленькому стартапу. Над ними нужно много работать, и испытать немало стресса, но это только повышает шансы стартапа.

Почему бы и нет?

Э. Б. Уайта позабавил тот факт, что, как рассказал ему друг-фермер, многие изгороди с электрическим током на самом деле не находятся под напряжением. Когда коровы научились держаться от них подальше, уже не было необходимости пропускать ток через изгородь. «Вставайте, коровы! – писал он, – Идите на свободу, пока ваши тираны храпят!»

Если вы айтишник, который уже подумывал однажды начать стартап, то, вероятно, вас сдерживают две вещи. Первая – вы ничего не знаете о бизнесе. Вторая – вы боитесь конкуренции. Но ни одна из этих преград не подведена к электрическому току.

Вот две вещи, которые вы должны знать о бизнесе: сделать то, что пользователи полюбят, и зарабатывать больше, чем тратите. Если вы хорошо это усвоите, вы будете опережать большинство стартапов. Во всем остальном вы разберетесь по ходу дела.

Возможно, поначалу вы не сможете зарабатывать больше, чем тратите, но как только этот разрыв начнет достаточно быстро сокращаться, у вас все наладится. Если вы начнете с меньшим количеством денежных средств, то это, по крайней мере, поспособствует выработке привычки к бережливости. Чем меньше вы тратите, тем легче заработать больше своих трат. К счастью, запуск веб-приложения может очень дешево обойтись. Мы запустились с бюджетом меньше $10,000, а сегодня это еще дешевле. Нам пришлось потратить тысячи на сервер, и еще несколько тысяч на SSL. (Единственной фирмой, продающей SSL ПО в то время, была Netscape.) Сейчас вы можете арендовать гораздо более мощные серверы, уже с SSL, и заплатить за это меньше, чем пришлось заплатить нам только за полосу пропускания. Вы могли бы сейчас запустить веб-приложение за стоимость, меньшую стоимости хорошего офисного кресла.

Что касается создания того, что полюбят пользователи, тут есть несколько общих советов. Начните с создания чего-то понятного и простого, чем вы бы сами захотели воспользоваться. Быстро выпустите версию 1.0, и затем продолжайте улучшать приложение, внимательно прислушиваясь к пользователям по ходу дела. Клиент всегда прав, но разные клиенты правы насчет разных вещей; наименее опытные пользователи покажут, что нужно упростить и пояснить, а самые опытные укажут, какой функционал нужно добавить. Самое лучшее, что может делать приложение, это отличаться простотой, но чтобы этого добиться, нужно сразу верно определить все сценарии работы «по умолчанию», а не ограничивать пользователей в выборе. Не важничайте, если приложение конкурента вышло плохим; эталон, с которым нужно сравнивать свое приложение, это то, чем оно могло бы быть, а не то, что получилось у конкурентов. Все время пользуйтесь своим ПО. Viaweb был разработан как конструктор онлайн-магазинов, но мы также использовали его для создания и своего собственного сайта. Не слушайте маркетологов, дизайнеров и продуктовых менеджеров только из-за названия их должностей. Если у них есть хорошие идеи, воспользуйтесь ими, но это вам решать; приложения должны разрабатывать специалисты, которые понимают, что такое дизайн, а не дизайнеры, которые немного знают, что такое приложения. Если вы не можете ни спроектировать приложение, ни реализовать его, не надо запускать стартап.

А теперь давайте обсудим конкуренцию. То, чего вы боитесь, это не предполагаемые группы программистов как вы, а реальные фирмы, с офисами и бизнес-планами, продавцами и т.д., так ведь? Ну, они больше боятся вас, чем вы их, и правильно делают. Гораздо проще паре хакеров разобраться в том, как арендовать офисное помещение или нанять людей для ведения продаж, чем для фирмы любого размера написать приложение. Я побывал по обе стороны баррикад, и знаю, о чем говорю. Когда Viaweb был куплен фирмой Yahoo, я внезапно обнаружил, что я работаю на крупную компанию, и это было равносильно бегу по пояс в воде.

Я не хочу принижать Yahoo. У них было несколько хороших специалистов, менеджеры высшего звена были настоящими монстрами. Для крупной компании это редкость. Но все же, они продуктивны всего лишь на десятую долю маленького стартапа. И ни одна крупная фирма не сможет сделать лучше. Что в Microsoft пугает, так это то, что такая крупная компания вообще может разрабатывать приложения. Они как гора, которая может передвигаться.

Не давайте себя запугать. Вам под силу то, что не может Microsoft, и они могут сделать то, что у вас не получится. И никто вас не остановит. Вам не нужно спрашивать чье-либо разрешение на разработку веб-приложений. Вам не придется решать вопросы с лицензированием, или запрашивать место на полке розничных магазинов, или пресмыкаться перед владельцами ОС, чтобы ваше приложение вошло в ее состав. Вы можете предоставлять приложение напрямую через браузер, и никто не может встать между вами и потенциальными пользователями без закрытия веб сети.

Вы, может, и не поверите, но я гарантирую, что Microsoft боится вас. Самодовольные менеджеры среднего звена, может, и нет, но Билл точно, потому что он когда-то был на вашем месте, в далеком 1975 году, когда последний раз появился новый способ распространения ПО.

Примечания

[1] Понимая, что бОльшая доля денег в предоставлении услуг, компании, разрабатывающие тонкие клиенты, обычно пытаются объединять аппаратные решения с онлайн-решениями. Этот подход не очень хорош, частично из-за того, что вам необходимы две различных фирмы, одна из которых будет разрабатывать аппаратную часть, а вторая предоставлять онлайн-услуги, и частично потому что пользователи ненавидят эту идею. Продавать дёшево бритвы и зарабатывать потом на продажах лезвий может себе позволить Gilette, но бритва — это намного меньшее вложение, чем веб-терминал. Компаниям, продающим мобильные телефоны, хватает выручки от продажи устройств, и они не пытаются получить весь доход от телефонной связи. Вероятно это должно быть моделью и для интернет-устройств. Если кто-то просто продаёт красивую маленькую коробочку с веб-браузером, которую вы можете использовать с любым интернет-провайдером, каждый обыватель купит себе такую.

[2] Безопасность всегда боится ошибок, больше, чем любые другие проектные решения, но характер серверного ПО заставляет разработчиков уделять ещё больше внимания защите от взлома. Компрометация сервера может нанести такой значительный ущерб, что провайдеры приложений (которые не хотят прогореть) должны позаботиться о безопасности.

[3] В 1995 году, когда мы начинали Viaweb, Java-апплеты рассматривались как технология, которую все будут использовать для разработки серверных приложений. Нам апплеты казались устаревшей идеей. Загружать для запуска программы на клиента? Проще дойти до логического конца и запускать программы на сервере. Мы немного потратили времени на апплеты, но исчезающе мало по сравнению с другими стартапами, которых заманили в эту смоляную яму. Немногие смогли оттуда выбраться живыми, или Microsoft не смогла сбежать, выбросив поддержку Java из своих последних версий IE.

[4] Эта идея от Тревора Блекуэлла (Trevor Blackwell), который добавил «стоимость создания ПО растет быстрее, чем его размер. Воможно это главным образом по причине необходимости исправления старых багов, и рост стоимости будет ближе к линейному, если все баги будут отыскиваться немедленно.»

[5] Баг, который найти труднее всего, может быть видом составного бага, когда действие одного бага компенсируется действием другого. Когда вы исправляете один баг, другой проявляет себя. Но кажется, что исправление является причиной ошибки, так как это последнее изменение, которое вы сделали только что.

[6] В Viaweb однажды мы устроили соревнование на описание худшей проблемы в нашем софте. Два сотрудника поддержки разыграли между собой первый приз, указав на такие вещи, которые я до сих пор вспоминаю с содроганием. Мы тут же устранили эти ошибки.

[7] Роберт Моррис написал систему заказов, которую покупатели использовали для размещения заказов. Тревор Блэквелл написал генератор изображений и менеджер, который продавцы использовали для просмотра заказов, статистики, настройки доменных имен, и т.д… Я написал редактор, которым пользовались продавцы для создания своих сайтов. Система заказов и генератор изображений были написаны на C и C++, менеджер — в основном на Perl, а редактор — на Lisp.

[8] Ценовая дискриминация так распространена (как часто вы слышали, чтобы розничный продавец заявлял, что их покупательская способность означала бы более низкие цены для вас?), что я был сильно удивлен, когда узнал, что в США законом Робинсона-Патмана 1936 года она объявлена незаконной деятельностью. К принятию такого закона, кажется, не особо-то и принуждали.

[9] Наоми Кляйн из No Logo говорит, что бренды одежды, пользующиеся популярностью у «городской молодежи», не особо-то и стараются предотвращать магазинные кражи, потому что в их целевом рынке магазинные воры также являются ведущими игроками в моде.

[10] Фирмы часто задаются вопросом, что отдать в аутсорс, а что нет. Один возможный ответ: отдавать в аутсорс любую работу, которая напрямую не подвергается конкурнтному давлению, потому что, таким образом, ее аутсорс подставит ее под это самое давление.

[11] Этими двумя парнями были Дэн Бриклин и Боб Фракстон. Дэн написал прототип на Basic за пару дней, затем в течении следующего года они работали вместе (в основном по ночам) над созданием более мощной версии, написанной на языке компьютера 6502. Дэн в то время учился в Гарвардской школе бизнеса, а Боб официально имел постоянную работу, где писал приложения. «В ведении своего бизнеса не было крупных рисков, – писал Боб, – Если не получится, то не получится. Ничего особенного».

[12] Это не совсем так просто, как я это озвучил. Потребуется много мучительного времени, чтобы сарафанное радио заработало, и у нас не было частых освещений в прессе, пока мы не наняли PR фирму (и правда лучшая в своем деле) за $16,000 в месяц. Однако, правда в том, что единственным значимым каналом был наш собственный сайт.

[13] Если Mac был такой крутой, почему он проиграл? Опять же, дело в цене. Microsoft сконцентрировался на создании ПО, и выпустила толпу поставщиков дешевых компонентов для оборудования Apple. Но это также не помогло, that suits took over during a critical period.

[14] Единственное, что помогло бы веб-приложениям, и удержало бы следующее поколение приложений от being overshadowed by Microsoft, это хороший open-source браузер. Mozilla является open-source браузером, но, кажется, пострадало от слишком длительного пребывания в амплуа корпоративного приложения. Маленький быстрый браузер, который активно бы поддерживали, уже само по себе было бы здорово, а также, возможно, вдохновило бы фирмы на реализацию небольших веб-устройств.

Кроме того, подходящий open-source браузер стал бы причиной дальнейшего развития HTTP и HTML (как, например, это было Perl). Это очень помогло бы веб-приложениям распознавать выделение ссылки и проход по ней; все, что для этого понадобится, будет банальным расширением HTTP, что позволит содержать несколько URL в запросе. Каскадное меню также было бы хорошо реализовать.

Если вы хотите изменить мир, напишите новую Mosaic. Думаете, слишком поздно? В 1998 многие люди думали, что слишком поздно запускать новый поисковый движок, но Google доказал обратное. Всегда есть место для чего-то нового, если текущие решения довольно убоги. Сначала убедитесь, что оно работает на всех бесплатных операционных системах, т.к. новое начинается с их пользователей.

[15] Тревор Блэквелл, который, возможно, из своего личного опыта знает об этом больше, чем кто-либо, пишет: «Я бы добавил, что, т.к. серверные приложения слишком суровы с программистами, это вызывает существенный экономический отток из крупных фирм. От программистов требуется некоторая энергия и преданность делу, которое они смогут проявить только тогда, когда это их собственная фирма. Фирмы по разработке ПО могут нанять опытных людей для работы в не особо требовательной среде, а могут нанять неопытных людей, чтобы они испытывали трудности, но они не могут нанять высококвалифицированных людей, чтобы те надрывались на работе. С тех пор как капитальные вложения перестали быть обязательным элементом, крупные фирмы мало чем могут заинтересовать.»

[16] В первоначальной версии этого эссе я советовал избегать Javascript. Такой план был хорош для 2001 года, но Javascript сейчас и правда работает.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Ronco Principle

Оригинал Перевод

Январь 2015

Никто из венчурных капиталистов или бизнес-ангелов не вложил в топовые стартапы больше, чем Рон Конвей. Он знает, о каждой произошедшей в Долине сделке, тем более половину из них он осуществил сам.

Он отличный парень. На самом деле, «отличный» это даже не то слово. Рон — лучший. Я не знаю ни одного случая, когда он повел бы себя скверно. Такое трудно себе даже представить.

Когда я впервые приехал в Кремниевую долину я подумал: «Какое счастье, что есть некто настолько влиятельный, насколько и великодушный.» Но постепенно я понял, что это не простое стечение обстоятельств. Только будучи великодушным, Рон смог стать настолько влиятельным. Все проинвестированные им проекты пришли к нему по рекомендации от других людей. В длинном списке таких компаний есть Google, Facebook и Twitter. Причина того, что так много людей предпочитают иметь с ним общие дела в том, что он проявил себя как достойный парень.

Но не стоит думать, что он слабак. Я бы не хотел столкнуться с Роном в гневе. Он может сердиться на вас, только если вы что-то не так сделали. Рон Конвей — старой закалки, такой же как Ветхий Завет. Без всякой злобы он поразит вас в своем праведном гневе.

Почти в каждой сфере есть свои выгоды казаться достойным. Такая практика заставляет людей довериться вам, но на самом деле быть достойным — слишком дорогостоящий способ, чтобы просто казаться таковым. Для безнравственного человека может показаться слишком дорогостоящим.

В некоторых отраслях — может быть, но, несомненно, не в мире стартапов. Среди инвесторов множество подонков, но есть четкая тенденция: самые успешные инвесторы всегда достойные люди.

Но так было не всегда. Не уверен, что двадцать лет назад я мог бы говорить об инвесторах тоже самое.

Что изменилось? Мир стартапов стал куда более прозрачным и непредсказуемым. Казаться достойным человеком гораздо трудней, не будучи таковым.

Ясно почему прозрачность оказывает такой эффект. Сегодня когда инвестор отвратительно обращается с предпринимателями, это сразу становится достоянием общественности. Может быть не все попадает в прессу, но другие предприниматели все равно узнают об этом, и это приводит к тому, что инвестор начинает терять сделки.

Эффект непредсказуемости является более изысканным, усиливающим несовместимость подходов. Лицемерие становится крайне сложной штукой, вы всегда должны знать когда быть любезным, а когда неприятным типом. В мире стартапов, все меняется очень быстро. Случайный студент с которым вы разговариваете сегодня, может через пару лет оказаться генеральным директором самого «горячего» стартапа в Долине. Если вы не знаете когда нужно быть любезным, вы должны быть таким все время. Наверное, только искренне хорошие люди способны на это.

В полностью связном и непредсказуемом мире, вы не сможете просто казаться достойным человеком.

Как это часто бывает, Рон узнал, как быть хорошим инвестором по случайному стечению обстоятельств. Он не предвидел будущее стартап инвестирования. Просто вел себя таким образом, чтобы не было стыдно. Он чувствовал себя неестественно, если ему приходилось вести себя по-другому. Он уже живет в будущем.

К счастью, будущее не ограничивается миром стартапов. Он просто более прозрачен и непредсказуем, чем большинство, но практически везде тенденция одинакова.

Примечания:

[1] Сортировка инвесторов по доброжелательности не эквивалентна сортировке по прибыли, но если по оси Х отложить положительность инвестора, а по оси У прибыли, то можно увидеть явную тенденцию к росту.

[2] Y Combinator, в частности, объединяет данные многих стартапов и имеет довольно полное представление о поведении инвесторов.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Roots of Lisp

Оригинал

Май 2001

(Я написал эту статью, чтобы помочь себе понять, что именно обнаружил МакКарти. Вам не нужно знать этот материал, чтобы программировать на Lisp, но он должен быть полезен всем, кто хочет понять суть Lisp - как в смысле его происхождения, так и в смысле его семантического ядра. Тот факт, что у него есть такое ядро, является одной из отличительных особенностей Lisp и причиной того, почему, в отличие от других языков, у Lisp есть диалекты).

В 1960 году Джон МакКарти опубликовал замечательную работу, в которой он сделал для программирования то же самое, что Евклид сделал для геометрии. Он показал, как, имея несколько простых операторов и нотацию для функций, можно построить целый язык программирования. Он назвал этот язык Lisp, что означает "обработка списков", поскольку одной из его ключевых идей было использование простой структуры данных, называемой списком, как для кода, так и для данных.

Стоит понять, что открыл МакКарти, не только как веху в истории компьютеров, но и как модель того, чем программирование стремится стать в наше время. Мне кажется, что до сих пор существовали две действительно чистые, последовательные модели программирования: модель C и модель Lisp. Эти две модели кажутся точками возвышенности, между которыми находятся болотистые низины. По мере того как компьютеры становились все мощнее, новые разрабатываемые языки неуклонно двигались в сторону модели Lisp. Популярным рецептом для новых языков программирования в последние 20 лет было взять модель вычислений на языке C и добавить к ней по частям части, взятые из модели Lisp, такие как типизация времени выполнения и сборка мусора.

В этой статье я попытаюсь объяснить в максимально простых терминах, что открыл МакКарти. Дело не только в том, чтобы узнать об интересном теоретическом результате, который кто-то вывел сорок лет назад, но и в том, чтобы показать, куда движутся языки. Необычная вещь в Lisp - фактически, определяющее качество Lisp - это то, что он может быть написан сам по себе. Чтобы понять, что имел в виду МакКарти, мы проследим его шаги, когда его математические обозначения будут переведены в работающий код Common Lisp.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Why It's Safe for Founders to Be Nice

Оригинал Перевод

Август 2015

Недавно я получил письмо от основателя, которое помогло мне понять кое-что важное: стартаперам выгодно быть хорошими людьми.

Я вырос с мультяшным образом очень успешного бизнесмена: алчный, курящий сигары, шумный, властный и не слишком привередливый в средствах. Как я уже писал раньше, одна из вещей, которая меня больше всего удивляет в стартапах, заключается в том, что лишь некоторые из самых успешных создателей приятные люди. Может быть успешные люди в других отраслях похожи на этот мультяшный образ, я не знаю, но только не стартаперы. [1]

К этому я пришел эмпирически, но никогда не видел теоретических доказательств этому до того, как получил письмо этого стартапера. В нем он говорил об обеспокоенности своим принципиальным мягкосердечием, из-за которого слишком многое делает бесплатно, и считает, что ему нужно быть немного жестче.

Я отвечал ему, что не стоит беспокоиться об этом, поскольку его поведение помогает быстрому росту его стартапа. Если бы он был целеустремлен на максимальное извлечение дохода из своего бизнеса, рост будет несколько меньшим, но график роста будет точно такой же формы.

В качестве примера рассмотрим ситуацию, когда ваша компания в настоящее время приносит $1000 в месяц, и вы делаете, что-то настолько крутое, что растете на 5% в неделю. Два года спустя, вы будете зарабатывать около $160 тыс. в месяц.

Теперь предположим, что вы не такой алчный и берете с ваших клиентов половину того, что могли бы брать. Это означает, что два года спустя вы заработаете $80 тыс. в месяц вместо $160 тыс. Насколько вы отстаете? Сколько нужно времени, чтобы перейти к такому же уровню дохода? Всего 15 недель. После двух лет щедрый стартапер всего за 3,5 месяца догонит по уровню дохода самого алчного дельца (при прочих равных). [2]

Если вы собираетесь оптимизировать числа, единственный путь заключается в наращивании темпов роста. Пусть, как и раньше за свои услуги вы берете вдвое меньше от возможного, но подобная щедрость увеличивает темп вашего роста до 6% в неделю вместо 5%. Сравним уровни дохода щедрой и алчной стратегии после двух лет ведения бизнеса? Первая дает уже $214 тыс. в месяц по сравнению со $160 тыс. при ускоренных темпах. За иной год вы сможете заработать $4,4 млн в месяц против жадного основателя с $2 млн.

Очевидно, что жадность имеет место быть только в случае, когда ее проявление обеспечивает быстрый рост. В отличие от многих других отраслей, это правило не применимо к стартапам. Стартапы обычно выигрывают, делая что-то настолько классное, что люди рекомендуют их своим друзьям, как следствие жадность не только не поможет вам в этом, но и, вероятно, принесет дополнительные проблемы. [3]

Так что, если вы стартапер, вот сделка, которую вы можете заключить с самим собой. Она сделает вас счастливым, а вашу компанию успешной. Скажите себе, что вы можете быть хорошим, так долго, как хотите, трудолюбиво работая над темпами вашего роста для компенсации. Большинство успешных стартапов приходят к этому компромиссу бессознательно. Может быть, если вы сделаете его сознательно вас ждет еще больший успех.

Примечания

[1] Многие думают, что успешные основатели стартапов одержимы деньгами. На самом же деле секретное оружие самых успешных создателей в том, что они не такие. Наиболее успешными учредителями движет прежде всего их компания как проект.

[2] Фактически, поскольку 2 ≈ 1,05 ^ 15, нерасторопный основатель всегда на 15 недель отстает от расторопного.

[3] Другой причиной выкачивания денег из клиентов является то, что, как правило, стартапы в начале своей деятельности теряют деньги, и повышение рентабельности за счет клиента позволяет легче достичь прибыльности, раньше чем первоначальное финансирование иссякнет. В то же время высокая смертность стартапов заключается в недостатке средств, вызванном, как правило, медленным ростом или чрезмерными расходами, при этом недостаточные усилия по извлечению клиентских средств никакого отношения к этому не имеют.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

What You Can't Say

Оригинал Перевод

Январь 2004

Видели ли Вы Ваше старое фото и не были ли обескуражены тем, что видите? Одевались ли мы таким образом? В действительности, да. И мы не имели представления, как глупо выглядим. Истинная природа моды и стиля — быть невидимыми, как невидимо движение Земли для тех, кто живет на ней.

Пугает меня тот факт, что существует множество моральных мод. Они столь же деспотичны, сколько и невидимы для глаз большинства людей. Но они куда более опасны. Мода ошибочно принимается за хороший дизайн, моды морали — за благо. Одеваясь странно, Вы выставляете себя на посмешище. Нарушая моральные устои, Вы рискуете быть уволенным, подвергнутым остракизму, тюремному заключению или даже быть убитым.

Если бы Вы могли совершить путешествие на машине времени назад в прошлое, единственная вещь оставалась бы неизменной: вам следовало бы следить за своими словами. Мнения, считающиеся безвредными сейчас, могли бы доставить множество неприятностей. Я уже упомянул одну из них, которая могла бы доставить большие неприятности почти во всей Европе в середине 17 века, и доставила Галилею, когда он сказал, что Земля вращается. [1]

Похоже, что одна вещь остается неизменной в истории человечества: в каждом периоде люди верили вещам невероятно глупым, но верили так сильно, что инакомыслие вызывало бы ужасные последствия.

Отличается ли настоящее от прошлого? Для того, кто посвятил достаточное время изучению исторических фактов, ответом будет однозначное «нет». Было бы чистейшим совпадением, если бы в наше время все думали, что всё происходящее с нами сегодня совершенно правильно и законно.

Мучительно осознавать, что мы верим в то, что люди в будущем сочтут глупым. О чем бы предпочли умалчивать те, кто пришел бы к нам из будущего? Именно это я и хочу выяснить. Но я хочу большего, нежели просто шокировать очередной «ересью дня», я хочу найти универсальный рецепт того, чего не стоит говорить в какой-либо из эпох.

Тест на конформизм

Давайте начнем с теста: есть ли у Вас на уме то, что Вы бы высказали группе своих собеседников с большой неохотой? Если Ваш ответ — «нет», то хорошо бы остановиться и обдумать это. Если все, во что Вы верите, это то, во что Вы должны верить, то не является ли это совпадением? Возможно, что нет. Вполне возможно, что Вы верите тому, что Вам говорят.

Другим возможным вариантом может быть то, что Вы независимо обдумали каждую проблему и пришли точно к таким же заключениям, которые в настоящее время считаются приемлемыми. Это маловероятно, так как Вам пришлось бы сделать те же ошибки, что и другим. Картографы намеренно делают небольшие ошибки в своих картах и могут с уверенностью сказать, что результаты их трудов скопированы. Если другая карта содержит те же ошибки, данный факт является убедительным доказательством.

Как и любая другая эра в истории, наша «моральная карта» почти наверняка содержит какое-то количество ошибок. И любой, кто совершает те же ошибки, вряд ли совершает их случайно. Это было бы равноценно тому, что если бы кто-то заявлял о том, что расклешенные брюки были придуманы и им также.

Если Вы верите всему, были ли бы Вы уверены, что Ваше мнение отличалось бы от мнения плантаторов довоенного Юга, жителей германии 1930-х годов или монголов 1200-х? Очевидно, нет.

В прошлом, во времени появления термина «приспособленец» было в ходу убеждение о ненормальности субъекта, который не осмеливается высказать свои идеи. Это кажется ошибочным. Без малого очевидно, что что-то не то с Вами, если Вы не думаете то, чего не можете высказать вслух.

Проблема

Чего мы не можем сказать? Один из способов выяснить это — обратить внимание на людей, которые попадают в неприятные ситуации из-за своих слов. [2]

Безусловно, мы не только выискиваем табуированные вещи. Мы пытаемся найти то, что запрещено, ибо является правдой, либо, по крайней мере, имеет достаточно оснований, чтобы считаться не до конца разрешенным вопросом. Но многие утверждения, из-за произнесения которых люди попадают в передрягу, возможно, переступают через второй, более низкий, порог. Никто не попадает в передрягу из-за утверждений, что дважды два — пять, или россказней о том, что в Питтсбурге живут люди трехметрового роста. Такое очевидно ложное утверждение будет воспринято как шутку или, в худшем случае, свидетельство сумасшествия высказывающего, но вряд ли сведут кого-то с ума. Сводит с ума то, во что можно поверить. Предполагаю, что сводят с ума те вещи, которые могут показаться правдивыми.

Если бы Галилей сказал, что в Падуе живут люди трех метров роста, его бы посчитали тихо помешанным. А вот говорить о том, что Земля вращается вокруг Солнца — совсем другое дело. Церковь знала, что эти вещи заставили бы людей задумываться.

Конечно, когда мы смотрим в прошлое, «правило большого пальца» работает отлично. Многие вещи, из-за которые люди наживали себе неприятности, сейчас кажутся безобидными. Похоже, что пришельцы из будущего согласились бы с некоторыми вещами, являющимися предметом спора сейчас. У нас нет Галилеев? Непохоже.

Чтобы отыскать их, следите за мнениями, являющимися источником проблем, и задайте вопрос, являются ли они истинными. Ладно, они могут быть еретическими (или как это называется ныне), но могут ли они быть и истиной также?

Ересь

Впрочем, это не даст нам всех ответов. Что, если никто до сих пор не попал впросак из-за какой-либо идеи? Если какая-то идея является настолько спорной, что никто не осмелился высказать ее публично? Как найти такие?

Другой подход — следовать за словом «ересь». В каждом историческом периоде, кажется, существуют ярлыки, которые навешиваются на высказывания, чтобы уничтожить их до того, как кто-либо заинтересуется их истинностью. «Богохульство», «святотатство» и «ересь» были такими ярлыками для большой части Западной истории, так же, как и «неприличный», «неподобающий» или «неамериканский» в недавнее время. В настоящее время они утратили свое убийственное значение. Как и обычно, теперь они употребляются с оттенком иронии. Но в свое время они имели солидный вес.

Слово «капитулянт», например, теперь не имеет политического оттенка. Но в Германии 1917 года это слово было оружием, используемым Людендорфом для уничтожения тех, кто был согласен на договорной мир. В начале Второй мировой войны оно было использовано Черчиллем и его сторонниками для заглушения своих оппонентов. В 1940 любимым контраргументом Черчилля в борьбе с противниками собственной агрессивной политики было слово «капитулянт». Было ли оно верным или нет? В действительности, никто не осмеливался выяснить это.

Есть такие ярлыки и сейчас, конечно же, довольно много их, от общеупотребимого «неприемлемого» до ужасающего «раскольнического». Всегда можно с легкостью найти их, просто слушая, что говорят люди об идеях, ошибочно считая неверным. Когда политик говорит, что его оппонент неправ, это прямая критика, если же он употребляет термины «вызывающий разногласия» или «расово нетерпимый» вместо аргументов, на это следует обратить внимание.

Итак, еще одним способом выяснить наши табу, над которыми будут смеяться будущие поколения, является определение ярлыков. Возьмем клеймо «сексист», например, и подумаем над тем, что является причиной называть сексиста сексистом. Далее, мы размышляем, спрашивая себя на каждом шаге, является ли данный шаг верным.

Просто начать с произвольных вопросов? Да, потому что они, в действительности, не будут случайными. То, что придет в голову первым, будет тем, что у всех на слуху. Они будут тем, что Вы слышали, но о чем не задумывались.

В 1989 году было проведено исследование движений глаз рентгенологов, изучающих снимки пациентов на предмет рака легких. [3] Они выяснили, что, пропуская признаки поражения, врач останавливался в непосредственной близости от них. Каким-то образом, несознательно, он определял, что там что-то есть. Полагаю, что некоторые еретические вещи уже назрели у Вас на уме. Если мы временно выключим внутреннюю цензуру, появится первая из них.

Время и пространство

Если бы мы могли заглянуть в будущее, стало бы понятно, какие из наших табу были бы высмеяны. Мы этого не можем, но мы можем сделать по чти то же: мы можем заглянуть в прошлое. Другим способом выяснить, что делается не так, является взгляд на то, что было приемлемым, сейчас же считается немыслимым.

Изменения между прошлым и настоящим иногда представляют собой прогресс. В области знаний, такой как физика, если мы не согласны с прошлыми поколениями, то только лишь потому, что мы правы, а они — нет. Но убежденность в этом стремительно уменьшается по мере отдаления от точных наук. Рассуждая о социальных вопросах, приходим к выводу, что многие изменения — это просто мода. Брачный возраст меняется как подол платья.

Мы можем представить, что являемся умнее и добрее предшественников, но чем больше мы изучаем прошлое, тем менее мы в этом убеждаемся. Люди в прошлые времена были во многом похожи на нас. Ни герои, ни варвары. Какими бы ни были их идеи, разумные люди верили в них.

Вот еще один источник интересных ересей. Сравните (diff) между собой идеи настоящего и культуру прошлого и посмотрите, что получилось в итоге. [4] Что-то, по сегодняшним меркам, будет выглядеть шокирующе. Отлично, но что из этого может быть истинным?

Не требуется вглядываться в прошлое, пытаясь увидеть существенную разницу. В наше время многие общества людей имеют собственные представления о добре и зле. Так что, Вы можете сравнить их культуру с вашей собственной (лучший способ сделать это — посетить их).

Вы, вероятно, сможете найти противоречащие табу. В одной культуре будет шокирующим думать про одно, в другой же будет ужасом не думать об этом. Но я думаю, что шок всегда будет только на стороне одних. В одной культуре это что-то будет допустимым, ужасом эе это будет у других. Моя гипотеза такова, что та сторона, которая шокирована, вероятнее всего и является заблуждающейся. [5]

Я предполагаю, что единственные табу, которые даже больше, чем просто запреты, это всемирные табу, или близкие к ним. Например, убийство. Но любая идея, воспринимаемая как безобидная в большинстве случаев в разные времена и в различных местах, но еще находящаяся под запретом у нас, является хорошим кандидатом на доказательство того, что мы в чем-то ошибаемся.

Например, на пике политической корректности в начале 90-х, на одном из факультетов Гарварда и среди преподавателей распространялась брошюра, в которой, помимо прочего, заявлялось о недопустимости комплиментов в адрес одежды коллег или студентов. Более никаких «классная рубашка!». Думаю, что этот принцип довольно редок среди мировых культур настоящего или прошлого. Вероятно, что в большем количестве мест данный комплимент будет сочтен особенно приятным, чем наоборот. Очевидно, это и есть мягкая форма табу, которую должен будет избежать пришелец из будущего, попади он в Кембридж, Массачусеттс, в 1992 году.

Педанты

Конечно же, если у них есть машины времени, то, безусловно, у них найдется и отдельныое руковдство по Кембриджу. Оно всегда было местом средоточия приверед, город придир и буквоедов, где, очень вероятно, исправят не только Ваши идеи, но и речь. И это является еще одним способом найти табу. Взгляните на придир и узрите, что у них в головах.

Головы наших детей — хранилища всех наших табу. Мы думаем о том, что детские мысли должны быть чистыми и светлыми. Картину мира, которую мы им преподносим, не просто доведена до предельной простоты, но и очищена от всего дурного, чтобы соответствовать нашим представлениям о детских мыслях. [6]

Вы можете увидеть это на примере шкалы ругательств. Большинство моих друзей заводят детей в настоящее время, и они избегают использования слов вроде «fuck» и «shit» в присутствии детей, чтобы ребенок не стал употреблять их в своей речи. Но эти слова — часть языка, и взрослые используют постоянно. Так родители подают дурной пример использования языка своим детям путем его неправильного применения. Почему они это делают? Очевидно, их устраивает мысль о том, что дети не должны использовать весь язык без ограничений. Нам нравится, когда дети кажутся невинными. [7]

Большинство взрослых, более того, умышленно преподносят искаженную картину мира. Один из очевидных примеров — Санта-Клаус. Мы думаем, что для детей было бы здорово верить в него. Но рассказываем ли мы им эту ерунду для их блага или своего собственного?

Я не оспариваю все «за» и «против» этой идеи. Вероятно, неизбежно, если родители захотят держать умы детей в младенческих одежках. Вероятно, я и сам сделаю это. Важно то, что в результате наших усилий разум содержащегося в тепличных условиях подростка является сборищем всех наших табу, не бывших в употреблении из-за отсутствия опыта. Все, что мы позже сочтем нелепым, безусловно, находится в их головах.

Как мы приходим к этим идеям? В результате следующего эксперимента. Представьте современного человека, работавшего какое-то время наемником в Африке, доктором в Непале и менеджером ночного клуба в Майами. Детали неважны, только то, что человек повидал многое на своем веку. Теперь попробуйте сравнить содержимое головы этого парня и шестнадцатилетней девушки с хорошими манерами из пригорода. Шокирует ли ее его мысли? Он знает мир, а она «знает», ну или по крайней мере заключает в себе, нынешние табу. Вычтите одно из другого, и результатом будет то, о чем нельзя говорить.

Механизм

На ум приходит еще один способ выяснить запретные вещи, а именно, как появляются табу. Как возникают моральные нормы и как они приспосабливаются к действительности? Если мы поймем этот механизм, возможно, мы выясним, как он работает в наши дни.

Похоже, что моральные нормы не появляются так же, как обычные модные тренды. Последние, видимо, возникают из-за имитации кем-то прихотей какой-либо влиятельной персоны. Мода на обувь с широким носком в конце XV века возникла в Европе из-за того, что на одной из ступней ног Карл VIII было 6 пальцев. Мода на имя Гэри появилась после того, как актер Фрэнк Купер сделал название этого сурового промышленного города Индианы своим именем. Моральные же нормы, похоже, создаются умышленно. Когда есть то, о чем нельзя говорить, зачастую только потому, что некая группа людей не хочет, чтобы об этом рассуждали вслух.

Запрет будет наиболее сильным, если группа нервозна. Ирония судьбы Галилея заключалась в том, что он озвучивал идеи Коперника. Коперник же сам этого не говорил. В действительности, Коперник был соборным священником и посвятил книгу Папе. Во времена же Галилея церковь находилась в агонии Контрреформации и была сильно озабочена борьбой с неортодоксальными идеями.

Чтобы дать запрету ход, группа должна быть ни достаточной сильной, ни ослабленной. Уверенной группе не нужно защищать запреты. Не считается зазорным отпускать пренебрежительные колкости в адрес американцев или англичан. И, конечно же, группа должна быть достаточно сильной, чтобы продвигать запреты, давать им жизнь. Копрофилы, на момент написания данной статьи, не имеют ни достаточной численности, ни веса в обществе, чтобы продвигать в обществе свои интересы.

Думаю, что наиболее вероятным источником моральных норм будет являться борьба за власть, при которой одна сторона будет ненамного сильнее других. Она и будет группой, достаточно сильной, чтобы устанавливать запреты, и достаточно слабой, чтобы нуждаться в них.

Большинство видов борьбы, за что бы они не велись, будут иметь форму диалектики идей. Английская Реформация изначально добивалась власти и богатства, но впоследствии заботилась о сохранении англичан от тлетворного влияния Рима. Всегда проще поднять народ на борьбу за идею. И какова бы сторона ни выиграла, их идея будет считаться главенствующей, как если бы Господь ниспослал свою волю через победителей.

Нам зачастую нравится думать о том, что Вторая Мировая война закончилась победой над тоталитаризмом. И мы благостно забываем, что Советский Союз был одним из победителей.

Не утверждаю, что битвы ведутся не за идеи на самом деле, утверждаю только лишь то, что любой битве придается вид идейной борьбы, являются ли они таковыми на самом деле или же нет. И так как нет ничего более отвратительного, чем последняя отвергнутая мода, нет ничего более неверного, чем принцип последнего побежденного противника. Изобразительное искусство только сейчас пытается отойти от набивших оскомину образов Гитлера и Сталина. [8]

Несмотря на то, что происхождение морали несколько отлично от происхождению модный тенденций в одежде, механизмы их приспособления кажутся во многом сходными. Первыми, кто будет стремиться привнести новое, будут движимы амбициями: уверенные, спокойные люди, стремящиеся отойти от общей массы. Когда новые веяния станут нормой, они смешаются с еще большей группой, движимой страхом. [9] Ибо вторые примут новое из-за боязни оказаться в стороне и стать чужими.

Итак, чтобы выяснить, чего мы говорить не можем, посмотрите на то, как мода сменяет другую, и постарайтесь предсказать, что именно станет запретом. Какие группы людей являются власть предержащими и нетерпимыми, что они хотят запретить или уничтожить? Какие идеи были дискредетированы в недавней борьбе? Если уверенный человек хочет отойти от предыдущих норм и запретов (например, от своих родителей), что из их наследия он отвергнет? О чем боятся говорить люди, подверженные конвенционализму?

Данная техника не позволит отыскать все запрещенное. На ум приходит и то, что не является результатом каких-либо столкновений. Многие наши запреты коренятся в глубоком прошлом. Но данный подход, соединенный предыдущими четырьмя, позволит обнаружить немалое количество подсудных идей.

Почему

Кто-то может спросить, зачем это может понадобиться. Зачем намеренно копаться в грязных, дурных идеях, заглядывая под камни?

Я делаю это, прежде всего, по причине, заставлявшей меня ребенком искать под камнями: из-за простого любопытства. И я особенно любопытен до всего, что не запрещено явно. Позвольте мне самому решать.

Во-вторых, я делаю это из-за нежелания пребывать в заблуждении. Если бы, как и в других эпохах, мы верим в то, что в будущем будет нелепым, я хочу знать, что именно будет таковым, или, по крайней мере, смогу избежать веры в них.

В-третьих, это хорошо для развития мозга. Для выполнения хорошей работы требуется живой ум. И, в особенности, требуется сохранить беспристрастность и избегать ненужных отклонений.

Замечательные результаты получаются из просмотренных идей, пропущенных другими, и нет более скрытой идеи, нежели та, что подсудна. Например, естественный отбор. Это очень просто. Почему никто не додумался о нем? Ну что ж, это слишком очевидно. Дарвин не спешил делать выводы из своей теории. Он хотел заниматься биологией, а не бесконечными спорами с теми, кто упрекал его в атеизме.

В научной деятельности, где это проявляется в большей степени, большим преимуществом является возможность делать предположения. Образ действия ученых или, по крайней мере, хороших ученых, проявляется следующим образом: поиск мест, где нарушаются незыблемые истины, удалить шелуху и взглянуть внутрь. Так появляются новые теории.

Хороший ученый, иными словами, не просто игнорирует устоявшиеся истины, но и пытается нарушить их. Ученые ищут проблемы. Это и должно быть образцом поведения любого схоласта, но, видимо, именно ученые-естественники более всех стремятся «заглянуть под камни». [10]

Зачем? Возможно, потому, что ученым присущ развитый интеллект; большинство физиков, при необходимости, могли бы получить ученую степень в области французской литературы, но лишь немногие специалисты-филологи могли бы иметь степень по физике. Или же это могло бы произойти по той причине, что в естественных науках теории истинны или ложны, и это добавляет ученым смелости (или же из-за деления теорий на истинные или ложные в естественных науках для выполнения тех или иных работ требуется более развитый интеллект, чем для работы просто хорошего политика).

Какой бы ни была причина, похоже, что существует видимая корреляция между интеллектом и стремлением к необычным идеям. Это происходит не только потому, что умными людьми движет желание найти изъян в обыденном мышлении. Думается, что условности и обыденность не представляют интереса и не удерживают их в каких-либо рамках. Это можно наблюдать, например, в их манере одеваться.

Ересь оправдывается не только в науках. При любом соперничестве Вы можете добиться большего только лишь потому, что обратили внимание на то, о чем соперники и не посмели подумать. В любом деле, вероятно, найдутся необычные вещи, позволить себе говорить о которых смогут лишь немногие. Снижение доли рынка, занимаемой автомобильными компаниями США, имеет множество объяснений. Тем не менее, причина настолько очевидна, что любой сторонний наблюдатель сможет назвать ее: они делают плохие автомобили. И они делали их плохими так долго, что теперь бренды американских автокомпаний стали антибрендами, покупая американскую машину, Вы покупаете вопреки, а не из-за ее хорошего качества. «Кадиллак» перестал быть «Кадиллаком» в 1970-м, и, насколько я вижу, никто не хочет говорить об этом. [11] Иначе эти компании предприняли бы что-либо для улучшения текущей ситуации.

Тренировка своего ума думать о немыслимом имеет своей целью нечто большее, чем просто мышление. Это похоже на растяжку. Когда Вы выполняете растяжку, то ставите себя в такие экстремальные условия, какие никогда не потребуются при беге. Если Вы можете думать о вещах, от которых у людей волосы встают дыбом, то не составит никакого труда думать о том, что люди назовут инновациями.

Сокровенные мысли

Когда возникают мысли, которые не хочется высказывать, что Вы делаете с ними? Мой совет: не делитесь ими. Или, по крайней мере, взвешивайте все «за» и «против».

Предположим, в будущем образуется движется по запрету желтого цвета. Предложение выкрасить что-то в желтый цвет сделает Вас «желтистом», как и любого, кому нравится этот цвет. Любителей оранжевого терпят, но смотрят искоса. Предположим, Вы понимаете, что в желтом нет ничего плохого. Если Вы будете рассказывать об этом, Вас объявят «желтистом» и задавят массой аргументов «анти-желтисты». Если цель Вашей жизни — реабилитация желтого цвета, то это, возможно, и есть то, что Вы хотите. Но если Вы интересуетесь и другими вопросами, то статус «желтиста» не пойдет Вам впрок. Споря с идиотами, Вы становитесь идиотом сами.

Самая важная вещь — возможность думать о чем угодно, но не говорить что угодно. И если Вам кажется, что необходимо высказать все, что Вы думаете, это может удержать Вас от неподобающих мыслей. Думаю, стоит придерживаться обратной политики. Мысленно начертите четкую линию между мыслями и речью. В пределах Вашего разума дозволено все, я могу думать о самых непристойных вещах, какие только можно вообразить. Но, как и в любом секретном обществе, ничто, сказанное среди участников, не должно распространиться куда-либо еще. Первой правило бойцовского клуба — не говорить о бойцовском клубе.

Когда Мильтон собирался посетить Италию в 1630-х, сэр Генри Вуттон, бывший послом в Венеции, сообщил Мильтону, что его девизом должны быть слова «i pensieri stretti & il viso sciolto» («сокрытые мысли и открытое лицо»). Улыбайтесь всем и не говорите, что у Вас на уме. Это было мудрым советом. Мильтон любил поспорить, а Инквизиция был присущ норов. Но, думаю, разница между ситуацией Мильтона и нынешними временами — всего лишь вопрос степени сравнения. В каждом времени есть свои ереси, и если Вас не заключили под замок, у Вас есть достаточно причин для волнения.

Я принимаю то, что мысль о молчании звучит трусовато. Когда я читаю о преследованиях Сайентологами своих оппонентов,[12] или о сборах досье сторонниками Израиля на несогласных с нарушениями прав человека, [13] или же о судебном преследовании нарушителей DMCA,[14] часть меня хочется сказать: «Ну что ж, подонки, попробуйте». Проблема в том, что существует очень много вещей, о которых нельзя говорить вслух. Если Вы произнесете их, то не останется времени для дела. Лучше бы Вам стать Ноамом Хомским.[15]

Проблема с невысказанными мыслями заключается в том, что Вы теряете возможность обсуждения. Обсуждении идеи приводит к появлению большего количества идей. Вот оптимальный план: если Вы можете, обсуждайте мысли в кругу проверенных лиц. Это не только способ развивать мысли, но и способ выбирать друзей. Люди, которые спокойно и без критики выслушивают странные мысли, как правило, самые интересные, которых приходится знать.

Viso Sciolto?

Не думаю, что открытый взгляд требуется так же, как и умение скрывать мысли. Возможно, лучший способ спастись от фанатиков своего времени — сделать его как можно проще, но не показывать явное несогласие. Вас попытаются вывести на чистую воду, но Вы не обязаны отвечать им. Если Вас принуждают к ответу на вопрос «Ты с нами или против нас?», возможен ответ: «Ни то, ни другое».

Еще лучшим ответом будет «Я еще не решил». Именно это и произошло с Ларри Саммерсом в схожей ситуации. Объясняясь позже, он сказал: «Я не признаю лакмусовую проверку». [16] Лишь немногие вопросы, задаваемые людям, касаются нетривиальных вещей. Нет ничего удивительного, что ответ дают немедленно.

Если «антижелтисты» одерживают верх и требуется нанести ответный удар, существуют способы сделать это не будучи обвиненным в «желтизме». Как и стрелок в древней армии, можно избежать непосредственного контакта с врагом. Куда лучше поразить его стрелами с дистанции.

Одним из способов осуществить это является попытка поднять обсуждение на один уровень абстракции вверх. Если Вы оспариваете цензуру вообще, Вы можете избежать обвинения в любой ереси, содержащейся в книге или фильме, являющихся предметом цензуры. Вы можете контратаковать ярлыки с помощью «мета-ярлыков»: ярлыки, ссылающиеся на ярлыки, необходимые для предотвращения дискуссии. Растяженность термина «политическая корректность» означало начало конца этой корректности, так как позволяло критиковать что угодно без боязни быть обвиненным.

Другим способом провести контратаку является метафора. Артур Миллер подколол Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности пьесой «Суровое испытание» о салемских ведьмах. Он не обращался напрямую к Комитету и потому не дал им возможности ответить. Комиссия не могла открыто заявить о поддержке описанных в пьесе испытаний. Метафора Миллера так прочно прилипла, что до недавнего времени деятельность этого комитета зачастую именовалась «охотой на ведьм».

Но лучшим из всех, вероятно, является юмор. Фанатики, чем бы ни руководствовались, не обладали чувством юмора. Попадая впросак, они чувствовали себя как корова на льду. Викторианская мораль была уничтожена, в основном, тем, что к ней относились как к шутке. Подобное ей отношение получила и политическая корректность. Миллер писал: «Я рад, что мне удалось создать „Суровое испытание“, но, оглядываясь назад, очень часто желал обладать достаточным темпераментом, чтобы создать комедию абсурда, которой, безусловно, заслуживала ситуация». [17]

ABQ

Мой приятель-голландец как-то сказал, что мне следует считать Голландию образцом толерантного общества. Во многом это верно: у них давняя традиция свободы высказывать свои убеждения. На протяжение многих веков Нидерланды были страной, где можно было сказать то, что не принимали где-либо еще, что сделало государство центром схоластики и промышленности (связь которых настолько длительная, какую не может осознать большинство людей). Декарт, обвиняемый во Франции, плодотворно работал в Голландии.

И тем не менее, я удивляюсь. Голландцы живут по горло в правилах и установках. Здесь все еще многого нельзя, что же можно?

Конечно, высокая оценка либеральности и открытости — не гарантия чего-либо. Кто сомневается в их открытости? Наша гипотетическая мисс из пригорода думает то же самое и о себе. Учили ли ее этому? Кого бы ни спроси, мы услышим то же, тем не менее люди отчетливо дистанцируются от вещей, по-настоящему дурных. (Кто-то может оспорить термин «дурной» как оценочный, заменив его более нейтрально звучащим эвфемизмом «негативный» или «разрушительный»)

Когда люди не в ладах с арифметикой, им это известно, так как они проваливаются при проверке. Но когда люди закрыты и стеснены, им это неизвестно. Фактически, они думают совсем обратное. Вспомните, суть моды — быть невидимой.

В ином случае этого бы не произошло. Она не выглядит как что-то осязаемое, скорее, как естественное поведение. Это только со стороны видны колебания установок, норм и правил как руководства к действию и мы можем опознать в них моду.

Время предоставляет нам такую возможность. В самом деле, появление новой моды делает ясно различимой старую, ибо она начинает выглядеть смехотворно. С одного крайнего положения маятника другое выглядит особенно далеко.

Впрочем, чтобы заметить какую-то моду в наше время, требуется серьезное усилие. Не обладая достаточным временем для соблюдения дистанции, придется дистанцироваться самому. Вместо того, чтобы быть частью толпы, встаньте на достаточном удалении от нее и наблюдайте, что происходит. И проявите особое внимание тогда, когда требуется подавление какой-либо идеи. Веб-фильтры для детей и работников зачастую блокируют сайты с порнографией, насилием и распространением ненависти (hate speech). Что определяет порнографию и насилие? И что такое «распространение ненависти»? Похоже на фразу из «1984».

Ярлыки, подобные им, вероятно, являются важнейшими внешними признаками. Если утверждение ложно, то это наихудшая из вещей, которую Вы можете сказать про него. Не требуется утверждать, что оно еретическое. И если оно не является ложным, оно не должно быть подавлено или уничтожено. Так что, когда Вы видите термины, описываемые как "...-ист" или "...-ый", неважно, в 1630 или в 2030, это будет нездоровым признаком. Когда Вы слышите, как употребляют эти термины, спросите, почему их употребляют.

Особенно, если их употребляете Вы. Необязательно, если это будет толпа, которую Вы изучаете с отдаления, необходимо наблюдать и свои мысли с расстояния. Это не какая-то радикальная идея, по сути своей; это основное различие между ребенком и взрослым. Когда ребенок сердится из-за усталости, он не понимает, что происходит. Взрослый может осознать это и принять мысль «не бери в голову, я просто устал». Я не могу взять в толк, почему невозможно, подобно этому, учиться распознавать и не принимать на веру эффект моральных норм.

Вам придется еще шаг сверх того, чтобы научиться мыслить четко и ясно. Это труднее, ибо теперь Вы действуете наперекор социальным устоям, а не с ними заодно. Ваше стремление дорасти до того, чтобы держать свое дурное настроение при себе, поощряется. Лишь немногие помогают Вам дойти до того, чтобы не принимать во внимания дурные настроения общества.

Как вы увидите волну, будучи водной гладью? Всегда задавайте вопросы, это — единственная защита. Чего Вы не можете сказать? И почему?

Примечания

[1] Вероятно, инквизиция никогда и не собиралась претворять свои угрозы пытки в жизнь. Но это только потому, что Галилео ясно дал понять, что сделал бы все, о чем бы они ни попросили. Если бы он отказался, они бы так просто не отступили. Незадолго до этого инквизиторы сожгли философа Джордано Бруно, когда он не пошел на компромисс.

[2] Многие организации любезно публикуют списки запрещенных тем в стенах их офисов. К сожалению, эти списки обычно неполные, потому что есть такие шокирующие вещи, что никто даже и не ожидает их услышать. И в то же время, есть настолько общие, что, в любом случае невозможно буквально уследить за их употреблением. Редко какой университетский речевой кодекс не запрещал бы, в прямом смысле слова, Шекспира.

[3] Kundel H. L., C.F. Nodine, E.A. Krupinski. “Searching for lung nodules: Visual dwell indicates locations of false-positive and false-negative decisions”. Investigative Radiology, 1989, 24, 472-478.

[4] Глагол «diff» происходит из компьютерного жаргона, но это именно то слово, отражающее смысл, который мне хотелось передать. Происходит от названия утилиты diff в операционных системах семейства Unix, возвращающая список всех различий между двумя файлами. В более широком смысле оно означает неизбирательное и подробное всестороннее сравнение двух версий чего-либо.

[5] Может показаться, что я какой-то духовный релятивист. Но это далеко не так. Я полагаю, что понятие «категоричный» является одним из ярлыков, используемым в наше время для того, чтобы подавлять любые разговоры, а наши попытки быть «некатегоричными» покажутся в будущем одной из наиболее забавных наших особенностей.

[6] Это делает мир еще более запутанным для детей, т.к. то, что они видят, идет в разрез с тем, что им говорят. Я никогда не мог понять почему, например, португальские «исследователи» начали прокладывать свой путь вдоль побережья Африки. На самом деле, они искали рабов.

Bovill, Edward, The Golden Trade of the Moors, Oxford, 1963.

[7] Дети вскоре узнают эти слова от своих друзей, но они не знают о том, что не должны их использовать. Таким образом, на протяжении некоторого времени у Вас такое положение дел как какой-то в музыкальной комедии, где родители употребляют эти слова в своем кругу, но никогда произносят их при детях, а дети используют их в кругу своих друзей, но никогда не используют в речи при своих родителях.

[8] Несколько лет назад я работал в одном стартапе, чей логотип представлял собой закрашенный красный круг с белой буквой «V» по середине. После того, как мы с ним поработали, помнится, мне пришла в голову мысль, что красный круг — это довольно мощный символ. Красный, вероятно, самый базовый цвет, а круг – основная форма. Вместе они обладали такой визуальной пробивной силой! Почему не так много американских компаний использовали красный круг в качестве логотипа? А-а, ну да … (ссылка www.paulgraham.com/zero.html)

[9] Страх намного сильнее из этих двух сил. Иногда, когда я слышу, как кто-то произносит слово «gyp», я говорю им, с серьезным выражением лица, что это слово использовать нельзя, потому что оно считается унизительным по отношению к цыганам (англ. Gypsies). На самом деле словари расходятся во мнениях относительно этимологии данного слова. Но реакцией на эту шутку почти всегда бывает слегка напуганное согласие. Есть еще кое-что в моде, будь то в одежде или в убеждениях, что отнимает у людей уверенность. Когда они узнают что-то новое, они чувствуют, что это было что-то такое, о чем они уже должны были знать.

[10] а) Я не хочу сказать, что мнения ученых непоколебимо правильные. Я хочу сказать только то, что их готовность обдумывать нешаблонные убеждения позволяет им делать рывок вперед. В остальном это иногда и недостаток. Как и другие люди науки, многие ученые никогда напрямую не зарабатывали на жизнь, т.е. никогда не получали оплату за оказанные услуги. Большинство ученых живет в аномальном микромире, где деньги – это что-то такое, что скупо выдается комиссиями вместо того, чтобы представлять их работу. И для них кажется естественным, что национальные экономики следуют тому же сценарию. В итоге, множество умных, в кавычках, людей пошли по пути социализма в середине XX века.

б) В данном эссе это один из ярких примеров того, о чем мы не можем говорить. Это нарушает принцип запрета университетской жизни. Среди университетов негласной аксиомой является то, что все области науки интеллектуально равны. Нет сомнений в том, что эта аксиома помогает решать некоторые вопросы деликатнее. Но когда Вы думаете о том, какое же удивительное совпадение потребовалось бы, чтобы это было истиной, и как бы удобно было для всех воспринимать это как истину, даже если это не так, как же не поставить это под сомнение? Особенно, когда Вы приходите к каким-либо выводам, которые Вы вынуждены принять. Например, это означало бы, что в отдельно взятой области взлетов и падений могло бы и не быть. Если бы все научные сферы не были бы так синхронизированы друг с другом (Вам действительно придется напрячься, чтобы усвоить это). И что же делать с университетами, где есть факультеты по кулинарному искусству или менеджменту спорта? Если Вы принимаете эту аксиому, то как далеко она простирается? Вы правда хотите оказаться в положении, когда придется отстаивать свои идеи о том, что дифференциальная геометрия не сложнее готовки?

[11] По-видимому, в пределах отрасли, такие мысли рассматривались бы как «отрицающие». Еще один ярлык, прямо как «капитулянт». Не говоря уже о том, что следует задаться вопросом, а истинны ли они? В самом деле, мерой здоровой организации, вероятно, является степень, до которой позволены такие отрицающие мысли. Там, где выполняется важная работа, отношение обычно больше кажется критичным и саркастичным, чем «благоприятным» и «располагающим». Люди, которых я знаю, и которые выполняют важную работу, думают, что у них все из рук вон плохо, но при этом у всех остальных еще хуже.

[12] Behar, Richard, «The Thriving Cult of Greed and Power», Time, 6 May 1991.

[13] Healy, Patrick, «Summers hits 'anti-Semitic' actions,»Boston Globe, 20 September 2002.

[14] «Tinkerers' champion,» The Economist, 20 June 2002.

[15] Под этим я подразумеваю, что Вам пришлось бы стать профессиональным полемистом, а не то, что мнение Ноама Хомского = то, что нельзя произносить. Если Вы даже и сказали то, чего не следует, Вы в шок повергнете как консерваторов, так и либералов. Прямо как если бы Вы отправились в прошлое на машине времени в Англию викторианской эпохи, Ваши убеждения шокировали бы и вигов, и тори.

[16] Traub, James, «Harvard Radical,» New York Times Magazine, 24 August 2003.

[17] Miller, Arthur, The Crucible in History and Other Essays,Methuen, 2000.

[18] Некоторые сообщества избегают слова «ошибочный» как слишком категоричное, а вместо этого используют более нейтрально звучащие эвфемизмы «несогласный» или «опровергающий».

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Schlep Blindness

Оригинал Перевод

Январь 2012

Восхитительные идеи стартапов валяются неиспользованные прямо у нас под носом. Одна из причин, по которой мы не видим их, это феномен, который я называю слепота скуки. Schlep было изначально словом из еврейского языка, но стало общеупотребительным в США. Оно означает скучную, противную задачу.

Никто не любит скучных задач, но хакеры особенно не любят их. Большинство хакеров, которые начали стартапы, мечтали, что они могут делать это просто за счет написания умных программ, выкладывания их где-нибудь на сервере, и смотреть как валятся деньги – без необходимости разговаривать с пользователями, или вести переговоры с другими компаниями, или иметь дело с чужим нерабочим кодом. Может это возможно, но я такого не видел.

Одна из многих вещей, которые мы делаем в Y Combinator, это учим хакеров неизбежности скуки. Нет, вы не можете начинать стартап просто за счет написания кода. Я помню себя, проходящего через осознание этого. Этот момент был в 1995 году, когда я продолжал пытаться убедить себя, что я могу запустить компанию просто за счет написания кода. Но вскоре я узнал из опыта, что скучные задачи не только неизбежны, но являются составляющими большую частью бизнеса. Компания определяется скучными задачами, которые она на себя примет.

И скучные задачи должны рассматриваться так же, как когда вы имеете дело с холодным бассейном: просто прыгайте в него. Что не значит сказать, что вам следует искать неприятную работу как таковую, но вы никогда не должны уклоняться от нее, если она находится на пути к чему-то возвышенному.

Самая опасная вещь в нашей неприязни к скучным задачам это то, что большая часть ее подсознательная. Ваше подсознание даже не позволить вам увидеть идеи, которые включают в себя мучительные скучные задачи. Это слепота скуки.

Этот феномен не ограничивается стартапами. Большинство людей не сознательно решают быть не в такой же хорошей физической форме, как олимпийские атлеты, например. Их подсознание решает за них избегать связанной с этим работы.

Самый яркий пример слепоты скуки, который я знаю, это Stripe, или вернее, идея Stripe. Уже более десяти лет, каждый хакер, который когда-либо совершал процесс оплаты платежей в Интернете, знает, какой это болезненный опыт. Тысячи людей должны были знать об этой проблеме. И все же, когда они начинали стартапы, они решили делать сайты рецептов, или агрегаторы для местных событий. Почему? Зачем работать над проблемой, которая мало кого заботит и за которую никто не заплатит, когда вы можете исправить один из самых важных компонентов мировой инфраструктуры? Потому что слепота скуки предостерегает людей даже от рассмотрения идеи наладить платежи.

Наверное, никто из обратившихся в Y Combinator, чтобы работать над сайтом рецептов, начав с вопроса «нам следует исправить платежи, или сделать сайт рецептов?» выбрал бы сайт рецептов. Хотя идея исправления платежей была прямо на виду, они никогда не видели ее, потому что их подсознательная часть разума съежилась от связанных с ней сложностей. Вам придется заключать сделки с банками. Как вы сделаете это? Кроме того, вы переводите деньги, так что вы будете иметь дело с мошенничеством, и люди попытаются взломать ваши сервера. Кроме того, наверное, есть всякие правила, которые нужно соблюдать. Это гораздо более пугающе - начинать стартап вроде этого, чем сайт рецептов.

Этот страх делает смелые идеи вдвойне ценными. В дополнение к присущей им ценности, они как недооцененные акции, в том смысле, что на них меньший спрос среди основателей. Если вы выбираете амбициозную идею, вы будете иметь меньшую конкуренцию, потому что остальные будут отпугнуты связанными с ней сложностями. (Это также верно для запуска стартапа.)

Как преодолеть слепоту скучных задач? Честно говоря, самым ценным противоядием к слепоте скучных задач является, наверное, игнорирование. Большинство успешных основателей, вероятно, сказали бы, что если бы они знали, когда они начинал свою компанию, о трудностях, которые они должны были бы преодолеть, они могли никогда не начать. Может быть это одна из причин, по которой у большинства всех успешных стартапов так часто молодые основатели.

На практике, основатели растут вместе с проблемами. Но похоже никто не мог предвидеть их, даже старый, более опытный основатель. Таким образом, причина, по которой молодые основатели имеют преимущество в том, что они делают две ошибки, которые уравновешивают друг друга. Они не знают, насколько они могу вырасти, но они также не знают, насколько им придется вырасти. Старые основатели могут сделать только первую ошибку.

Все же невежество не может решить всё. Некоторые идеи настолько очевидно повлекут за собой настораживающие скучные задачи, что любой может увидеть их. Как вы видите подобные идеи? Уловка, которую я рекомендую, это вынести себя из общей картины. Вместо того, чтобы спрашивать «какую проблему я должен решить?», спросите «какую проблему я бы хотел, чтобы кто-нибудь другой решил для меня?». Если бы кто-то, кто проходил обработку платежей до Stripe попытался спросить такое, Stripe был бы первой из того, что они пожелали бы.

Теперь слишком поздно для того, чтобы стать Stripe, но в мире остается чрезвычайно много несделанного, если вы знаете, как это увидеть.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Where to See Silicon Valley

Оригинал

Октябрь 2010

Сама Кремниевая долина - это в основном пригородная зона. На первый взгляд кажется, что здесь не на что смотреть. Это не то место, где есть бросающиеся в глаза памятники. Но если присмотреться, то можно заметить тонкие признаки того, что вы находитесь в месте, которое отличается от других мест.

1. Стэнфордский университет

Стэнфорд - странное место. Структурно он похож на обычный университет, как пригород на город. Он очень сильно разбросан, и большую часть времени кажется удивительно пустым. Но обратите внимание на погоду. Возможно, она идеальна. И обратите внимание на прекрасные горы на западе. И хотя вы его не видите, космополитичный Сан-Франциско находится в 40 минутах езды к северу. Именно благодаря этому сочетанию Кремниевая долина выросла вокруг этого университета, а не какого-то другого.

2. Университетский проспект

Удивительно много работы в Долине делается в кафе на Университетском проспекте в Пало-Альто или рядом с ним. Если вы посетите это место в будний день с 10 до 5 часов, вы часто увидите, как основатели проводят встречи с инвесторами. Если вы не знаете, основатели - это те, кто наклоняется вперед от нетерпения, а инвесторы - те, кто сидит с немного страдальческим выражением лица.

3. Счастливый офис

Офис на Университетском проспекте, 165 был первым офисом Google. Затем он был офисом Paypal. (Теперь это офис Wepay). Самое интересное в нем - расположение. Это умный ход - разместить стартап в месте с ресторанами и гуляющими людьми, а не в офисном парке, потому что тогда люди, которые там работают, захотят остаться там, а не сбегут, как только закончатся обычные рабочие часы. Они вместе ходят на ужин, обсуждают идеи, а затем возвращаются и воплощают их в жизнь.

Важно понимать, что нынешнее местоположение Google в офисном парке - это не то место, где они начинали; это просто место, куда они были вынуждены переехать, когда им понадобилось больше места. Компания Facebook до недавнего времени располагалась через дорогу, но им тоже пришлось переехать, потому что им понадобилось больше места.

4. Старый Пало-Альто

Изначально Пало-Альто не был пригородом. Первые 100 лет своего существования он был студенческим городком в сельской местности. Затем в середине 1950-х годов его захлестнула волна пригородов, хлынувшая на полуостров. Но Пало-Альто к северу от скоростного шоссе Орегон по-прежнему заметно отличается от окружающих его районов. Это одно из самых красивых мест в Долине. Здания здесь старые (хотя все чаще их сносят и заменяют типовыми особняками), деревья высокие. Но дома очень дорогие - около $1000 за квадратный фут. Это Кремниевая долина после выхода.

5. Сэнд Хилл Роуд

Интересно посмотреть на офисы венчурных компаний на северной стороне Сэнд-Хилл-роуд именно потому, что они так скучно однообразны. Все здания более или менее одинаковы, их экстерьер мало что выражает, и они расположены в запутанном лабиринте. (Я посещаю их уже много лет и все еще иногда теряюсь.) Это не совпадение. Эти здания довольно точно отражают бизнес венчурных компаний.

Если вы пойдете туда в будний день, вы можете увидеть там группы основателей, которые встречаются с венчурными инвесторами. Но в основном вы никого не увидите; суета - последнее слово, которым можно описать атмосферу. Посещение Sand Hill Road напоминает вам, что противоположностью "вниз и грязно" было бы "вверх и чисто".

6. Улица Кастро

Кто сейчас считается сердцем Долины - Кастро-стрит или Юниверсити-авеню - вопрос спорный. Университетская улица была бы таковой 10 лет назад. Но Пало-Альто становится все дороже. Все чаще стартапы располагаются в Маунтин-Вью, а Пало-Альто - это место, куда они приезжают, чтобы встретиться с инвесторами. В Пало-Альто много разных кафе, но есть одно, которое явно доминирует в Маунтин-Вью: Red Rock.

7. Google

Компания Google распространилась от своего первого здания в Маунтин-Вью до многих близлежащих. Но поскольку здания строились в разное время разными людьми, здесь нет той стерильности и замкнутости, которая присуща штаб-квартирам крупных компаний. У этого места определенно есть свой собственный аромат. Вы чувствуете, что здесь что-то происходит. Общая атмосфера напоминает утопию; здесь много "Приусов" и людей, которые выглядят так, будто ездят на них.

Вы не сможете попасть в Google, если не знаете кого-то там. Тем не менее, стоит заглянуть внутрь, если у вас есть такая возможность. То же самое касается Facebook, расположенного в конце Калифорния Авеню в Пало-Альто, хотя снаружи смотреть не на что.

8. Скайлайн Драйв

Скайлайн Драйв проходит вдоль гребня гор Санта-Круз. С одной стороны находится долина, а с другой - море, которое, поскольку оно холодное, туманное и имеет мало гаваней, играет удивительно малую роль в жизни людей в долине, учитывая, как близко оно находится. Вдоль некоторых частей Скайлайна преобладают огромные красные деревья, а в других - живые дубы. Красные деревья означают, что именно в этих местах ночью с побережья приходит туман; красные деревья конденсируют дождь из тумана. MROSD управляет коллекцией великолепных пешеходных троп у Скайлайна.

9. 280

В Кремниевой долине есть две автомагистрали, проходящие по всей ее длине: 101, которая довольно уродлива, и 280, которая является одной из самых красивых магистралей в мире. Я всегда выбираю 280, когда у меня есть выбор. Заметили длинное узкое озеро на западе? Это разлом Сан-Андреас. Он проходит вдоль основания холмов, а затем направляется вверх по склону через долину Портола. Одна из троп MROSD проходит прямо вдоль разлома. Вдоль предгорий к западу от 280-го шоссе тянется череда богатых районов: Вудсайд, Портола-Вэлли, Лос-Альтос-Хиллс, Саратога, Лос-Гатос.

SLAC проходит прямо под шоссе 280 немного южнее Сэнд Хилл Роуд. А в паре миль к югу от него находится эквивалент знака "Добро пожаловать в Лас-Вегас": The Dish.

Примечания

Я пропустил Музей компьютерной истории, потому что это список мест, где можно увидеть саму Долину, а не артефакты из нее. Я также пропустил Сан-Хосе. Сан-Хосе называет себя столицей Кремниевой долины, но когда люди в Долине используют фразу "город", они имеют в виду Сан-Франциско. Сан-Хосе - это пунктирная линия на карте.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Trouble with the Segway

Оригинал

Июль 2009

Segway, мягко говоря, не оправдал своих первоначальных надежд. Есть несколько причин, но одна из них заключается в том, что люди не хотят, чтобы их видели катающимися на них. Тот, кто едет на Segway, выглядит как болван.

Мой друг Тревор Блэквелл построил свой собственный Segway, который мы назвали Segwell. Он также построил одноколесную версию, Eunicycle, которая выглядит точно так же, как обычный уницикл, пока вы не поймете, что велосипедист не крутит педали. Он ездил на них обоих в центр Маунтин-Вью, чтобы выпить кофе. Когда он едет на Eunicycle, люди улыбаются ему. Но когда он едет на Segwell, они выкрикивают оскорбления из своих машин: "Лень идти пешком, гомик хренов?".

Почему Segway вызывает такую реакцию? Причина, по которой вы выглядите как тупица, катаясь на Segway, заключается в том, что вы выглядите самодовольно. Кажется, что вы не прилагаете достаточно усилий.

Тот, кто едет на мотоцикле, работает не больше. Но поскольку он сидит на нем, кажется, что он прилагает усилия. Когда вы едете на Segway, вы просто стоите. А тот, кого везут, не делая, казалось бы, никакой работы - например, кто-то в кресле-седле - не может не выглядеть самодовольным.

Попробуйте провести мысленный эксперимент, и все станет ясно: представьте себе что-то, что работает как Segway, но вы едете на одной ноге впереди другой, как на скейтборде. Это не будет казаться таким же крутым.

Так что, возможно, есть способ захватить больше рынка, на который надеялась Segway: сделать версию, которая не выглядит такой простой для велосипедиста. Также было бы неплохо, если бы дизайн был выполнен в традициях скейтбордов или велосипедов, а не медицинских устройств.

Любопытно, что компания Segway столкнулась с этой проблемой потому, что сама была своего рода Segway. Им было слишком легко; они слишком успешно собирали деньги. Если бы им пришлось развивать компанию постепенно, путем итераций через несколько версий, которые они продавали реальным пользователям, они бы довольно быстро поняли, что люди выглядят глупо, катаясь на них. Вместо этого им было достаточно работать втайне. У них было множество фокус-групп, я уверен, но у них не было людей, выкрикивающих оскорбления из машин. Поэтому они так и не поняли, что уверенно едут по слепому переулку.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

How to Lose Time and Money

Оригинал Перевод

Июль 2010

Когда мы продали наш стартап в 1998 году, я внезапно разбогател. Мне пришлось задуматься о том, как не потерять это богатство. Я знал, что возможно превратиться из богатого человека в бедного, точно также, как из бедного в богатого. Но в то время как я потратил несколько лет на то, чтобы узнать путь от бедности к богатству, я не знал практически ничего о пути от богатства к бедности. Теперь я должен был узнать это, чтобы избежать этого.

Я начал обращать внимание на то, как теряются состояния. Если бы вы спросили меня о том, как богатые люди становятся бедными, когда я был ребенком, я бы ответил, что они тратят все свои деньги. Это то, что нам показывают в фильмах и книгах, потому что это наиболее яркий способ. Но фактически наибольшее количество богатств теряется не из-за чрезмерных расходов, а из-за неудачных инвестиций.

Трудно тратить деньги, не замечая этого. Среднему человеку трудно спустить больше, чем несколько десятков тысяч долларов, и не подумать: «Я много трачу». В то же время, если вы начинаете торговать производными ценными бумагами, вы можете потерять миллион долларов (подставьте свою цифру) не моргнув глазом.

У большинства людей траты на предметы роскоши сигнализируют об опасности, в то время как инвестиции не делают этого. Предметы роскоши указывают на потворство своим желаниям. И если вы не унаследовали эти деньги и не выиграли их в лотерею, вы уже совершенно точно знаете, что потворство своим желаниям может вызвать проблемы. Инвестиции не вызывают этот сигнал. Вы не тратите эти деньги — вы всего лишь переносите их с одного актива на другой. Вот почему люди, которые хотят продать вам дорогую вещь, говорят: «Это инвестиции».

Решение этой проблемы — выработать в себе новый сигнал. Это нелегкое дело, потому что страх, который мешает вам тратить слишком много, настолько основопологающий, что он, возможно, заложен в наших генах, в то время как страх неудачных инвестиций требует обучения, а иногда он просто противоречит интуиции.

Несколько дней назад я понял, что это же правило можно применить и ко времени. Самый опасный путь потери времени — не праздность, а занятие ненужной работой. Когда вы развлекаетесь, вы знаете, что вы потворствуете своим желаниям. Сигнал запускается очень быстро. Если бы однажды утром я проснулся, сел на диван и смотрел телевизор целый день, я бы почувствовал, что что-то идет не так. Даже мысль об этом заставляет меня поморщиться. Я бы почувствовал себя не в своей тарелке, если бы смотрел телевизор 2 часа, не говоря уже о целом дне.

В то же время у меня были дни, которые я с таким же успехом мог провести перед телевизором. Если бы я спросил себя, что же я сделал в тот день, ответ был бы — ничего. Я чувствую себя плохо в такие дни, но все же не так, как если бы я провел день, валяясь на диване перед телевизором. Если бы я провел весь день перед телевизором, мне бы казалось, что я погибаю. Но тот же самый сигнал опасности не запускается в те дни, когда я ничего не делаю, потому что я занимаюсь тем, что кажется настоящей работой. Разбор почты, например. Вы делаете это сидя за рабочим столом. Это не развлечение. Значит это, видимо, работа.

Со временем, как и с деньгами, избежать удовольствия уже недостаточно для того, чтобы защититься. Возможно, это работало в доиндустриальном обществе. Природа и воспитание заставляют нас избегать потворствования своим желаниям. Но мир стал более сложным: сейчас самая опасная ловушка — это поведение, которое проходит через наши сигналы тревоги, потому что кажется добродетелью. И самое обидное то, что это даже не развлечение.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

What I Did this Summer

Оригинал Перевод

Октябрь 2005

Первая Летняя Программа Основателей только что завершилась. Мы были удивлены тому, как хорошо все прошло. Только 10% стартапов оказались успешны, но если бы мне предложили угадать, то я бы предположил, что только 3 или 4 из 8 стартапов пройдут.

Все стартапы, которым требовалось дополнительное финансирование, я полагаю, либо закрыли раунд, либо вскоре сделают это. Два уже отклонили предложения о приобретении.

Мы были бы счастливы, если хотя бы 1 из 8 подавал надежды к концу лета. Что происходит? Это какая-то аномалия, что этим летом кандидаты так хороши? Мы обеспокоены этим, но ничего не можем придумать. Узнаем этой зимой.

Лето было полно сюрпризов. Лучший был тем, что гипотезы, которые мы проверяли, похоже, верны. Юные хакеры могут основать жизнеспособные компании. Это хорошая новость по двум причинам: (а) это обнадеживает, и (б) это значит, что Y Combinator, который базируется на идее, не обречен.

Возраст

Если быть точнее, гипотеза заключалась в том, что успех в стартапах больше зависит от того, насколько вы умны и энергичны, и меньше от того, сколько вам лет и насколько вы опытны. Результаты подтверждают это. Летние основатели 2005-го года варьировались в возрасте от 18 до 28 (23 в среднем), и тут нет никакой корреляции между тем, сколько им было и как хорошо они справлялись.

И это не должно удивлять. Биллу Гейтсу и Майклу Деллу было по 19 лет, когда они основали свои компании, которые принесли им известность. Молодые основатели - это не новость: тренд пошел ровно в тот момент, когда компьютеры стали достаточно дешевыми, чтобы студенты могли позволить их себе.

Другая наша гипотеза заключалась в том, что для старта бизнеса вам нужно куда меньше денег, чем принято. Инвесторы были в шоке с того, что наибольшее, что мы даем командам - $20, 000. Однако мы знаем, что реально начать даже с меньшей суммой, потому что Viaweb мы запустили за $10, 000.

Так, в результате этого лета, и оказалось. Три месяца финансирования достаточно, чтобы продвинуться дальше. Спустя 10 недель мы устроили демо-день для потенциальных инвесторов, и 7 из 8 групп уже подготовили прототип к тому времени. Один, Reddit, уже был запущен, так что мы смогли продемонстрировать их сайт.

Исследователь, работавший над стартапами ЛПО (SFP) сказал, что у них всех есть кое-что общее. И это то, что все они чертовски усердно работали. Люди их возраста, обычно, считаются ленивыми. Я же считаю, что, в некоторых случаях, это не у них нет аппетита работать, а работа, предлагаемая им не такая уж и аппетитная.

Опыт ЛПО предполагает, что если вы дадите замотивированным людям делать реальную работу, они будут ее делать, и делать много, вне зависимости от возраста. Как сказал один из наших основателей: "Я читал, что запуск стартапа поглощает вашу жизнь, но я понятия не имел, что это значит пока не сделал это."

Я бы чувствовал вину, если бы был боссом, заставляющим людей так сильно работать. Однако мы не были этим людям начальниками. Все они работали над своими проектами, и что заставляет их работать, это не мы, а их конкуренты. Как хорошие атлеты, они тренируются не потому что тренер орет, но потому что они хотят победить.

У нас куда меньше власти, чем у начальников, и тем не менее, стартаперы работали жестче, чем наемные рабочие. Выглядит так, как будто все в плюсе. Единственный момент, это что мы получаем только около 5-7% профита, а работодатели почти всё. (Мы рассчитываем на то, что 5-7% будут от куда большего числа.)

Все группы оказались не только трудоспособными но и, невероятно ответственными. Мне не вспомнить хотя бы раза, когда кто-то не сделал то, что пообещал, даже в вопросе пунктуальности. Это еще один урок, которому миру еще предстоит научиться. Один из основателей понял, что самая тяжелая часть организации встречи с руководством крупного оператора сотовой связи - арендовать машину, так как он был слишком молод.

Я думаю, что проблема здесь та же, что и с очевидной ленью людей этого возраста. Они кажутся ленивыми потому, что работа, которую им нужно выполнять бессмысленна, и они ведут себя безответственно, так как у них нет никакой власти. Ну, некоторые из них. У нас есть только выборка из двадцати, но, похоже, если дать людям в их ранних двадцати работать на себя, то в итоге они окажутся на высоте.

Мораль

Летние основатели были, как правило, очень идеалистичны. Также, они очень хотели разбогатеть. Эти качества могут показаться несовместимыми, но это не так. Они хотят разбогатеть, но сделать это, изменив мир. Они не заинтересованы (ну, 7 из 8 групп так точно) в спекуляции акциями и извлечением прибыли из этого. Они хотят сделать что-то, чем люди будут пользоваться.

Я думаю это делает их эффективнее как основателей. Как усердно люди работают за деньги, они будут работать еще усерднее, только за идею. И поскольку успех в стартапах так сильно зависит от мотивации, парадоксальный результат таков, что, вероятно, больше денег сделает тот, кто здесь отнюдь не за деньгами.

Основатели Kiko, например, работают над календарем Ajax. Они хотят разбогатеть, но уделяют больше внимания дизайну, чем если бы это была их единственная мотивация. Это видно.

Я никогда не думал об этом до этого лета, но это может быть еще одной причиной, по которой стартапы, основанные хакерами склонны иметь больший успех, чем те, чьи основатели МДА (MBA). Не то чтобы хакеры лучше понимают технологию, просто ими движет куда более сильная мотивация. Майкрософт, как я уже говорил, не самый удачный пример. Их грубая корпоративная культура работает только для монополий. Гугл куда лучший пример.

Учитывая, что летние основатели - акулы в этом океане, мы были чертовски удивлены тому, как сильно большинство из них боится конкурентов. Но если подумать об этом, то мы точно так же были напуганы когда запустили Viaweb. Первый год, наша типичная реакция на новости конкурентов была: мы обречены. Прямо как ипохондрик преувеличивает симптомы, пока он не убедится что болен; когда ты не привык к конкурентам, ты возводишь их в монстров.

Вот одно полезное правило для стартапов: конкуренты не так уж и опасны, как кажутся. Большинство из них уничтожаться сами, прежде чем это удастся вам. И уж точно неважно, сколько их, так же как и для победителя марафона неважно сколько бегунов позади него.

"Этот рынок переполнен," - Помню я тревожно сказал мне один основатель.

"Сейчас вы лидируете?" - Спросил я.

"Да."

"Есть ли кто-то, кто способен разрабатывать софт быстрее вас?"

"Вероятно, нет."

"Ну, если вы впереди, и быстрее всего, то там вы и останетесь. Какая разница сколько других?"

Другая группа была взволнована, когда узнала, что им придется переписывать весь софт с нуля. Я сказал им, что если бы им не надо было переписывать его, это было бы плохим знаком. Главное назначение первой версии - быть переписанной.

Именно поэтому мы советуем группам игнорировать проблемы типа масштабируемости, интернационализации и высокой безопасности. [1] Я могу представить себе сторонника "лучших практик", говорящего, что все это должно быть учтено с самого начала. И он был бы прав, только вот все это будет мешать главной функции ПО стартапа: Быть экспериментальным прототипом со своим дизайном. Необходимость в модификации интернационализации или масштабируемости - определенно боль. Но еще бОльшая боль - это то, что в этом нет нужды, так как ваша первоначальная версия была достаточно большой и жесткой, чтобы превратиться во что-то, чего хотели пользователи.

Я подозреваю, что есть еще одна причина, по которой стартапы побеждают большие компании. Стартапы безответственны, и выпускают первую версию, которой еще есть куда расти. В больших же компаниях все давление идет в сторону излишнего инжиниринга.

Чему Научились

Одна вещь, которая нам была любопытна этим летом - где именно группам понадобиться помощь. В итоге все оказалось очень неоднозначным. Некоторым мы помогли техническим советом-- например, как настроить приложение на работу на нескольких серверах. Большинству мы помогали со стратегическими вопросами, по типу что запатентовать, и за что брать, а что отдавать. Почти всем были интересны советы на тему общения с будущими инвесторами: сколько денег брать и какого рода условия ожидать?

Однако все группы быстро научились как справляться с такими моментами как патенты и инвесторы. Это не то чтобы сложно, просто незнакомо.

Это удивляло-- даже пугало слегка-- как быстро они учились. На выходных перед демо-днем для инвесторов, у нас был практический урок, где все группы провели презентации. Это было ужасно. Мы попытались объяснить, как можно сделать лучше, но особых надежд не питали. Так что, когда наступил демо-день, я сказал собравшимся инвесторам, что эти ребята - хакеры, не МДА, и пускай ПО у них хорошее, но ожидать крутых презентаций не стоит.

Затем группы выдали сказочно крутые презентации. Никаких бормочущих чтений списка функций. Будто всю прошлую неделю провели в актерской школе. До сих пор не понимаю как им удалось.

Не хочу создавать впечатление, будто все лето прошло гладко. Много чего пошло наперекосяк, как обычно происходит со стартапами. Одна группа получила "взрывающийся список условий" от одного инвестора. Все группы, заключившие сделки с большими компаниями поняли, что последние делают все бесконечно долго. (Этого следует ожидать. Если бы большие компании не были в определенной мере неспособными, то для стартапов просто не было бы места.) И, разумеется, были кошмары, связанные с работой серверов.

Короче говоря, все катастрофы этим летом были обычными детскими болячками. Некоторые из этих восьми стартапов, скорее всего, в итоге, погибнут; это был бы исключительный случай, если все восемь добьются успеха. Но что убивает их, это не драматичные, внешние угрозы, но одна, обычная и внутренняя: недостаточный объем выполненной работы.

В общем и целом, все хорошо. Мы были удивлены тому, насколько веселым для нас оказалось это лето. Главная причина в том, как сильно нам понравились основатели. Они такие серьезные и трудолюбивые. Похоже и мы им понравились. И это показывает еще одно преимущество инвестирования над наймом: наши отношения с ними куда лучше, чем были бы между начальником и подчиненным. Y Combinator, в итоге, больше как старший брат, нежели родитель.

Я удивлен тому, сколько времени я потратил на представления. К счастью, понял, что когда стартапу нужно поговорить с кем-то, я очень быстро мог связаться с нужным человеком. Помню как я гадал, как же мои друзья стали такими выдающимися? А через секунду понял: твою мать, мне сорок.

Другой сюрприз оказался тем, что трехмесячный пакетный формат, к которому мы были вынуждены прийти из-за летних ограничений, оказался преимуществом. Когда мы запустили Y Combinator, мы планировали инвестировать так же, как другие венчурные фирмы: предложение поступает, мы его оцениваем и решаем, да или нет. ЛПО была экспериментом, чтобы просто начать действовать. Но все получилось так хорошо, что мы теперь планируем направлять все наши вложения в эту область, один цикл летом, и один зимой. Это более действенно для нас, и лучше для стартапов.

Несколько групп сказали, что наши еженедельные ужины спасли их от типичной проблемы, тревожащей стартапы: работать так жестко, что можно забыть про социальную жизнь. (Я помню этот момент очень хорошо.) Таким образом, им гарантировалось социальное мероприятие хотя бы раз в неделю.

Независимость

Я слышал, что Y Combinator описывался как "инкубатор". На самом деле все наоборот: инкубаторы оказывают куда больший контроль, чем обычные инвесторы, а мы сосредотачиваемся на том, чтобы оказывать его меньше. Кроме всего прочего, инкубаторы обычно заставляют вас работать в их офисах-- вот откуда пошло слово "инкубатор". Это не самая правильная модель. Если инвестор оказывается слишком вовлечен в процесс, то он начинает подавлять одно из самых могущественных сил в стартапе: ощущение того, что это твоя собственная компания.

Инкубаторы потерпели очевидные неудачи во время пузыря. Все еще ведутся споры, мол это случилось из-за пузыря, или из-за того, что это плохая идея. Я голосую за второе. Они проваливаются, потому что выбирают не тех людей. Когда мы начинали стартап, мы бы никогда не согласились на финансирование от "инкубатора." Мы в состоянии найти офисные места, спасибо; просто дайте нам денег. И люди с подобным отношением, вероятнее всего преуспеют в стартапах.

Действительно, то качество, которым все основатели поделились этим летом - дух независимости. Я размышлял об этом. Действительно ли есть люди которые просто более независимые, чем другие, или все будут такими, если им позволить?

Как и в большинстве вопросов о природе/воспитании, ответ, вероятно, будет: некоторые из каждого. Но мой главный вывод после этого лета, это что в этой смеси куда больше окружающей среды, чем люди осознают. Я понял это, заметив как поменялась позиция основателей за это лето. Большинство из них оказались здесь после того, как им двадцать или более лет говорили что делать. Они были немного шокированы тем, что сейчас у них полная свобода. Но они довольно быстро привыкли к этому. Некоторые из этих ребят сейчас кажутся на 4 дюйма выше, (метафорически) чем они были вначале лета.

Когда мы спросили летних основателей, что для них было наиболее удивительным по части старта своей компании, один сказал "самое шокирующее это то, что это сработало."

Нужно куда больше опыта, чтобы сказать наверняка, но я полагаю, что очень много хакеров могли бы сделать это-- что если вы даете людям независимость, то они культивируют те качества, которые им нужны. Сбрось их с обрыва, и большинство поймет, на пути вниз, что у них есть крылья.

Причина, по которой это новость для всех - это то, что те же силы работают и в другом направлении. Большинство хакеров - наемные рабочие, и это превращает тебя в кого-то, для кого начать стартап кажется невозможным, однако когда ты начинаешь стартап, это превращает тебя в кого-то, кто способен на это.

Если я прав, "хакер" будет значить кое-что другое через двадцать лет, отличное от того, что он означает сейчас. Больше и больше, это слово будет обозначать людей, управляющих компанией. Y Combinator просто ускоряет процесс, который произошел бы в любом случае. Власть ускользает от тех, кто работает с деньгами к тем, кто создает технологии, и если наш летний опыт будет для кого-то руководством, то это хорошо.

Примечания

[1] Под высокой безопасностью я имею в виду попытки защиты против четко направленных атак.

На картинке изображены мы, летние основатели 2005-го года, и сооснователи Smartleaf Марк Ницберг и Олин Шиверс за девятиметровым столом, который Кейт Курто разработала для нас. Фото сделал Алекс Левин.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

How to Be Silicon Valley

Оригинал Перевод

Май 2006

(Это эссе основано на докладе на Xtech)

Можно ли создать еще одну кремниевую долину, или она может быть одна и только одна?

Неудивительно, что создать кремниевую долину в других странах должно быть непросто, потому что даже в США это возможно далеко не везде. Но что нужно, чтобы построить кремниевую долину даже в США?

Необходимы правильные люди. Если вы сможете перевезти десять тысяч правильных людей из Кремниевой Долины в Буффало, то Буффало станет Кремниевой Долиной [1].

В этом заключается принципиальное отличие от прошлого. Еще несколько десятилетий назад местоположение города полностью определялось географией. Все великие города основаны на водных путях, потому что города зарабатывали торговлей, а торговать можно было только по воде.

Сейчас вы можете создать великий город где угодно, если сможете переселить туда правильных людей. Поэтому вопрос о создании кремниевой долины заключается в том, кто такие правильные люди и как сделать так, чтобы они переехали.

Два типа людей

Я считаю, что необходимо лишь два типа людей, чтобы создать технологический центр: богатые люди и ботаники. Они являются ключевыми компонентами в реакции в которой рождаются стартапы, потому что только они присутствуют при их рождении. Все остальные переедут позже.

Невооруженным глазом видно, что в США города становятся технологическими центрами тогда и только тогда, когда есть и обеспеченные люди, и ботаники. Случается, например, что некоторые стартапы рождаются в Майями, потому что там живет куча обеспеченных людей, но там почти нет ботаников. Ботаники не любят подобные места.

В то же время у Питтсбурга противоположная проблема: куча ботаников, но нет богатых людей. Известно, что лучшие американские факультеты компьютерных наук - в Массачусетском технологическом институте (MIT), Стэнфорде, Беркли и Карнеги-Меллоне. Из MIT получилась Route 128. Из Стэнфорда и Беркли - Кремниевая долина. А Карнеги-Меллон? Здесь у нас пробел. Далее по списку, унивеситет Вашингтона способствовал созданию высокотехнологичного сообщества в Сиэтле, а университет Техаса в Остине сделал то же самое в Остине. Но что случилось в Питтсбурге? А в Итаке, где расположен Корнелл, который тоже есть в этом списке?

Я вырос в Питтсбурге и учился в колледже Корнелла, поэтому я знаю ответ на оба вопроса. Погода ужасна, особенно зимой, и в городе нет ничего, что могло бы это компенсировать, как в Бостоне. Богатые люди не хотят жить в Питтсбурге или в Итаке. Так что хотя там и есть куча ботаников, которые могли бы основать стартап, в них некому инвестировать.

Не чиновники

Действительно ли для этого необходимы обеспеченные люди? А разве правительство не может инвестировать в ботаников? Нет, не может. Люди, инвестирующие в стартапы, - это особенный вид богатых людей. У них у самих достаточно опыта в высокотехнологичном бизнесе. Это, во-первых, помогает им выбирать правильные стартапы, а во-вторых, означает, что они могут помочь не только деньгами, но также советами и связями. То, что они лично заинтересованы в результате, заставляет их очень внимательно относиться к вопросу.

Чиновники по своей природе являются антиподами людей, которые инвестируют в стартапы. Сама идея таких инвестиций кажется им смешной. Это как если бы математики издавали Vogue или, точнее, как если бы издатели Vogue взялись за математический журнал. [2]

И в самом деле, большую часть вещей, которые делают бюрократы, они делают плохо. Просто мы обычно этого не замечаем, потому что единственные их конкуренты - это другие бюрократы. Однако в роли инвесторов стартапов им бы пришлось соревноваться с профессионалами, обладающими намного большим опытом и мотивацией.

Даже корпорации, имеющие в своем составе венчурные группы, обычно запрещают им принимать независимые инвестиционные решения. Большинству разрешается лишь инвестировать на пару с респектабельными частными венчурными фондами, которые выступают в роли основных инвесторов.

Не здания

Если вы поедете в Кремниевую Долину, то вы увидите лишь здания. Но Долина состоит не из зданий, а из людей. Я как-то читал про попытки основать технологические парки в других местах, как если бы основой Кремниевой Долины были офисные здания. Статья про Sophia Antipolis хвасталась, что среди компаний там были Cisco, Compaq, IBM, NCR и Nortel. Французы, что, не понимают, что эти компании - не стартапы?

Из офисных комплексов для высокотехнологичных компаний не получится кремниевой долины, потому что ключевой момент в жизни стартапов наступает еще до того, как им потребуются офисы. Ключевой момент - это когда три парня начинают работать вне своего дома. Там, где стартап получит финансирование, он и останется. Основное достоинство Кремниевой Долины не в том, что там располагаются офисы Intel, Apple или Google, а в том, что они были там основаны.

Так что если вы хотите, чтобы у вас была новая Кремниевая Долина, то у вас должны быть два или три парня, которые сидя за кухонным столом решают основать стартап. И для этого вам потребуются такие люди.

Университеты

Хорошая новость заключается в том, что все, что необходимо - это люди. Если вы сможете привлечь критическую массу ботаников и инвесторов в то или иное место, вы сможете создать вторую Кремнивую Долину. Обе эти группы очень мобильны, поэтому они переедут туда, где хорошо живется. А где им хорошо живется?

Ботаники любят других ботаников. Умные люди тянутся к другим умным людям и, в частности, в великие унивеситеты. Теоретически, могут быть и другие способы привлечь их, но университеты пока являются незаменимыми. В США технологические центры не существуют вне университетов или, по крайней мере, первоклассных факультетов компьютерных наук.

Поэтому если вы хотите создать вторую кремниевую долину, то вам необходим только университет, но один из лучших в мире. Он должен быть достаточно хорош, чтобы притягивать лучших за тысячи километров. Это значит, что сила его притяжения должна быть сравнима с притяжением MIT и Стэнфорда.

Это выглядит довольно сложно, хотя на самом деле может оказаться совсем простым делом. Мои друзья из профессуры, выбирая новое место работы, ориентируются прежде всего на уровень будущих коллег. Профессоров привлекают хорошие коллеги. Поэтому если вы сможете разом набрать значительное количество выдающихся молодых исследователей, вы можете создать первоклассный университет на пустом месте. Для этого вам потребуется на удивление мало денег. Если вы единоразово заплатите при приеме на работу 200 людям бонус в размере $3 000 000, то вы получите коллектив, который сможет тягаться с лучшей мировой профессурой. Начиная с этого момента цепная реакция должна стать самоподдерживающейся. Поэтому сколько бы ни стоило создать посредственный университет, за дополнительные полмиллиарда или около того вы получите выдающийся университет. [3]

Индивидуальность

Однако, просто выдающегося университета недостаточно, чтобы создать кремниевую долину. Университет - это всего лишь зерно. Оно должно быть посажено в подходящую почву, иначе оно не прорастет. Посадите его в неподходящем месте и вы получите Карнеги-Меллон.

Чтобы стартапы начали появляться как грибы после дождя, университет должен быть расположен в городе, который имеет другие достоинства, кроме университета. Это должно быть место, где инвесторам хочется жить, а студентам - остаться после выпуска.

И инвесторы, и студенты любят примерно одно и то же, потому что большинство людей, инвестирующих в стартапы, сами ботаники. Так что же нужно ботанику от города? Их вкусы не сильно отличаются от вкусов других людей, потому что многие города, которые им нравятся, также нравятся и туристам: Сан-Франциско, Бостон, Сиэтл. Но их вкусы все же не совпадают со вкусами большинства, потому что в других местах, почитаемых туристами, таких как Нью-Йорк, Лос Анжелес или Лас Вегас, ботаникам жить не хочется.

В последнее время много было написано про "творческий класс". Идея, кажется, заключается в том, что раз богатство все больше обретается благодаря идеям, города будут процветать только если они смогут привлечь тех, у кого есть эти идеи. Разумеется, это так: это было, в самом деле, основой процветания Амстердама 400 лет назад.

Вкусы ботаников во многом совпадают со вкусами творческого класса. Например, они любят хорошо сохранившиеся старые районы, а не однотипные новостройки на окраине; также им нравятся местные частные магазины и рестораны, а не национальные сети. Как и другие представители творческого класса, они хотят жить в месте, обладающем индивидуальностью.

Но что такое индивидуальность? Я думаю, что это ощущение, что каждое знание было создано отдельным коллективом людей. Город, обладающий этой индивидуальностью не производит впечатление только сошедшего с конвейера. Поэтому если вы хотите создать центр для стартапов или, в общем, город, который бы привлекал творческий класс, вы должны запретить масштабные стройки. Когда большой участок застраивается одной организацией, это сразу видно. [4]

Большинство городов, обладающих индивидуальностью достаточно старые, но это не обязательно. У старых городов есть два преимущества: они плотнее застроены, потому что были спланированы до изобретения машин, а также они разнообразнее, потому что они строились по зданию за раз. И сейчас можно сделать то же самое, надо просто законодательно обеспечить плотную застройку и запретить масштабные проекты.

Как следствие, необходимо не позволять вмешиваться самому большому застройщику: правительству. Правительство, которое спрашивает "Как мы можем построить кремниевую долину?", вероятно постигнет неудача только из-за того, как оно формулирует вопрос. Вы не строите кремниевую долину, вы способствуете ее росту.

Ботаники

Если вы хотите привлечь ботаников, вам потребуется больше, чем просто город, обладающий индивидуальностью. Нужен город, обладающий правильной индивидуальностью. Ботаники - это особая часть творческого класса, с особыми вкусами. Это очень хорошо заметно в Нью-Йорке, который привлекает огромное количество творческих людей, но мало ботаников. [5]

Что нравится ботаникам, так это города, где люди ходят и улыбаются. Сюда не относится Лос Анжелес, где никто вообще не ходит, а также Нью-Йорк, где люди ходят, но не улыбаются. Когда я получал последипломное образование в Бостоне, ко мне приехала знакомая из Нью-Йорка. Когда мы ехали в аэропорт, она спросила, почему все улыбаются. Я посмотрел и увидел, что никто не улыбается. Просто если сравнить с теми выражениями лиц, которые она привыкла видеть, можно было подумать, что они и правда улыбаются.

Если вы жили в Нью-Йорке, то вы знаете, откуда эти выражения на лицах. Это то место, где духу может быть хорошо, а телу - очень плохо. Людям не столько нравится жить там, сколько им приходится терпеть ради развлечений. А если вы падки на определенные виды развлечений, то Нью-Йорк вне конкуренции. Это центр гламура, магнит для всех тех, кто гонится за коротким периодом расцвета, стилем и славой.

Ботаников не заботит гламур, поэтому притягательность Нью-Йорка для них - загадка. Люди, которым нравится Нью-Йорк выложат состояние за маленькую, темную, шумную квартиру, чтобы жить в городе с реально клевыми людьми. Ботаник видит в этом только одну сторону: заплатить состояние за маленькую, темную, шумную квартиру.

Ботаники согласны переплачивать за то, чтобы жить в городе с действительно умными людьми, но за это не надо так много платить. Это закон спроса и предложения: гламур востребован, поэтому приходится раскошеливаться.

Большинство ботаников предпочитает более тихие удовольствия. Им нравятся кафе, а не клубы, книжные магазины, а не бутики, прогулки, а не дискотеки, солнечный свет, а не небоскребы. Рай для ботаников - это Беркли или Боулдер.

Молодежь

Стартапы создаются молодыми ботаниками, поэтому именно на них должен ориентироваться город. Дух молодости чувствуется во всех американских городах, в которых рождаются стартапы. Это не значит, что города должны быть новые. План города Кэмбриджа - один из старейших в Америке, но там чувствуется дух молодости, потому что он полон студентов.

Чего быть не должно, если вы создаете кремниевую долину, так это огромного количества уже проживающего там инертного населения. Попытка развернуть развитие угасающего индустриального города, например, Детройта или Филадельфии, путем стимулирования развития стартапов, обречена на провал. Эти города слишком долго двигались в неверном направлении. Гораздо лучше начать с чистого листа в маленьком городе. Или, еще лучше, в городе, в который уже стекается молодежь.

Район залива Сан-Франциско притягивал молодых и оптимистичных людей на протяжении десятилетий до того, как он начал ассоциироваться с высокими технологиями. Это было место, куда приезжали в поисках нового. Также, Залив стал синонимом калифорнийского сумасшествия, это сохраняется и по сей день. Если вы хотите сделать что-то модным, например, распространить новый способ фокусирования чьей-то "энергии" или "открыть" новую категорию продуктов, которые не стоит есть, то Залив будет прекрасным местом.

(Сколько людей захотят иметь компьютер дома? Что, еще один поисковик?)

В этом заключается связь между технологиями и либерализмом. Все без исключения высокотехнологичные города в США также являются наиболее либеральными. Однако это происходит не потому, что либералы умнее, а потому что либеральные города терпимо относятся к необычным идеям, а у умных людей по определению появляются только такие идеи.

Точно так же, город, который хвалят за "устойчивость к новомодным веяниям" или который поддерживает "традиционные ценности", может быть прекрасным городом для жизни, но он никогда не станет колыбелью для стартапов. В ходе президентских выборов 2004 г., хотя они и привели к катастрофичным результатам в ином отношении, обрисовалась карта таких мест по округам. [6]

Чтобы привлекать молодежь, центр города должен быть нетронут. В большинстве американских городов центр заброшен и рост города, если таковой вообще наблюдается, происходит за счет окраин. Большинство американских городов просто вывернуты наизнанку, но таких городов нет среди тех, в которых рождаются стартапы: Сан Франциско, Бостон, Сиэтл. У них у всех нетронутый центр. [7] Мне кажется, что в городе с мертвым центром стартапы не могут рождаться. Молодежь не хочет жить на окраине.

В США есть два города, которые, по моему мнению, имеют наибольшие шансы превратиться в новые кремниевые долины: Боулдер и Портлэнд. В обоих городах кипит та жизнь, которая привлекает молодежь. Если эти города хотят стать кремниевыми долинами, то все, что им осталось сделать, - это создать великий университет. Но место, в котором можно быть чудаковатым в поисках нового - это как раз то, что вы хотите увидеть в центре стартапов. Потому что экономически именно это и есть стартапы. Большинство хороших стартап-идей казались немного сумасшедшими - если бы они были очевидно хорошими, кто-нибудь бы их уже реализовал.

Время

Великий университет рядом с привлекательным городом. Это все, что нужно? Этого хватило, чтобы создать Кремниевую Долину. Ее история приводит нас к Уильяму Шокли (William Shockley), одному из изобретателей транзистора. Его исследования в Bell Labs принесли ему Нобелевскую премию, но когда он захотел основать собственную компанию в 1956 г., то он переехал для этого в Пало-Альто (Palo Alto). Тогда это казалось необычным. Но почему же он это сделал? Потому что он там вырос и он помнил, как там хорошо. Сейчас Пало-Альто - это пригород, но тогда это был очаровательный университетский городок с прекрасной погодой и всего часом езды до Сан-Франциско.

Все компании, которые заправляют в Кремниевой Долине, тем или иным способом вышли из Shockley Semiconductor. Шокли был тяжелым в общении человеком и в 1957 г. его команда - "предательская восьмерка" - оставила его, чтобы создать новую компанию, Fairchild Semiconductor. Среди них были Гордон Мур (Gordon Moore) и Роберт Нойс (Robert Noyce), которые позже основали Intel и Юджин Кляйнер (Eugene Kleiner), который основал венчурный фонд Kleiner Perkins. Сорок два года спустя Kleiner Perkins инвестировал в Google, а партнером, контролирующим сделку, был Джон Дорр (John Doerr), который приехал в Кремниевую Долину в 1974 г., чтобы работать в компании Intel.

Так что хотя многие из новых компаний Кремниевой Долины ничего не делают из кремния, их корни уходят к Шокли. И в этом есть урок: стартапы рождают стартапы. Люди, которые работают в стартапах, потом основывают уже свои стартапы. Люди, которые обогащаются на стартапах, потом инвестируют в новые стартапы. Я подозреваю, что это единственный естественный способ создать центр, в котором бы рождались стартапы, потому что это единственный способ вырастить тот человеческий капитал, который необходим.

Из этого следует два важных вывода. Во-первых, необходимо время, чтобы вырастить кремниевую долину. Университет можно построить за пару лет, но сообщество людей, создающих стартапы, должно вырости естественным путем. Временной цикл ограничен временем, необходимым для создания успешной компании, т.е. примерно пятью годами.

Во-вторых, гипотеза естественного роста подразумевает, что не может быть какого-то «вроде бы подходящего» места для стартапов. У вас или идет самоподдерживающаяся реакция, или нет. Это видно невооруженным глазом: города или являются пригодными для стартапов, или нет, третьего не дано. Чикаго - это третий по размерам мегаполис в США, но как колыбель для стартапов он сильно проигрывает Сиэтлу, который на пятнадцатом месте.

Хорошие новости заключаются в том, что для начала требуется немного. Shockley Semiconductor, пусть это была и не самая успешная компания, была достаточно большой. Она привлекла критическую массу экспертов в области важных новейших технологий в место, которое им настолько понравилось, что они остались.

Конкуренция

Конечно, претенденты на звание кремниевой долины сталкиваются с проблемой, которой не было у первой Кремниевой Долины: они должны с ней конкурировать. Возможно ли это? Может быть.

Одно из самых больших преимущества Кремниевой Долины - это ее венчурные фонды. Это не играло важной роли во времена компании Shockley, потому что тогда венчурных фондов не было. На самом деле, Shockley Semiconductor и Fairchild Semiconductor не были стартапами в современном понимании этого слова. Они были дочерними компаниями Beckman Instruments и Fairchild Camera and Instrument, соответственно. По-видимому, эти компании решили создать дочерние компании там, где экспертам хотелось жить.

Венчурные инвесторы, однако, предпочитают финансировать стартапы, которые находятся в часе езды. В частности, стартап, расположенный неподалеку, проще заметить. Но даже когда они находят стартапы в других городах, они предпочитают, чтобы стартапы переехали поближе. Они не хотят путешествовать, чтобы поучаствовать в заседаниях и в любом случае шансы на успех выше в тех местах, где стартапы традиционно развиваются.

Централизующее свойство венчурных фирм имеет два положительных эффекта: венчурный капитал притягивает стартапы, а те, в свою очередь, притягивают еще больше стартапов путем поглощений. И хотя первый эффект представляется незначительным, потому что основать компанию стоит сегодня очень дешево, второй эффект силен как никогда. Три из наиболее впечатляющих компаний эпохи Web 2.0 были основаны вне мест, где обычно появляются стартапы, но две из них уже были поглощены другими компаниями.

Такие централизующие силы затрудняют появление новых кремниевых долин, но ни в коем случае не делают это невозможным. В конце концов все зависит от основателей. Стартап с лучшими основателями будет лучше стартапа, который получит финансирование от известных венчурных капиталистов, а стартап, который успешно начал работу, никогда не будет переезжать. Поэтому город, который сможет удержать правильных людей, сможет противостоять Кремниевой Долине или даже превзойти ее.

Несмотря на всю ее мощь, Кремниевая Долина имеет одно слабое звено: тот рай, который Шокли основал в 1956 г. сейчас представляет из себя гигансткую парковку. Сан-Франциско и Беркли прекрасны, но они расположены в 40 милях друг от друга. Кремниевая Долина - это по сути разрастающийся пригород, перемалывающий людские души. Там шикарная погода, которая дает ему преимущество перед другими американскими пригородами, перемалывающими людские души. Но конкурент, который сможет избежать такого расползания, будет иметь настоящее преимущество. Все, что нужно городу - это быть таким, чтобы следующая "предательская восьмерка" приехала и сказала: "Я хочу здесь остаться" и этого будет достаточно, чтобы цепная реакция началась.

Примечания

[1] Интересно отметить, насколько мало может быть это число. Я подозреваю, что пяти сотен было бы достаточно, даже если бы они приехали без вещей. Может быть хватило бы даже тридцати, если бы я сам выбирал их, чтобы превратить Буффало в настоящую колыбель для стартапов.

[2] Чиновники более-менее прилично справляются с выделением финансирования на исследования, но только потому, что как и дочерний венчурный фонд, они отдают большую часть работы по выбору специалистам. Известный среди своих коллег профессор из знаменитого университета получит финансирование, по большому счету, вне зависимости от того, подо что он просит деньги. Для стартапов эта схема не работает, т.к. их основатели не получают денег от организаций и зачастую неизвестны широкой публике.

[3] Это все надо делать за один раз или хотя бы по одному факультету за раз, потому что люди склонны приезжать туда, где уже живут их друзья. Начать будет проще с чистого листа, чем с преобразования существующего университета, иначе придется потратить много сил на преодоление разногласий.

[4] Гипотеза: любой план, подразумевающий значительную реконструкцию или полное разрушение множества невзаимосвязанных зданий в рамках одного проекта - это чистые потери в индивидуальности города, за исключением случая преобразования знаний, которые ранее не занимали люди, например, складов.

[5] Несколько стартапов были основаны в Нью-Йорке, но в расчете на одного жителя их на порядок меньше, чем в Бостоне, кроме того, большинство из них работает в областях, не свойственных ботаникам, например в области финансов или СМИ.

[6] Некоторые консервативные округа не подчиняются этому правилу (отражая оставшуюся мощь аппарата демократической партии), но нет демократических округов, которые бы не подчинялись ему. Можете смело вычеркнуть все республиканские округа.

[7] Некоторые эксперты по "обновлению городов" пытались уничтожить Бостон в начале 1960-ых, превратив пространство вокруг здания городской мэрии в унылый пустырь, но большинство прилегающих округов смогло справиться с этим.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Write Simply

Оригинал Перевод

Март 2021

Я стараюсь использовать обычные слова и простые предложения, когда пишу.

Такой способ написания проще читать. Чем легче что-то читать, тем привлекательнее это будет для читателей. Чем меньше энергии они расходуют на ваш текст, тем больше у них остаётся на ваши идеи.

И тем дальше они будут читать. У читателей часто заканчивается энергия на середине статьи или эссе. И если трение при чтении будет низкое, они дойдут до конца.

Есть итальянское блюдо, которое называется saltimbocca, что означает «прыгнуть в рот». Моя цель писать так, чтобы это можно было назвать saltimbocca: идеи прыгают прямо в вашу голову, а вы едва замечаете слова, что несут их туда.

Это слишком, надеяться, что написанное будет равняться чистым идеям. Может это не всегда будет вашей целью. Но для большинства писателей, в большинстве случаев, это цель, это то, для чего они пишут. Разрыв между большинством написанного и чистыми идеями не наполнен поэзией.

Плюс, более тактично писать просто. Когда вы пишете необычно, чтобы впечатлить людей, вы заставляете выполнять их дополнительную работу, только чтобы казаться крутым. Не заставляйте читателей тащить за собой паровоз.

И помните, если вы пишете на английском, многие из ваших читателей не будут носителями английского языка. Их понимание идей может на прямую зависеть от их понимания английского. Потому не думайте, что раз вы пишете о сложной теме, то можете использовать сложные слова.

Конечно, витиеватый способ изложения не просто скрывает идеи. Он ещё может скрывать отсутствие идей. Вот почему некоторые люди сложно пишут, так они скрывают, что им нечего сказать. Написанный просто текст остаётся честен с вами. Если вам нечего сказать, то это будет очевидно для каждого, в том числе для вас самих.

Просто написанный текст живет дольше. Люди, которые прочтут ваш материал в будущем, окажутся в том же положении, что и люди из разных стран, читающие его сегодня. Культуры и языки будут изменяться. Позаботиться об этом не более тщеславно, чем для мастера по дереву сделать долговечный стул.

В самом деле, долговечность это не просто случайное качество стула или написанного текст. Это знак, что вы проделали хорошую работу.

Несмотря на то, что все это реально преимущества просто написанного текста, ни что из этого не объясняет причин, почему я делаю это. Моя главная причина писать просто в том, что меня оскорбляет не делать так. Когда я пишу предложения, что кажутся слишком сложными, или без надобности используют интеллектуальные словечки, это не кажется мне причудливым. Это кажется неуклюжим.

Конечно иногда вы используете сложные предложения или необычные слова для определенного эффекта. Но вы не должны это делать без вынужденной необходимости.

Другая причина, по которой я пишу так просто, кроется в моем подходе. Я пишу первый черновик очень быстро, но потом трачу трачу дни, редактируя его, стараясь сделать все правильно. Многое я вырезаю, и это делает простой текст ещё проще.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Beyond Smart

Оригинал Перевод

Октябрь 2021

Если бы вы спросили людей, что особенного было в Эйнштейне, большинство ответило бы, что он был очень умным. Даже те, кто попытался бы дать вам более утонченно звучащий ответ, вероятно, подумали бы именно так в первую очередь. Еще несколько лет назад я бы и сам ответил так же. Но особенность Эйнштейна заключалась не в этом. Особенным в нем было то, что у него были новые важные идеи. Быть очень умным было необходимым условием для появления этих идей, но эти два понятия не идентичны.

Может показаться чересчур педантичными искать разницу между интеллектом и его последствиями, но нет. Между ними существует большой разрыв. Любой, кто проводил время в университетах и исследовательских лабораториях, знает, насколько она велика. Есть много по-настоящему умных людей, которые не достигают чего-то существенного.

В детстве я думал, что больше всего в жизни люди хотят быть умными. Вероятно, вы тоже так думали. Но готов поспорить, это не то, что вы хотели. Представьте, что вам дали выбор: быть умным и не совершать открытий или, быть чуть менее умным, но открывать много новых идей. Вы бы наверняка склонились ко второму варианту — уж я-то точно. Да, делать такой выбор немного неловко, но его преимущества очевидны.

Причина, по которой этот выбор заставляет меня чувствовать себя неловко, заключается в том, что разум по-прежнему кажется мне чем-то важным, хотя умом я понимаю, что это не так. Я потратил столько лет, думая, что это так. Обстоятельства детства — идеальные условия для развития этой иллюзии. Интеллект гораздо легче измерить, чем ценность новых идей, и тебя постоянно оценивают по нему. В то время как даже те дети, которые в конечном итоге откроют для себя что-то новое, обычно еще не открыли этого. Для детей, склонных к этому, интеллект — “единственная игра” в городе.

Есть и более тонкие причины, которые сохраняются надолго в зрелом возрасте. Интеллект помогает победить в разговоре и, таким образом, становится основой иерархии доминирования. [1] К тому же рождение новых идей — исторически настолько новая вещь (даже сейчас этим занимается так мало людей), что общество еще не усвоило тот факт, что это реальная цель, а интеллект — просто средство для её достижения. [2]

Почему такому большому количеству умных людей не удается изобрести ничего нового? Рассматривая этот вопрос с такого ракурса, он кажется довольно угнетающим. Однако, есть и иной подход к рассмотрению, который не только более оптимистичный, но и более интересный. Очевидно, что интеллект — это не единственный ингредиент, необходимый для новых идей. Какие есть ещё ингредиенты? Являются ли они чем-то, что мы можем взрастить?

Так как проблема с интеллектом, говорят, в том, что он в основном врождённый. Доказательства для этого выглядят достаточно убедительно, но учитывая то, что большинство из нас не хотело бы чтобы это было так, этим доказательствам приходится сталкиваться с весьма жестким неприятием. Но я не собираюсь погружаться в этот вопрос, потому что для создания идей есть другие компоненты, которые меня интересуют, и очевидно, что большинство из них могут быть развиты.

Это означает, что истина существенно отличается от той, которой я руководствовался, когда был ребенком. Если интеллект действительно имеет значение, и при этом по большей части является врожденным качеством, то естественное следствие этого — вера в неизбежность Дивного Нового Мира. Лучшее что вы можете сделать — это выяснить для какого вида работы у вас есть «способности», чтобы вне зависимости от того, с каким уровнем интеллекта вы родились, он был использован наилучшим образом, после чего работайте так усердно как можете. Тогда как если интеллект это не то, что имеет значение, и только один из нескольких компонентов имеет значение, и многие из них не являются врожденными, всё становится интереснее. У вас есть намного больше контроля, но вопрос того, как устроить свою жизнь, становится гораздо более сложным.

Так что же является другими компонентами создания идей? Тот факт, что я даже могу спросить об этом, доказывает вопрос, поднятый мной ранее — общество не принимает тот факт, что именно эти другие компоненты, а не интеллект, имеют большее значение. В противном случае мы все знали бы ответ на столь основополагающий вопрос.[3]

Я не буду пытаться предоставить полный список других качеств помимо интеллекта. Это первый раз, когда я сформулировал себе вопрос таким образом, и я предполагаю что поиск ответа может занять некоторое время. Но недавно я писал об одной из наиболее важных качеств: неудержимый интерес в какой-либо узкой теме. И это качество определенно может быть развито.

Другое качество, которое вам требуется для создания идей — независимое мышление. Я бы не утверждал, что это нечто отдельное от интеллекта — я бы вряд ли назвал кого-то умным, не имей он независимости. И хотя это качество в большей степени врожденное, оно выглядит как нечто, что до определенной степени можно развивать.

Существуют общие технологии создания идей — например, для работы над вашими собственными проектами, или для преодоления обстоятельств, с которыми вы сталкиваетесь в начале пути — и всем им можно научиться. Некоторым из них может научиться общество. И существуют также наборы технологий для создания узконаправленных идей, таких как идеи для стартапов или темы для статей.

И, конечно же, в открытии новых идей есть много довольно приземленных ингредиентов, таких как упорный труд, достаточный сон, избегание определенных видов стресса, работа с правильными людьми и поиск способов работы над тем, что нравится, даже когда это не то, над чем вы должны работать. Всё, что мешает людям делать отличные вещи, имеет обратный эффект, помогающий им. И эта категория ингредиентов не так скучна, как может показаться на первый взгляд. Например, создание идей зачастую ассоциируется с юностью. Вероятно, не юность как таковая позволяет создавать идеи, а отдельные вещи, которые присущи юности, такие как хорошее здоровье и необремененность ответственностью. Изучение этого может помочь сформулировать стратегии, помогающие людям любого возраста создавать лучшие идеи.

Одним из наиболее удивительных компонентов способности создания новых идей является навык письма. Существует категория идей, которые лучше всего придумываются в процессе написания статей или книг. И слово «в процессе» использовано намеренно: изначально вы не думаете об этих идеях, а потом просто излагаете их при написании чего-либо. Это отдельный способ мышления, который работает при письме, и если вы чувствуете себя в этом неловко, или не испытываете удовольствие от этого, тогда при попытке использовать этот способ мышления это будет мешать вам.[4]

Я предсказываю, что разрыв между интеллектом и новыми идеями окажется интересным местом для поиска. Если мы думаем об этом разрыве просто как о мере нереализованного потенциала, он становится чем-то вроде пустоши, через которую мы пытаемся пройти, зажмурив глаза. Но если мы перевернем вопрос и начнем исследовать другие составляющие новых идей, которые, как предполагается, должны существовать, мы сможем найти в этом пробеле открытия, касающиеся открытий.

Примечания

[1] Что побеждает в разговоре, зависит от собеседника. Это варьируется от простой агрессивности внизу, быстроты ума в середине, до чего-то более близкого к настоящему интеллекту наверху, хотя, вероятно, всегда с некоторым компонентом быстроты ума.

[2] Точно так же, как интеллект не является единственным компонентом для появления новых идей, наличие новых идей — не единственное, для чего полезен интеллект. Он также полезен, например, при диагностике проблем и определении путей их решения. И то, и другое пересекается с наличием новых идей, но и то, и другое не имеет конца.

Эти способы использования интеллекта встречаются гораздо чаще, чем наличие новых идей. И в таких случаях интеллект еще труднее отличить от его последствий.

[3] Некоторые приписывают разницу между интеллектом и наличием новых идей к «креативности», но это не кажется очень полезным термином. Помимо того, что он довольно неопределенный, он смещен на половину рамки в сторону от того, что нас интересует: он не отделим от интеллекта и не отвечает за всю разницу между интеллектом и наличием новых идей.

[4] Любопытно, что это эссе является примером. Оно начиналось как эссе о писательских способностях. Но когда я дошел до различия между интеллектом и наличием новых идей, это показалось мне настолько более важным, что я вывернул первоначальное эссе наизнанку, сделав эту тему и мою первоначальную тему одним из пунктов эссе. Как и во многих других областях, о таком уровне переработки легче рассуждать, когда у вас много практики.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Are Software Patents Evil?

Оригинал

Март 2006

(Это эссе основано на выступлении в Google).

Несколько недель назад я с удивлением обнаружил, что мне выдали четыре патента. Это было тем более удивительно, что я подал заявку только на три. Патенты, конечно, не мои. Они были закреплены за Viaweb и перешли к Yahoo, когда они купили нас. Но эта новость заставила меня задуматься над вопросом о патентах на программное обеспечение в целом.

Патенты - это сложная проблема. Мне приходилось консультировать по ним большинство стартапов, которые мы финансировали, и, несмотря на многолетний опыт, я все еще не всегда уверен, что даю правильные советы.

В одном я уверен точно: если вы против патентов на программное обеспечение, то вы против патентов вообще. Постепенно наши машины все больше и больше состоят из программного обеспечения. То, что раньше делалось с помощью рычагов, кулачков и шестеренок, теперь делается с помощью циклов, деревьев и замыканий. В физических воплощениях систем управления нет ничего особенного, что могло бы сделать их патентоспособными, а в программном эквиваленте - нет.

К сожалению, патентное законодательство непоследовательно в этом вопросе. Патентное законодательство большинства стран гласит, что алгоритмы не подлежат патентованию. Это правило осталось с тех времен, когда "алгоритм" означал что-то вроде сита Эратосфена. В 1800 году люди не могли видеть так легко, как мы, что многие патенты на механические объекты на самом деле являются патентами на алгоритмы, которые они воплощают.

Патентные юристы до сих пор вынуждены делать вид, что именно это они и делают, когда патентуют алгоритмы. Вы не должны использовать слово "алгоритм" в названии патентной заявки, так же как вы не должны использовать слово "эссе" в названии книги. Если вы хотите запатентовать алгоритм, вы должны представить его как компьютерную систему, выполняющую этот алгоритм. Тогда она будет механической; фух. По умолчанию эвфемизм для алгоритма - это "система и метод". Попробуйте провести патентный поиск по этой фразе и посмотрите, сколько результатов вы получите.

Поскольку патенты на программное обеспечение ничем не отличаются от патентов на аппаратное обеспечение, люди, которые говорят "патенты на программное обеспечение - это зло", говорят просто "патенты - это зло". Так почему же так много людей жалуются именно на патенты на программное обеспечение?

Я думаю, что проблема больше связана с патентным ведомством, чем с концепцией патентов на программное обеспечение. Всякий раз, когда программное обеспечение встречается с правительством, происходят плохие вещи, потому что программное обеспечение меняется быстро, а правительство - медленно. Патентное ведомство было перегружено как объемом, так и новизной заявок на патенты на программное обеспечение, и в результате оно совершило много ошибок.

Наиболее распространенной из них является выдача патентов, которые не должны выдаваться. Чтобы быть патентоспособным, изобретение должно быть не только новым. Оно также должно быть неочевидным. И именно в этом, в частности, USPTO допускает ошибки. На Slashdot есть значок, который ярко выражает проблему: нож и вилка с наложенными словами "патент ожидается".

Самое страшное, что это единственная иконка, которая у них есть для патентных историй. Читатели Slashdot теперь считают само собой разумеющимся, что история о патенте будет о фальшивом патенте. Вот насколько серьезной стала эта проблема.

Например, проблема с пресловутым патентом Amazon на "один клик" заключается не в том, что это патент на программное обеспечение, а в том, что он очевиден. Любой интернет-магазин, который хранит адреса доставки людей, реализовал бы это. Amazon сделал это первым не потому, что он был особенно умен, а потому, что он был одним из первых сайтов с достаточным влиянием, чтобы заставить клиентов войти в систему, прежде чем они смогут что-то купить. [1]

Мы, как хакеры, знаем, что USPTO позволяет людям патентовать ножи и вилки нашего мира. Проблема в том, что в USPTO не хакеры. Возможно, они хорошо разбираются в новых изобретениях по литью стали или шлифовке линз, но в программном обеспечении они пока не разбираются.

В этот момент у оптимиста возникнет соблазн добавить: "Но в конце концов они это сделают". К сожалению, это может оказаться неправдой. Проблема с патентами на программное обеспечение является частным случаем более общей проблемы: патентному бюро требуется время, чтобы понять новую технологию. Если так, то эта проблема будет только усугубляться, потому что скорость технологических изменений, похоже, растет. Возможно, через тридцать лет патентное ведомство будет понимать те вещи, которые мы сейчас патентуем как программное обеспечение, но будут и другие новые виды изобретений, которые они будут понимать еще меньше.

Подача заявки на патент - это переговоры. Обычно вы подаете заявку на более широкий патент, чем, по вашему мнению, вам выдадут, а эксперты отвечают отказом на одни ваши претензии и выдачей других. Поэтому я не виню Amazon за то, что она подала заявку на патент на один клик. Большой ошибкой было патентное бюро, которое не настояло на чем-то более узком, с реальным техническим содержанием. Выдав такой слишком широкий патент, USPTO фактически переспала с Amazon на первом свидании. Должна ли была Amazon сказать "нет"?

Amazon перешла на темную сторону не в процессе подачи заявки на патент, а в процессе его применения. Многие компании (например, Microsoft) получили большое количество абсурдно слишком широких патентов, но они хранят их в основном в оборонительных целях. Подобно ядерному оружию, главная роль патентных портфелей крупных компаний заключается в том, чтобы угрожать встречным иском любому, кто на них нападет. Таким образом, иск Amazon против Barnes & Noble был эквивалентом первого ядерного удара.

Этот иск, вероятно, больше навредил Amazon, чем помог. Barnes & Noble был слабым сайтом; Amazon все равно бы их раздавил. Атакуя конкурента, которого они могли бы проигнорировать, Amazon поставил долговременную черную метку на собственной репутации. Даже сейчас я думаю, что если бы вы попросили хакеров свободно поспорить об Amazon, патент на один клик оказался бы в первой десятке тем.

Google явно не считает, что простое владение патентами - это зло. Они подали множество заявок. Они лицемерят? Являются ли патенты злом?

На самом деле есть два варианта этого вопроса, и люди, отвечающие на него, часто сами не знают, на какой из них они отвечают. Есть узкий вариант: плохо ли при нынешней правовой системе подавать заявки на патенты? И более широкий: плохо ли, что нынешняя правовая система допускает патенты?

Это отдельные вопросы. Например, в доиндустриальных обществах, таких как средневековая Европа, когда кто-то нападал на вас, вы не вызывали полицию. Полиции не было. Когда на вас нападали, вы должны были дать отпор, и существовали конвенции о том, как это делать. Было ли это неправильно? Это два вопроса: неправильно ли было брать правосудие в свои руки, и неправильно ли было то, что вы должны были это делать? Мы склонны отвечать "да" на второй, но "нет" на первый. Если никто другой не защитит вас, вы должны защищать себя сами". [2]

С патентами ситуация аналогичная. Бизнес - это своего рода ритуализированная война. Действительно, он развился из реальных военных действий: большинство первых торговцев на лету переключались с купцов на пиратов в зависимости от того, насколько сильным вы казались. В бизнесе существуют определенные правила, описывающие, как компании могут и не могут конкурировать друг с другом, и тот, кто решает, что будет играть по своим собственным правилам, упускает суть. Сказать: "Я не буду подавать заявку на патенты только потому, что так делают все остальные" - это не то же самое, что сказать: "Я не буду лгать только потому, что так делают все остальные". Это все равно что сказать: "Я не буду использовать TCP/IP только потому, что так делают все остальные". О, да.

Более близким сравнением может быть тот, кто впервые видит хоккейный матч, с шоком понимает, что игроки намеренно сталкиваются друг с другом, и решает, что ни в коем случае не будет так груб, когда сам играет в хоккей.

В хоккее разрешены проверки. Это часть игры. Если ваша команда отказывается это делать, вы просто проигрываете. Так и в бизнесе. По существующим правилам, патенты являются частью игры.

Что это означает на практике? Мы говорим стартапам, которые финансируем, не беспокоиться о нарушении патентов, потому что на стартапы редко подают в суд за нарушение патентов. Есть только две причины, по которым кто-то может подать на вас в суд: из-за денег или чтобы помешать вам конкурировать с ним. Стартапы слишком бедны, чтобы судиться из-за денег. Да и на практике конкуренты не часто подают на них в суд. На них не подают в суд другие стартапы, потому что (а) патентные иски - это дорогое отвлекающее мероприятие, и (б) поскольку другие стартапы так же молоды, как и они, их патенты, вероятно, еще не выданы. [3] Стартапы, по крайней мере в сфере программного обеспечения, также не часто судятся с устоявшимися конкурентами. Несмотря на все патенты Microsoft, я не знаю случая, чтобы компания подала в суд на стартап за нарушение патента. Такие компании, как Microsoft и Oracle, не выигрывают судебные процессы. Это слишком неопределенно. Они выигрывают, блокируя конкурентов в своих каналах продаж. Если вам удастся им угрожать, они скорее купят вас, чем подадут на вас в суд.

Когда вы читаете о крупных компаниях, подающих патентные иски против более мелких, это, как правило, большая компания на пути вниз, хватаясь за соломинку. Например, попытки Unisys добиться соблюдения своего патента на сжатие LZW. Когда вы видите, что крупная компания угрожает патентными исками, продавайте. Когда компания начинает бороться за ИС, это признак того, что она проиграла настоящую битву за пользователей.

Компания, которая подает в суд на конкурентов за нарушение патентов, похожа на защитника, которого избили так сильно, что он обращается с мольбой к судье. Вы не делаете этого, если все еще можете достать мяч, даже если вы искренне считаете, что на вас сфолили. Так что компания, угрожающая патентными исками, - это компания в беде.

Когда мы работали над Viaweb, более крупная компания, занимающаяся электронной коммерцией, получила патент на онлайн-заказ или что-то в этом роде. Мне позвонил вице-президент и спросил, не хотим ли мы получить лицензию. Я ответил, что считаю патент совершенно фиктивным, и он никогда не будет поддержан в суде. "Хорошо", - ответил он. "Так вы нанимаете сотрудников?".

Однако если ваш стартап вырастет достаточно большим, на вас начнут подавать в суд, что бы вы ни делали. Например, если вы выйдете на биржу, на вас подадут в суд многочисленные патентные тролли, которые надеются, что вы заплатите им, чтобы они ушли. Подробнее о них позже.

Другими словами, никто не будет подавать на вас в суд за нарушение патента, пока у вас нет денег, а как только у вас появятся деньги, люди будут подавать на вас в суд, независимо от того, есть у них на то основания или нет. Поэтому я советую фатализм. Не тратьте свое время, беспокоясь о нарушении патента. Вы, вероятно, нарушаете патент каждый раз, когда завязываете шнурки. По крайней мере, на начальном этапе, просто беспокойтесь о том, чтобы сделать что-то замечательное и привлечь много пользователей. Если вы дорастете до того, что кто-то посчитает, что на вас стоит нападать, значит, у вас все хорошо.

Мы советуем компаниям, которые финансируем, подавать заявки на патенты, но не для того, чтобы они могли судиться с конкурентами. Успешные стартапы либо покупаются, либо вырастают в крупные компании. Если стартап хочет вырасти в крупную компанию, ему следует подавать заявки на патенты, чтобы создать патентный портфель, необходимый для поддержания вооруженного перемирия с другими крупными компаниями. Если они хотят, чтобы их купили, им следует подавать заявки на патенты, потому что патенты являются частью брачного танца с покупателями.

Большинство успешных стартапов добиваются успеха, когда их покупают, и большинство приобретателей заботятся о патентах. Приобретение стартапа обычно является для приобретателя решением "построить или купить". Должны ли мы купить этот маленький стартап или построить свой собственный? И две вещи, в частности, заставляют их принять решение не строить свой собственный: если у вас уже есть большая и быстро растущая база пользователей, и если у вас есть достаточно солидные патентные заявки на критически важные части вашего программного обеспечения.

Есть и третья причина, по которой крупные компании предпочитают покупать, а не создавать: если они создадут свой собственный продукт, они его испортят. Но немногие крупные компании еще достаточно умны, чтобы признаться себе в этом. Обычно инженеров компании-покупателя спрашивают, насколько трудно компании будет построить свою собственную систему, и они переоценивают свои возможности. [4] Патент, кажется, меняет баланс. Он дает приобретающей стороне повод признать, что они не смогли скопировать то, что вы делаете. Он также может помочь им понять, что особенного в вашей технологии.

Честно говоря, меня удивляет, насколько малую роль играют патенты в программном бизнесе. Это своего рода ирония, учитывая все те ужасные вещи, которые эксперты говорят о том, что патенты на программное обеспечение подавляют инновации, но если внимательно посмотреть на бизнес программного обеспечения, то самым поразительным является то, насколько малое значение имеют патенты.

В других областях компании регулярно подают в суд на конкурентов за нарушение патентов. Например, бизнес по сканированию багажа в аэропортах в течение многих лет был уютной дуополией, разделенной между двумя компаниями, InVision и L-3. В 2002 году появилась компания Reveal с новой технологией, которая позволила им создавать сканеры на треть меньше. На них подали в суд за нарушение патента еще до того, как они выпустили продукт.

В нашем мире редко можно услышать подобную историю. Единственный пример, который мне удалось найти, - это, как ни странно, компания Yahoo, которая в 2005 году подала патентный иск против игрового стартапа под названием Xfire. Xfire не кажется очень крупной компанией, и трудно сказать, почему Yahoo почувствовала угрозу. Вице-президент по разработке Xfire работал в Yahoo над подобными вещами - фактически, он был указан в качестве изобретателя в патенте, по поводу которого Yahoo подала иск - так что, возможно, в этом было что-то личное. Я думаю, что кто-то в Yahoo оплошал. Во всяком случае, они не очень активно подали иск.

Почему патенты играют столь малую роль в программном обеспечении? Я могу назвать три возможные причины.

Первая заключается в том, что программное обеспечение настолько сложно, что патенты сами по себе не стоят многого. Возможно, я злоупотребляю другими областями, но кажется, что в большинстве видов инженерии вы можете передать детали какой-то новой техники группе людей среднего и высокого уровня и получить желаемый результат. Например, если кто-то разработает новый процесс плавки руды, который дает лучший выход, а вы соберете команду квалифицированных экспертов и расскажете им об этом, они смогут получить такой же выход. В программном обеспечении это, похоже, не работает. Программное обеспечение настолько тонко и непредсказуемо, что "квалифицированные эксперты" далеко не уйдут.

Вот почему мы редко слышим такие фразы, как "квалифицированный эксперт" в программном бизнесе. Что может дать вам этот уровень способностей, так это, скажем, сделать ваше программное обеспечение совместимым с каким-то другим программным обеспечением - за восемь месяцев и с огромными затратами. Чтобы сделать что-то более сложное, нужны индивидуальные способности. Если вы соберете команду квалифицированных экспертов и попросите их создать новую почтовую программу на базе Интернета, они надерут задницу команде вдохновленных девятнадцатилетних подростков.

Эксперты могут внедрить, но не могут разработать. Вернее, опыт в реализации - это единственный вид опыта, который большинство людей, включая самих экспертов, могут измерить". [5]

Но дизайн - это определенный навык. Это не просто воздушная неосязаемость. Вещи всегда кажутся неосязаемыми, когда вы их не понимаете. Электричество казалось неосязаемым для большинства людей в 1800 году. Кто бы мог подумать, что о нем так много нужно знать? Так и с дизайном. Некоторые люди хороши в нем, а некоторые - плохи, и есть что-то очень осязаемое, в чем они хороши или плохи.

Причина, по которой дизайн имеет такое большое значение в программном обеспечении, вероятно, заключается в том, что здесь меньше ограничений, чем в физических вещах. Создание физических вещей дорого и опасно. Пространство возможных вариантов меньше; вам, как правило, приходится работать в составе большой группы, и на вас распространяется множество правил. Ничего этого нет, если вы с парой друзей решили создать новое веб-приложение.

Поскольку в программном обеспечении так много возможностей для дизайна, успешное приложение, как правило, гораздо больше, чем сумма его патентов. То, что защищает маленькие компании от копирования более крупными конкурентами, - это не только их патенты, но и тысячи мелочей, которые крупная компания может сделать неправильно, если попытается это сделать.

Вторая причина, по которой патенты не имеют большого значения в нашем мире, заключается в том, что стартапы редко атакуют крупные компании лоб в лоб, как это делал Reveal. В программном бизнесе стартапы побеждают устоявшиеся компании, выходя за их пределы. Стартапы не создают настольные программы для обработки текстов, чтобы конкурировать с Microsoft Word. [6] Они создают Writely. Если эта парадигма переполнена, просто ждите следующую; они довольно часто бегают по этому маршруту.

К счастью для стартапов, крупные компании чрезвычайно хороши в отрицании. Если вы возьмете на себя труд атаковать их под косым углом, они встретят вас на полпути и будут маневрировать, чтобы держать вас в своей слепой зоне. Судиться со стартапом - значит признать его опасность, а это часто означает увидеть то, что крупная компания не хочет видеть. IBM регулярно подавала в суд на своих конкурентов в области мэйнфреймов, но они не особо беспокоились о микрокомпьютерной индустрии, потому что не хотели видеть угрозу, которую она представляла. Компании, создающие веб-приложения, точно так же защищены от Microsoft, которая даже сейчас не хочет представить себе мир, в котором Windows не имеет никакого значения.

Третья причина, по которой патенты не имеют большого значения в программном обеспечении, - это общественное мнение, точнее, мнение хакеров. В недавнем интервью Стив Балмер скромно оставил открытой возможность нападения на Linux на патентных основаниях. Но я сомневаюсь, что Microsoft когда-либо будет настолько глупа. Они столкнулись бы с матерью всех бойкотов. И не только со стороны технического сообщества в целом; многие из их собственных людей взбунтуются.

Хороших хакеров очень волнуют принципиальные вопросы, и они очень мобильны. Если компания начинает плохо себя вести, умные люди не будут в ней работать. По какой-то причине кажется, что это больше относится к программному обеспечению, чем к другим видам бизнеса. Я думаю, это не потому, что у хакеров изначально более высокие принципы, а потому, что их навыки легко переносятся. Возможно, мы можем разделить разницу и сказать, что мобильность дает хакерам роскошь быть принципиальными.

Политика Google "не будь злым" может быть по этой причине самой ценной вещью, которую они открыли. В некоторых отношениях она очень ограничивает. Если Google делает что-то злое, то получает за это двойную порку: один раз за то, что он сделал, и еще раз за лицемерие. Но я думаю, что это того стоит. Это помогает им нанимать лучших людей, и лучше, даже с чисто эгоистической точки зрения, быть сдерживаемым принципами, чем глупостью.

(Хотелось бы, чтобы кто-нибудь донес эту мысль до нынешней администрации).

Я не уверен в пропорциях трех предыдущих компонентов, но, похоже, среди крупных компаний принято не судиться с мелкими, а стартапы в основном слишком заняты и слишком бедны, чтобы судиться друг с другом. Поэтому, несмотря на огромное количество патентов на программное обеспечение, судиться приходится нечасто. За одним исключением: патентные тролли.

Патентные тролли - это компании, состоящие в основном из юристов, чей бизнес заключается в накоплении патентов и угрозах подать в суд на компании, которые действительно производят вещи. Патентные тролли, кажется, можно с уверенностью сказать, что это зло. Я чувствую себя немного глупо, говоря это, потому что когда вы говорите что-то, с чем согласились бы и Ричард Столлман, и Билл Гейтс, вы должны быть опасно близки к тавтологии.

Генеральный директор Forgent, одного из самых известных патентных троллей, говорит, что то, что делает его компания, - это "американский путь". На самом деле это неправда. Американский путь - это зарабатывать деньги, создавая ценности, а не судясь с людьми. [7] То, что делают компании, подобные Forgent, на самом деле является протоиндустриальным способом. В период, предшествовавший промышленной революции, некоторые из самых больших состояний в таких странах, как Англия и Франция, были нажиты придворными, которые добились от короны какого-то прибыльного права - например, права собирать налоги на импорт шелка - и затем использовали его для выжимания денег из купцов, занимавшихся этим бизнесом. Поэтому, когда люди сравнивают патентных троллей с мафией, они более правы, чем думают, потому что мафия тоже не просто плоха, а плоха именно в том смысле, что является устаревшей моделью бизнеса.

Патентные тролли, похоже, застали крупные компании врасплох. За последние пару лет они вытянули из них сотни миллионов долларов. С патентными троллями трудно бороться именно потому, что они ничего не создают. Большие компании защищены от исков со стороны других больших компаний, потому что они могут угрожать встречным иском. Но поскольку патентные тролли ничего не создают, их нельзя ни за что привлечь к ответственности. Я предсказываю, что эта лазейка будет закрыта довольно быстро, по крайней мере, по юридическим стандартам. Это явное злоупотребление системой, и жертвы очень сильны". [8]

Но какими бы злыми ни были патентные тролли, я не думаю, что они сильно тормозят инновации. Они не подают в суд, пока стартап не заработает деньги, а к этому моменту инновации, которые его породили, уже произошли. Я не могу вспомнить ни одного стартапа, который отказался бы от работы над какой-то проблемой из-за патентных троллей.

Вот вам и хоккей, в который играют сейчас. А как насчет более теоретического вопроса о том, был бы хоккей лучше, если бы в нем не было проверок? Поощряют ли патенты инновации или препятствуют им?

На этот вопрос очень трудно ответить в общем случае. Люди пишут целые книги на эту тему. Одно из моих главных увлечений - история технологий, и хотя я изучаю эту тему уже много лет, мне потребуется несколько недель исследований, чтобы сказать, были ли патенты в целом чистым выигрышем.

Одно я могу сказать: 99,9% людей, которые высказывают свое мнение по этому вопросу, делают это не на основе таких исследований, а из своего рода религиозных убеждений. По крайней мере, это вежливый способ выразить это; разговорный вариант подразумевает речь, выходящую из органов, не предназначенных для этого.

Независимо от того, стимулируют ли они инновации или нет, патенты, по крайней мере, были предназначены для этого. Вы не получите патент просто так. В обмен на исключительное право использовать идею вы должны опубликовать ее, и в значительной степени именно для поощрения такой открытости и были созданы патенты.

До патентов люди защищали идеи, держа их в секрете. С появлением патентов центральные правительства заявили, по сути, следующее: если вы расскажете всем о своей идее, мы будем защищать ее за вас. Здесь есть параллель с ростом гражданского порядка, который произошел примерно в то же время. До того, как центральные правительства стали достаточно мощными, чтобы обеспечивать порядок, у богатых людей были частные армии. Когда правительства стали более могущественными, они постепенно вынудили магнатов передать большую часть ответственности за их защиту. (У магнатов по-прежнему есть телохранители, но уже не для защиты от других магнатов).

Патенты, как и полиция, вовлечены во многие злоупотребления. Но в обоих случаях по умолчанию происходит нечто худшее. Выбор заключается не в "патенты или свобода?", а в "полиция или свобода?". Реальные вопросы - это, соответственно, "патенты или секретность?" и "полиция или банды?".

Как и в случае с бандами, мы имеем некоторое представление о том, какой была бы секретность, потому что так все и было раньше. Экономика средневековой Европы была разделена на маленькие племена, каждое из которых ревностно охраняло свои привилегии и секреты. Во времена Шекспира "тайна" была синонимом "ремесла". Даже сегодня мы можем увидеть отголоски тайны средневековых гильдий в бессмысленной ныне тайне масонов.

Самым запоминающимся примером средневековой промышленной секретности, вероятно, является Венеция, которая запрещала стеклодувам покидать город и посылала убийц за теми, кто пытался это сделать. Нам бы хотелось думать, что мы не зайдем так далеко, но киноиндустрия уже пыталась принять законы, предписывающие трехлетние тюремные сроки только за размещение фильмов в общественных сетях. Хотите попробовать провести пугающий мысленный эксперимент? Если бы киноиндустрия могла принять любой закон, какой захочет, на чем бы она остановилась? Предположительно, на смертной казни, но как близко они подойдут к ней?

Еще хуже зрелищных злоупотреблений может быть общее снижение эффективности, которое будет сопровождаться повышением секретности. Каждый, кто имел дело с организациями, работающими по принципу "нужно знать", может подтвердить, что разделение информации на маленькие ячейки ужасно неэффективно. Изъян принципа "нужно знать" заключается в том, что вы не знаете, кому нужно что-то знать. Идея из одной области может привести к великому открытию в другой. Но первооткрыватель не знает, что ему нужно это знать.

Если бы секретность была единственной защитой идей, компаниям пришлось бы секретничать не только с другими компаниями, но и внутри себя. Это поощряло бы то, что уже является худшей чертой больших компаний.

Я не говорю, что секретность была бы хуже патентов, просто мы не можем отказаться от патентов бесплатно. Чтобы компенсировать это, компании станут более скрытными, и в некоторых областях это может привести к ужасным последствиям. Я также не защищаю нынешнюю патентную систему. Очевидно, что в ней многое сломано. Но эти поломки, похоже, затрагивают программное обеспечение в меньшей степени, чем большинство других областей.

В сфере программного обеспечения я по собственному опыту знаю, поощряют ли патенты инновации или препятствуют им, и ответ на этот вопрос таков, что люди, которые любят спорить о государственной политике, меньше всего хотят его услышать: они не сильно влияют на инновации, так или иначе. Большинство инноваций в программном бизнесе происходит в стартапах, а стартапы должны просто игнорировать патенты других компаний. По крайней мере, так советуем мы, и мы ставим деньги на этот совет.

Единственная реальная роль патентов для большинства стартапов - это элемент брачного танца с приобретателями. Здесь патенты немного помогают. И, таким образом, они косвенно стимулируют инновации, поскольку дают больше власти стартапам, а именно там, фунт за фунтом, происходит больше всего инноваций. Но даже в брачном танце патенты имеют второстепенное значение. Важнее сделать что-то великое и привлечь много пользователей.

Примечания

[1] Здесь нужно быть осторожным, потому что великое открытие часто кажется очевидным в ретроспективе. Однако заказ в один клик не является таким открытием.

[2] "Подставь другую щеку" - это уклончивая формулировка; критический вопрос заключается не в том, как отвечать на пощечины, а в том, как отвечать на удары мечом.

[3] Подача заявки на патент в настоящее время очень медленная, но это может быть плохо, если это будет исправлено. В настоящее время время время, необходимое для получения патента, удобно тем, что оно больше, чем время, необходимое стартапу для успеха или провала.

[4] Вместо канонического "могли бы вы это создать?", возможно, ребятам из корпорации стоит спросить "создадите ли вы это?" или даже "почему вы еще не создали это?".

[5] Способности к дизайну так трудно измерить, что вы даже не можете доверять внутренним стандартам мира дизайна. Нельзя считать, что человек с дипломом дизайнера хоть сколько-нибудь хорош в дизайне, или что выдающийся дизайнер лучше своих коллег. Если бы это работало, любая компания могла бы создавать продукты, не уступающие по качеству продукции Apple, просто нанимая достаточно квалифицированных дизайнеров.

[6] Если кто-то хочет попробовать, нам было бы интересно узнать об этом. Я подозреваю, что это одна из тех вещей, которые не так сложны, как все предполагают.

[7] Патентные тролли даже не могут, подобно спекулянтам, утверждать, что они "создают" ликвидность.

[8] Если крупные компании не хотят ждать, пока правительство примет меры, есть способ дать отпор самим. Долгое время я думал, что нет, потому что не за что ухватиться. Но есть один ресурс, который нужен патентным троллям: юристы. Крупные технологические компании ведут между собой большой юридический бизнес. Если бы они договорились между собой никогда не вести дела с любой фирмой, в которой работает человек, работавший на патентного тролля, либо в качестве сотрудника, либо в качестве внешнего адвоката, они, вероятно, смогли бы лишить троллей необходимых им юристов.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

A Plan for Spam

Оригинал Перевод

Август 2002

(Эта статья описывает техники фильтрации спама, используемые в спамоустойчивой читалке веб-почты, которую мы создали для тренировки языка программирования Arc. Усовершенствованный алгоритм описан в статье "Улучшенная байесовская фильтрация").

С точки зрения получателя, спам легко распознаваем. Если бы вы наняли кого-нибудь, чтобы читать вашу почту и игнорировать спам, у него не было бы с этим никаких проблем. Если не прибегать к созданию ИИ, насколько многое мы должны проделать, чтобы автоматизировать этот процесс?

Я думаю, мы сможем решить эту проблему довольно простыми алгоритмами. На самом деле, я обнаружил, что вы можете вполне приемлемо фильтровать современный спам, используя ничего больше, чем байесовскую комбинацию вероятностей спамовости отдельных слов. Используя немного настроенный (как описано ниже) байесовский фильтр, мы теперь промахиваемся менее чем на 5 сообщений из 1000 спамовых сообщений (неправильно распознавая спам как не-спам), с 0 количеством ложных срабатываний.

Статистический подход обычно не является тем первым подходом, который пробуют, когда пишут фильтры спама. Первым инстинктом большинства хакеров будет попробовать написать программу, которая распознает индивидуальные свойства спама. Вы смотрите на спамовые письма, и думаете, про наглость этих парней, пытающихся отправить мне письмо, начинающееся на "Дорогой Друг", или с темой письма, сплошь состоящей из прописных букв и завершающейся восемью восклицательными знаками. Я могу отфильтровать такие штуки практически одной строчкой кода.

Вы так и делаете, и сначала это работает. Несколько простых правил откусят большой кусок от вашего входящего спама. Простой поиск слова "click"("щелкните") поймает 79,7% электронных писем в моем корпусе спамовых текстов, выдавая лишь 1,2% ложноположительных результатов.

Я потратил почти шесть месяцев в написании программы, которая искала бы индивидуальные характеристики (features) спама, до того, как я попробовал статистический подход. Я обнаружил, что распознование нескольких последних процентов спама стало очень трудным, и что усиливая строгость фильтров, я получал больше ложных срабатываний.

Ложные срабатывания (ложноположительные результаты, false positives) – это нормальные ("невиновные") письма, которые были ошибочно распознаны как спам. Для большинства пользователей пропажа нормального ("законного") письма на порядок хуже получения спама, так что фильтр, выдающий ложные срабатывания, это как лечение угрей, несущее с собой также и риск смерти пациента.

Чем больше спама пользователь получает, тем менее вероятно, что он заметит одно нормальное ("невиновное") письмо, лёжащее в папке для спама. И, как ни странно, чем лучше становятся ваши спамовые фильтры, тем более опасными становятся ложные срабатывания, потому что, когда фильтры действительно хороши, пользователи всё больше больше склонны игнорировать всё, что они поймают.

Я не знаю, почему я так долго избегал попытки статистического подхода. Я думаю, это было из-за того, что я пристрастился к попыткам самому определить спамовые характеристики, как будто я играл в какую-то состязательную игру со спамерами. (Не-хакеры часто не осознают этого, но большинство хакеров являются весьма соревнующимися.) Когда я попробовал статистический анализ, я сразу обнаружил, что он был намного умнее меня. Он обнаружил, конечно, что такие термины как "virtumundo" (спамовая контора в США, аналог "Центра изучения английского" -прим.пер.) и "teens"("подростки") являются хорошими показателями спама. Но он также обнаружил, что слова "per" и "FL" и "ff0000" тоже являются хорошими показателями спама. На самом деле оказалось, что "ff0000" (HTML код для цвета "ярко-красный") является настолько же хорошим показателем спама, как и любое порнографическое слово.

_ _ _

Вот набросок того, как я делаю статистическую фильтрацию. Я начинаю с одного корпуса спамовых и одного корпуса неспамовых писем. В этот момент в каждом из них есть около 4000 сообщений. Я сканирую весь текст, включая заголовки и встроенный HTML и JavaScript, все письма в каждом корпусе. Я сейчас считаю, что алфавитно-цифровые символы, тире, апострофы и знаки долларов являются частью токенов (лексем), и всё остальное – это разделитель токенов. (Вероятно, здесь есть место для улучшения.) Я игнорирую токены, которые состояит только из цифр, и я также игнорирую HTML-комментарии, даже не рассматривая их как разделители токенов.

Я считаю сколько раз каждый токен (сейчас без учета регистра) встречается в каждом корпусе. На этом этапе я имею в результате две большие хэш-таблицы, по одной для каждого корпуса, с отображением токенов на число их вхождений.

Затем я создаю третью хэш-таблицу, в этот раз отображая каждый токен на вероятность того, что письмо, содержащее его, является спамом, которую я вычисляю следующим образом [1]:

1. (let  ((g (* 2 (or (gethash word good) 0)))

1. (b (or (gethash word bad) 0)))

1. (unless (< (+ g b) 5)

1. (max .01

1. (min .99 (float (/ (min 1 (/ b nbad))

1. (+ (min 1 (/ g ngood))

1. (min 1 (/ b nbad)))))))))

где word является токеном, чью вероятность мы вычисляем, good и bad являются хэш-таблицами, которые я создал на первом шаге, а ngood и nbad являются количеством неспамовых и спамовых писем соответственно.

Я объяснил это на уровне кода, чтобы показать пару важных деталей. Я хочу немного сместить вероятности так, чтобы избежать ложных срабатываний, и методом проб и ошибок я нашёл, что хороший способ это сделать – это удвоить все числа в good. Это помогает различать слова, которые иногда возникают в "добропорядочной" ("законной") почте, и слова, которые там почти никогда не встречаются. Я рассматриваю только слова, которые встречаются всего более пяти раз (на самом деле, из-за удвоения, вхождение трех раз в неспамовой почте будет достаточно). И затем есть вопрос о том, какой вероятность задать словам, которые встречаются в одном корпусе, но не встречаются в другом. Снова методом проб и ошибок я выбрал 0.01 и 0.99. Здесь может быть пространство для настройки, но, с ростом корпуса, такая настройка, в любом случае, произойдёт автоматически.

Особенно наблюдательные отметят, что, в то время как я рассматриваю, в целях счёта частот, каждый корпус как сплошной длинный поток текста, я использую количество писем в каждом вместо использования их общей длины в качестве делителя в вычислении спамовых вероятностей. Это добавляет еще одно небольшое смещение для защиты от ложных срабатываний.

Когда новая письмо приходит, оно сканируется в токены (лексемы), и самые интересные пятнадцать токенов, в которых интересность измеряется тем, насколько далёка их спамовая вероятность, от нейтрального 0.5, используются для того, чтобы вычислить вероятность того, что почта является спамом. Положим probs – это список из пятнадцати индивидуальных вероятностей, тогда вычисление скомбинированной вероятности будет таким:

1. (let  ((prod (apply #'* probs)))

1. (/ prod (+ prod (apply #'* (mapcar #'(lambda (x)

1. (- 1 x))

1. probs)))))

Один вопрос возникает на практике – какую вероятность присвоить слову, которое вы никогда не встречали, т. е. такому, которое отсутствует в хэш-таблице вероятностей слова. Я нашел, снова путем проб и ошибок, что является 0,4 хорошим числом для этого. Если вы никогда не видели слово прежде, это, вероятно, довольно "невиновное" слово; спамовые слова, как правило, все слишком знакомы.

В приложении в конце есть примеры этого алгоритма, примененного к реальным письмам.

Я считаю письмо спамом, если вышеприведенный алгоритм даёт ей вероятность быть спамом более 0.9. Но на практике это не очень важно каким этот порог я поставлю, потому что лишь несколько значений вероятности для писем оказываются в середине диапазона.

_ _ _

Одним большим преимуществом статистического подхода является то, что вы не вынуждены читать так много спама. За последние шесть месяцев, я читал буквально тысячи спамовых писем, и это, действительно, своего рода деморализует. Норберт Винер сказал, если вы конкурируете с рабами, то вы становитесь рабом, и есть что-то аналогично унизительное в соперничестве со спамерами. Чтобы распознать индивидуальные характеристики спама, вы должны попытаться проникнуть в мозг спамера, и, честно говоря, я хочу, потратить как можно меньше времени в умах спамеров, как это возможно.

Но реальное преимущество байесовского подхода, конечно, состоит в том, что вы знаете, что вы измеряете. Фильтры, распознающие характеристики, такие как признание SpamAssassin назначают электронным письмам некие спамовые "баллы". Байесовский подход присваивает настоящую вероятность. Проблема с "баллами" состоит в том, что никто не знает, что они означают. Пользователь не знает что они означают, но что еще хуже, этого не знает и сам разработчик фильтра. Сколько баллов должно получить письмо за то, что в нем есть слово "секс"? Вероятность, конечно, может быть ошибочной, но мало двусмысленности в том, что она означает, или в том, как данные (признаки) должны быть скомбинированы для её вычисления. Основываясь на моем корпусе, слово "секс" указывает вероятность 0,97 того, что содержащее его письмо будет спамом, в то время как "сексуальные" ("sexy") выдает вероятность 0,99. И правило Байеса, столь же недвусмысленное, гласит, что письмо, содержащее оба слова имело бы, в (маловероятном) отсутствии каких-либо других доказательств, 99,97% шансов быть спамом.

Потому что это измерение вероятности, и байесовский подход учитывает все улики в электронной почте, и хорошие, и плохие. Непропорционально редко возникающие в спаме слова (такие как "though"("однако") или "сегодня вечером" или "очевидно"), так же способствуют снижению спамовой вероятности, как плохие слова, такие как "отписаться" и "подписаться" способствуют её увеличению. Так что, "невиновное" в других отношениях письмо, которое, как вдруг оказалось, содержит слово «секс», не будет помечено как спам.

В идеале, конечно, вероятности должны рассчитываться индивидуально для каждого пользователя. Я получаю много писем, содержащих слово "Lisp", и (пока) ни одного спамового, у которого оно бы было. Так что, такое слово, это как своего рода настоящий пароль для отправки мне почты. В моём более раннем программе для фильтрации спама пользователь мог настроить список таких слов, и почта, содержащая их, автоматически прошла бы фильтры. В свой список я ставил такие слова, как "Lisp", а также мой почтовый индекс для того, чтобы такие письма, (в другом отношении считаемые за спам) подтверждающие онлайн заказы смогли бы дойти. Я думал, что я очень умён, но я счёл, что байесовский фильтр сделал для меня такую же вещь, но более того, он обнаружил много слов о которых я и не думал.

Когда я сказал в начале, что наши фильтры пропускают менее 5 сообщений спама на 1000, с 0 ложных срабатываний, я говорил о фильтрации мою почты на основе корпуса моей почты. Но эти цифры не вводят в заблуждение, потому что это тот подход который я защищаю: фильтровать письма каждого пользователя на основе спамовых и неспамовых писем, которые он получает. По сути, каждый пользователь должен иметь две кнопки удаления писем: обычное удаление и "удалить как спам". Все удаленное как спам идет в спамовый корпус, а все остальное идет в неспамовый корпус.

Вы можете начать фильтровать для пользователей с начального фильтра, но в конечном счете каждый пользователь должен иметь свои собственные пословные вероятности основанные на той почте что он получает. Это (a) делает фильтры более эффективными, (b) позволяет каждому пользователю задать свое собственное точное определение спама и (c) возможно, самое лучшее, это делает трудным для спамеров настройку писем для обхода через фильтры. Если большинство "мозгов" фильтра будут находиться в индивидуальных базах данных, то тогда простая настройка спамовых писем на пробитие через изначальные настроенные фильтры не будет ничего гарантировать в том, как хороши они будут в прохождении фильтров отдельных пользователей, изменчивых. от пользователя к пользователю, и гораздо более натренированных.

Фильтрация спама на основе содержания часто сочетается с белым списком, т.е. списком отправителей, сообщения от которых могут быть приняты без фильтрации. Простой способ построения такого белого списка это содержать список адресов, которым пользователь когда-либо посылал письмо. Если читалка почты имеет кнопку "удаление как спам", тогда вы можете также добавлять туда (в белый список) адреса отправителей (поле "От:") каждого письма, которое пользователь удалил как обычный мусор (т.е. не спам).

Я сторонник белых списков, но, больше как способ сэкономить вычислений, чем как способ улучшать фильтрацию. Раньше я думал, что белые списки сделали бы фильтрацию проще, потому что вам пришлось бы фильтровать электронную почту только от людей, о которых вы никогда не слышали, и некто отправляющий вам почту в первый раз был бы вынужден придерживаться некоей конвенции в том, что он может написать вам. Кто-то, кого вы уже знаете, мог бы послать вам письмо, с разговорами о сексе, но кто-то отправляющий вам почту в первый раз не будет, скорее всего так делать. Проблема в том, люди могут иметь более одного адреса электронной почты, так что новый адрес отправителя ("От:") не гарантирует, что отправитель пишет вам в первый раз. Это не является необычным для старого друга (особенно, если он хакер) внезапно отправить вам письмо с новым адресом отправителя, так что вы не можете рисковать ложными срабатываниями путем особенно строгой фильтрации почты от неизвестных адресов.

В некотором смысле, однако, мои фильтры сами воплощают что-то вроде белого списка (и чёрного списка), потому что они основаны на целых сообщениях, включая заголовки. Так что в этой мере, они "знают" адреса электронной почты надежных отправителей и даже маршрутов, по которым почта приходит от них ко мне. И они знают столько же о спаме, включая имена серверов, почтовых программ, версий и протоколов.

_ _ _

Если бы я думал, что я могу поддерживать постоянными текущие процентные доли фильтрации спама, я бы считал, что эта проблема решена. Но уметь отфильтровывать большинство современного спама, не очень большое достижение, так как спам эволюционирует. В самом деле, большинство антиспамовых техник до сих пор были как пестициды, которые делают не более того, что создают новую, устойчивую породу жучков.

Но я больше надеюсь на байесовские фильтры, потому что они эволюционируют вместе со спамом. Так что, в то время как спамеры начинают использовать "c0ck" вместо "cock", чтобы уклониться от простодушных спам-фильтров, основанных на отдельных словах, байесовские фильтры обнаружат это автоматически. Даже более того, «c0ck» является гораздо более изобличающим доказательством, чем «cock» и байесовские фильтры точно знают насколько более.

Тем не менее, каждый, кто предлагает план для фильтрации спама, должен уметь ответить на вопрос: если бы спамеры знали что именно вы делаете, насколько успешно они могли бы пройти через ваш фильтр? Например, я думаю, что, если фильтрация спама основанная на контрольной сумме станет серьёзным препятствием, спамеры просто переключатся на техники mad lib* для генерации тела сообщений. (* mad lib -- американская игра в процессе которой игроки заменяют слова в тексте c сохранением части речи или иного контекста.)

Чтобы победить байесовске фильтры, спамерам не было бы достаточно сделать свои письма уникальными или прекратить использование отдельных неприличных слов. Им бы пришлось сделать свои письма неотличимыми от вашего обычного письма. И это, я думаю, будет серьезно их сдерживать. Спам в большинстве своем это торговые презентации (pitches), так что, если ваша обычная почта не вся целиком состоит из торговых презентаций, спам будет неизбежно иметь другой характер. И спамерам также, конечно, пришлось бы изменить (и продолжать изменять) всю свою инфраструктуру, потому что иначе заголовки выглядели бы так же плохо как когда-то байесовские фильтры, независимо от того что они сделали с телом сообщений. Я недостаточно знаю об инфраструктуре, которую спамеры используют, чтобы знать, насколько трудным было бы заставить выглядеть "невиновными" заголовки, но моя догадка состоит в том, что это было бы ещё труднее, чем заставлять выглядеть "невиновным" тело сообщения.

Предполагая, что они могли бы решить проблему заголовков, спам будущего, вероятно, выглядел бы чем-то вроде этого:

1. Привет всем. Думаю, вы должны посмотреть это:

1. http://www.27meg.com/foo

потому, что это примерно столько же торговой презентации сколько пространства оставит спамерам фильтр на основе содержания. (На самом деле, даже этому будет трудно пройти фильтры, потому что, если все остальное в электронной почте является нейтральным, вероятность спамовости будет зависеть от URL, и потребуются некоторые усилия, чтобы сделать его выглядящим нейтрально.)

Диапазон спамеров - от бизнеса работающего c так называемыми списками подписки (opt-in lists), которые даже не пытаются скрыть кем они являются, до ребят, которые угоняют почтовые сервера для отправки спама по продвижению порносайтов. Если мы используем фильтрацию, чтобы сократить его выбор до писем подобных приведенному выше, это должно почти поставить спамеров в "законный" конец спектра, выдавив их за рамки бизнеса; спамеры будут чувствовать себя вынужденными согласно различным государственным законам, включить стандартный текст, про то, почему что их спам не является спамом, и как отменить вашу "подписку", и такого рода текст легко распознавать.

(Раньше я думал, что было бы наивно полагать, что строгие законы будут уменьшать количество спама. Сейчас я думаю, что, в то время как более строгие законы не могут уменьшать количество спама, который спамеры отправляют, они безусловно могут помочь фильтрам уменьшить количество спама, которое получатели действительно увидят.)

Вдоль всего спектра, если ограничить коммерческие презентации, которые могут делать спамеры, вы неизбежно будете стремится вывести их из бизнеса. Слово "бизнес" является важным, чтобы запомнить. Спамеры – бизнесмены. Они шлют спам, потому что это работает. Это работает, потому что, хотя доля откликнувшихся отвратительно низкая (в лучшем 15 на миллион, против 3000 на миллион для рассылки писем по каталогу), стоит это им практически ничего. Стоимость огромна для получателей, около 5 человеко-недель на каждый миллион получателей, которые проводят секунду чтобы удалить спам, но спамеры не будут оплачивать это.

Однако, отправка спама все же чего-то стоит спамеру. [2] Так что, чем меньшей мы сможем сделать долю откликнувшихся, или фильтруя, или используя фильтры вынуждающие спамеров разбавить свои торговые презентации, тем меньше бизнесов сочтёт стоящим своих хлопот посылать спам.

Причина, по которой спамеры используют те виды торговых презентаций которые они используют в том, что они это делают для увеличения доли отклика. Это, возможно, даже более отвратительно, чем проникновение в мозги спамера, но давайте быстро взглянем изнутри в мозги кого-то, кто откликается на спам. Этот человек либо поразительно доверчив либо находится в глубоком отрицании своих сексуальных интересов. В любом случае, спам, отталкивающий либо идиотской, каким он нам кажется, для них он вдохновляющий. Спамеры не писали бы таких вещей, если бы они не звучали волнующе. И тексты вроде таких: "думаю, что вы должны посмотреть это" просто близко не имели бы рычага влияния на получателя спама, так же как и другие вещи того сорта, которые спамеры сейчас говорят. Результат: если он не может содержать продающих коммерческих презентаций, спам становится менее эффективным в качестве маркетингового движка, и меньше фирм хотят его использовать.

Это – крупная победа в конце концов. Я начал писать программное обеспечение для фильтрации спама, потому что я не хочу больше быть вынужденным смотреть на некоторые вещи. Но, если мы станем достаточно хорошими в фильтрации спама, он перестанет работать, и спамеры на самом деле перестанут слать его.

_ _ _

Из всех подходов борьбы со спамом, от программного обеспечения до законов, я считаю, что байесовская фильтрация будет просто наиболее эффективным. Но я также думаю, что чем больше различных видов антиспамовых усилий мы предпринимем, тем лучше, потому что любая мера, которая сдерживает спамеров, будет вести к тому чтобы делать фильтрацию более лёгкой. И даже в мире фильтрации, основанной на содержании, я думаю, что это будет хорошо, если есть много различных видов программного обеспечения, используемого одновременно. Чем больше есть разных фильтров, тем труднее будет для спамеров настроить свой спам, чтобы пройти через них.

Приложение: Примеры фильтрации

Вот пример спама, который пришёл в то время, как я писал эту статью. Пятнадцать самых интересных слов в этом спама являются:

1. qvp0045

1. indira

1. mx-05

1. intimail

1. $7500

1. freeyankeedom

1. cdo

1. bluefoxmedia

1. jpg

1. unsecured

1. platinum

1. 3d0

1. qves

1. 7c5

1. 7c266675

Слова – смесь материала из заголовков и тела сообщений, что типично для спама. Также типично для спама, что каждое из этих слов имеет спамовую вероятность, в моей базе данных, 0,99. На самом деле есть более пятнадцати слов с вероятностями 0,99, а эти - просто первые пятнадцать встреченных.

К сожалению, это делает это письмо скучным примером использования правила Байеса. Чтобы увидеть интересное разнообразие вероятностей мы должны посмотреть на этот на самом деле довольно нетипичный спам.

Пятнадцатью самых интересных слов в этом спаме, с их вероятностями, являются:

1. madam 0.99

1. promotion 0.99

1. republic 0.99

1. shortest 0.047225013

1. mandatory 0.047225013

1. standardization 0.07347802

1. sorry 0.08221981

1. supported 0.09019077

1. people's 0.09019077

1. enter 0.9075001

1. quality 0.8921298

1. organization 0.12454646

1. investment 0.8568143

1. very 0.14758544

1. valuable 0.82347786

На этот раз, улики -- смесь из хорошего и плохого. Слово вроде "shortest" такое же доказательство невиновности, как слово вроде "мадам" или "продвижение" -- доказательство вины. Но всё еще доводы за вину более вески. Если вы скомбинируете эти числа в соответствии с правилом Байеса, в результирующая вероятность будет 0,9027.

"Мадам" явно из спама начинающегося на: "Дорогой Сэр или Мадам". Они не очень распространены, но слово "мадам" никогда не встречается в моих "законных" письмах, и такое соотношение говорит о всем.

"Республика" имеет высокие баллы, потому что это слово часто появляется в спамовых письмах нигерийских мошенническов, а также встречается один или два раза в спаме, ссылающемся на Корею и Южную Африку. Вы могли бы сказать, что это случайность, что это, таким образом, помогает идентифицировать этот спам. Но я обнаружил, при детальном рассмотрении спамовой вероятности, что есть много таких случайностей, и они имеют необъяснимую тенденцию толкать вещи в правильном направлении, а не в неправильном. В таком случае, это не совсем случайно, что слово "Республика" встречается у нигерийском спаме и также в этом спаме. Есть целый класс сомнительных деловых предложений, включающих менее развитые страны, а те, в свою очередь, скорее будут иметь имена, которые явно указывают (потому что они ими не являются), что они - республики.[3]

С другой стороны, "enter" – настоящий промах. Слово встречается обычно в инструкциях по отписке от рассылок, но здесь оно используется полностью невиновным образом. К счастью статистический подход является довольно устойчивым и может терпеть немало промахов, прежде чем результаты начинают становиться совсем негодными.

Для сравнения, вот пример той редкой птицы, спама, который проходит через фильтры. Почему? Потому что по чистой случайности письмо оказалось заполненным словами, которые встерчаются в моей реальной электронной почте:

1. perl 0.01

1. python 0.01

1. tcl 0.01

1. scripting 0.01

1. morris 0.01

1. graham 0.01491078

1. guarantee 0.9762507

1. cgi 0.9734398

1. paul 0.027040077

1. quite 0.030676773

1. pop3 0.042199217

1. various 0.06080265

1. prices 0.9359873

1. managed 0.06451222

1. difficult 0.071706355

Здесь есть пара штук хороших новостей. Во-первых, это письмо, вероятно, не пройдет через фильтры, кого-то, кто не оказался специалистом в языках программирования и у кого нет хорошего друга с именем Моррис. Для среднестатистического пользователя все топ-пять слов здесь были бы нейтральны и не посодействовали бы спамовой вероятности.

Во-вторых, я думаю, фильтрация на основе пар слов (см. ниже) вполне может также поймать это: "cost effective", "setup fee", "money back" -- ("затратоэффекктивный", "плата за настройку", "возврат денег") - довольно уличающий материал. И, конечно, если они по-прежнему спамили меня (или сеть частью которой я был), "Hostex" сама была бы распознана в качестве спамового термина.

Наконец, вот невиновное письмо. Его пятнадцать самых интересных слов следующие:

1. continuation 0.01

1. describe 0.01

1. continuations 0.01

1. example 0.033600237

1. programming 0.05214485

1. i'm 0.055427782

1. examples 0.07972858

1. color 0.9189189

1. localhost 0.09883721

1. hi 0.116539136

1. california 0.84421706

1. same 0.15981844

1. spot 0.1654587

1. us-ascii 0.16804294

1. what 0.19212411

Большинство слов здесь свидетельствует о том, что письмо – невиновное. Тут есть два плохо пахнущих слова, "color" (спамеры любят цветные шрифты) и "California" (которое встречается в "рекомендациях", а также в списках выбора в формах), но их недостаточно, чтобы перевесить очевидно невиновные слова, как "continuation" и "example".

Интересно, что "describe" оценивается как полностью невиновное. Оно не встретилось ни в одном из моих 4000 спамовых писем. Данные, оказывается, полны таких сюрпризов. Одна из вещей, вы узнаете, когда вы анализируете спамовые тексты, это как сузить подмножество языка в котором спамеры работают. Этот факт, взятый вместе с не менее характерным "словарем" почты каждого отдельного пользователя, и делает байесовую фильтрацию хорошим выбором.

Приложение: Больше идей

Одна идея, которую я ещё не пробовал, состоит в том, чтобы профильтроваться по парам слов или даже по тройкам, а не по отдельным словам. Это должно дать гораздо более точную оценку вероятности. Например, в моей текущей базе данных, слово "предложения" имеет вероятность 0,96. Если бы вы основывали вероятности на парах слов, в конечном счете получились бы "специальные предложения" и "ценные предложения" с вероятностями 0.99 и предположим "подход предлагает" (как часть "этот подход предлагает"), имеющими вероятность 0.1 или меньше.

Причина, по которой я не сделал это, состоит в том, что фильтрация по отдельным словам уже работает и так хорошо. Но это означает, что есть место, чтобы усилить фильтры, если спам станет обнаруживать все труднее. (Любопытно, что фильтр на основе пар слов будет в на самом деле текстовым генератором как цепью Маркова, работающей в обратном направлении.)

Специфические характеристики спама (например, скрытый адрес получателя в поле письма "Кому:") имеет, конечно, ценность в распознавании спама. Их можно рассматривать в этом алгоритме, рассматривая их в качестве виртуальных слов. Я, наверное, сделаю это в будущих версиях, по крайней мере, для нескольких из самых вопиющих показателей спама. Фильтры. распознающие характеристики спама правы во многих деталях; чего им недостаёт – общей дисциплины для комбинирования доказательств.

Распознавание характеристик не-спама может быть важнее, чем распознавание характеристик спама. Ложные срабатывания - это такое беспокойство что они требуют чрезвычайных мер. Я, вероятно, в будущих версиях добавлю второй уровень тестирования, сконструированный специально, чтобы избежать ложноположительных результатов. Если письмо инициирует этот второй уровень фильтров, то оно будет принято, даже если его спамовая вероятность будет выше порога.

Я не ожидаю, что этот второй уровень фильтрации будет байесовским. Это неизбежно будет не только созданным специально для этой цели, этого уровня, но также основанным на предположениях, потому что число ложных срабатываний не будет стремиться быть достаточно большим, чтобы обнаружить закономерности. (Во всяком случае, хорошо, чтобы резервная система не полагалась на те же технологии, что и основная система).

Другая вещь, которую я могу попробовать в будущем, состоит в том, чтобы сосредоточить дополнительное внимание на конкретных частях письма. Например, около 95% от текущего спама включает в себя URL сайта, который они хотят чтобы вы посетили. (Остальные 5% хотят, чтобы вы назвали номер телефона, ответили по емейлу или на почтовый адрес США, или в некоторых случаях, чтобы купить определенные акции.) Гиперссылки в таких случаях практически достаточно самой по себе, чтобы определить, является ли адрес электронной почты спамом.

Доменные имена отличаются от остального текста в электронной почте (если она не на немецком), в том, что они часто состоят из нескольких слов склеенных вместе. Хотя это в общем случае вычислительно дорого, но может стоит попытаться разделить их. Если фильтр никогда не видел раньше лексему "xxxporn", он будет иметь отдельную спамовую вероятность 0,4, в то время как "xxx" и "porn" по отдельности имеют вероятности (в моём корпусе) 0,9889 и 0,99 соответственно и совместную вероятность 0,9998.

Я ожидаю, что разложение доменных имен станет более важным, как спамеры постепенно будут вынуждены прекратить использование компрометирующих слов в тексте своих сообщений. (Гиперссылка с IP-адресом, конечно, крайне уличающий знак, за исключением почты небольшого количества системных администраторов.)

Может быть хорошей идеей, иметь совместно поддерживаемый список URL-адресов, которые продвигают спамеры. Мы тогда нуждылись бы в метрике доверия типа той, что исследовались Рэф-Левиеном, чтобы предотвратить злонамеренные или некомпетентные заявки в такой список, но, если бы у нас была такая вещь, она бы предоставила поддержку любой программе фильтрации. Она также являлась бы удобной основой для бойкотов.

Другой способ проверить сомнительные URL состоял бы в том, чтобы послать паука веб-робота посетить сайт до того, как пользователь заглянул в письмо, упоминающее его. Вы могли бы так же использовать байесовский фильтр, чтобы оценить сайт так, как вы использовали бы для письма, и всё, что находилось на сайте, могло бы быть включено в вычисление вероятности письма быть спамом. Гиперссылка, которая ведет к редиректу, конечно, была бы особенно подозрительной.

Совместный проект, который я думаю, действительно был бы хорошей идеей - это был бы сбор гигантский корпуса спама. Большой, чистый корпус является ключом к тому, чтобы сделать байесовскую фильтрацию хорошо работающей. Байесовские фильтры на самом деле могли бы использовать корпус, как входные данные. Но такой корпус был бы так же полезным для других типов фильтров, потому что он мог бы использоваться, чтобы протестировать их.

Создание такого корпуса представляет некоторые технические проблемы. Конечно, нам были бы нужны метрики доверия, чтобы предотвратить злонамеренные или некомпетентные вписывания. Нам также нужны были бы способы стирания личной информации (не только лишь адреса-кому и в полях CC (копия-кому), но также, например, в параметрах URL для отписки, которые часто содержат "адреса-Кому" в закодированной форме) из писем в корпусе. Если кто-то захочет взяться за этот проект, это будет хорошо для мира.

Приложение: Определение спама

Я думаю, есть примерный консенсус по поводу того, что есть спам, но было бы полезно иметь явное определение. Нам нужно будет сделать это, если мы захотим создать центральный корпус спама или даже содержательно сравнить показатели фильтрации спама.

Во-первых, спам не коммерческая нежелательная почта. Если кто-то в моем районе слышал, что я искал старый 3-скоростной Raleigh в хорошем состоянии и прислал мне по электронной почте письмо с предложением продать мне такую штуку, я был бы в восторге, и все же это письмо, как коммерческое, так и непрошеное. Определяющая особенность спама (фактически, её смысл существования) не состоит в том, что он непрошен, но в том что он создан автоматически.

Кроме того, это просто случайность, что спам, обычно, коммерческой. Если бы кто-нибудь начал массовой рассылку электронной почты, чтобы поддержать какое-нибудь политическое движение, например, она бы являлась настолько же спамом как и электронная почта, продвигающая порносайт.

Я предлагаю определить спам как нежелательную автоматизированную электронную почту. Таким образом, это определение включает в себя некоторые письма, которые многие юридические определения спама не содержат. Юридические определения спама, на которые повлияли, возможно, лоббисты, предрасположены исключать письмо, отправленное компаниями, которые имеют "существующее отношение" к получателю. Но покупка чего-то у компании, например, не подразумевает, что вы просили у них постоянного прихода электронной писем. Если я заказываю что-нибудь из веб-магазина и они затем шлют мне поток спама, это всё еще спам.

Компании рассылающие спам часто дают вам возможность "отписаться", или просят вас пойти на их сайт и изменить ваши "настройки учетной записи", если вы хотите перестать получать спам. Но этого недостаточно, чтобы перестать считать письмо спамом. Не отписываться не то же самое, что подписаться. Если получатель явно не отмечал галочкой в четко описанном поле формы (умолчанием которого было "нет") с просьбой получить письмо, то тогда это спам.

Есть случаи деловых отношений, когда вы неявно запрашиваете некоторые виды писем. Когда вы заказываете что-то онлайн, я думаю, что вы неявно просите получить квитанцию заказа, а также уведомление об отгрузке товара. Я не возражаю, когда Verisign посылает мне письмо с предупреждением, что срок доменного имени истекает (по крайней мере, если они действительно его регистратор). Но когда VeriSign отправляет мне письмо с предложением "БЕСПЛАТНОГО Руководства по Созданию Моего Веб-Сайта с Электронной Коммерцией", то это спам.

Примечания:

[1] Примеры этой статьи переведены на Common Lisp для (верите или нет) большей доступности. Приложение, описанное здесь, мы написали, чтобы протестировать новый диалект Lisp, под названием Arc, который ещё не выпущен.

[2] Сейчас самая низкая ставка, кажется, почти $200 для отправки миллиона спамовых писем. Это очень дешево, 1/50 цента за спамовое письмо. Но фильтрация 95% спама, например, увеличила бы затраты спамеров на достижение заданной аудитории в 20 раз. Немногие могут иметь достаточно большую маржу, чтобы вынести это.

[3] Как эмпирическое правило, чем больше эпитетов перед названием страны, тем более коррумпированны ее правители. Страна, называемая Социалистическая Народная Демократическая Республика X, является, вероятно, последним местом в мире, в котором вы хотели бы жить.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Writing and Speaking

Оригинал Перевод

Март 2012

Я не очень хороший оратор. Я часто говорю «э-э». Иногда мне приходится делать паузу, когда я теряю мысль. Хотелось бы мне уметь лучше выступать. Но не настолько, насколько мне хочется научиться лучше писать. Чего мне на самом деле хочется — это побольше хороших идей. А это гораздо больше помогает хорошо писать, чем хорошо говорить.

Хорошие идеи — главная составляющая хорошего текста. Если вы знаете, о чем говорите, то вы можете выразить это в самых простых словах, и читатели воспримут это как хороший стиль. С разговорным жанром все наоборот: хорошие идеи — тревожно малая составляющая успешных выступлений.

Впервые я это заметил на одной конференции несколько лет назад. На ней выступал еще один человек — выступал гораздо лучше меня. На его выступлении мы все катались от смеха. По сравнению с ним я казался неловким, запинающимся. После этого я, как обычно, вывесил свою речь в интернет. По ходу дела я попытался представить себе, как выглядела бы расшифровка выступления того другого человека. И только тогда я понял, что сказал он не так уж много.

Может быть, это стало бы очевидно для того, кто знает больше об ораторстве. Но для меня то, насколько мало идеи значат в искусстве выступления, стало откровением. [1]

Несколько лет спустя я услышал выступление человека, не просто говорящего лучше меня — он был знаменитым оратором. О, как он был хорош. И я решил внимательно прислушаться к тому, что именно он говорит, чтобы понять, как он это делает. Примерно десять предложений спустя мне в голову пришла мысль: «Я не хочу быть хорошим оратором».

Умелое ораторство не просто никак не пересекается с наличием хороших идей, но во многих отношениях толкает вас в противоположном направлении. К примеру, когда я собираюсь выступать, я обычно пишу текст заранее. Я знаю, что это ошибка. Я знаю, что рассказывать заранее написанный текст — это усложняет работу с аудиторией. Привлечь внимание аудитории можно, если отдать ей все свое внимание. А когда вы выступаете с заранее написанным текстом, ваше внимание неизбежно делится между аудиторией и речью — даже если вы заучили ее наизусть. Если вы хотите общаться с аудиторией, лучше начать лишь с наброска того, что вы хотите сказать, и сочинять конкретные предложения на ходу, импровизировать. Но если вы поступаете так, вы не можете тратить на обдумывание каждой фразы больше времени, чем занимает ее произнесение. [2] Иногда сам факт разговора с новой аудиторией побуждает вас придумать нечто новое. Но в целом этот процесс не настолько стимулирует к выдвижению новых идей, как письмо, когда вы можете потратить на каждое предложение столько, сколько хочется.

Если вы достаточно прорепетируете записанный заранее текст, вы можете приблизиться к тому взаимодействию с аудиторией, какого вы добиваетесь при импровизации. Актеры так и делают. Но здесь все равно придется идти на компромисс между гладкостью речи и наличием идей. Все то время, что вы репетируете речь, вы могли бы потратить на то, чтобы улучшить ее. Актеры не сталкиваются с таким искушением, за теми редкими исключениями, когда они сами пишут сценарий. Но любой оратор сталкивается. Прежде чем я выхожу на сцену, я обычно сижу где-то в углу с распечатанным текстом, пытаясь мысленно его отрепетировать. Но я всегда в итоге трачу большую часть времени на переписывание текста. Всякий раз я выступаю по тексту, в котором много всего вычеркнуто или переписано. В силу этого, конечно, я еще чаще говорю «э-э», потому что у меня просто нет времени, чтобы отрепетировать новые фрагменты текста. [3]

Все зависит от аудитории: вы можете столкнуться с еще более неприятным компромиссом. Аудитории нравится, когда ей льстят. Ей нравятся шутки. Ей нравится, когда ее сбивает с ног стремительный поток слов. По мере снижения интеллекта аудитории хороший оратор все больше должен уметь вешать лапшу на уши. Это касается и написания текстов, конечно, но с выступлениями кривая идет вниз более круто. Любой отдельно взятый человек будет глупее в роли слушателя, чем в роли читателя. Подобно импровизирующему оратору, который может тратить на обдумывание предложения не больше, чем понадобится на его произнесение, слушатель может потратить на обдумывание предложения не дольше, чем слышит его. К тому же люди в аудитории всегда обращают внимание на реакции окружающих, и реакции, которые распространяются от одного слушателя к другому, заметно более грубого свойства. Подобно тому, как низкие ноты лучше проходят через стены, чем высокие. Любая аудитория — это потенциально неистовствующая толпа, и хороший оратор пользуется этим. Я так много смеялся на выступлении хорошего оратора на той самой конференции отчасти потому, что смеялись все остальные. [4]

Так что, выступления бесполезны? В качестве источника идей они определенно хуже, чем письменное слово. Но выступления нужны не только для этого. Когда я иду на выступление, обычно меня интересует оратор. Большинство из нас не могут вступить в настоящую беседу с кем-нибудь вроде президента страны, и выслушать выступление — самое близкое к такому разговору, что нам достается.

Выступления также успешно мотивируют меня что-то сделать. Наверное, это не совпадение, что многие известные ораторы удачно выступают с мотивирующими речами. Может быть, в этом и есть смысл публичных выступлений. Возможно, для этого они и были придуманы. Эмоциональные реакции, которые вы можете вызвать своей речью — мощная сила. Хотелось бы сказать, что эта сила чаще используется в благих целях, но в этом я не уверен.

Примечания

[1] Я не говорю здесь об академических докладах, которые представляют собой нечто иное. Хотя аудитория на академическом выступлении может оценить шутку, она будет (или, по крайней мере, должна) прилагать сознательные усилия, чтобы увидеть, какие новые идеи вы представляете.

[2] Это нижняя граница. На практике вы часто можете добиться большего, потому что речь обычно идет о вещах, о которых вы уже писали или говорили, и когда вы говорите экспромтом, вы в конечном итоге воспроизводите некоторые из этих предложений. Как и раннесредневековая архитектура, импровизированные беседы сделаны из сполохов. Что, кстати, кажется немного нечестным, потому что вам приходится произносить эти фразы так, как будто вы только что их придумали".

[3] Роберт Моррис отмечает, что есть способ, с помощью которого практика выступлений делает их лучше: чтение речи вслух может выявить неловкие места. Я согласен с этим, и на самом деле я читаю вслух большую часть того, что пишу, хотя бы один раз по этой причине.

[4] Для достаточно маленьких аудиторий может быть неправда, что присутствие в аудитории делает людей глупее. Настоящий спад, похоже, наступает, когда аудитория становится слишком большой, чтобы разговор был похож на беседу - может быть, около 10 человек.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

How to Start a Startup

Оригинал Перевод

Март 2005

(Это эссе написано по материалам лекции для Гарвардского Компьютерного Общества (Harvard Computer Society)).

Чтобы начать свое дело вам нужно залучить к себе на работу правильных людей, придумать такой программный продукт, который будет действительно нужен вашим клиентам и, наконец, тратить как можно меньше денег. Большинство новых компаний терпит крах именно потому, что упускает из вида какой-то из этих пунктов. Та компания, которая соблюдает эти правила, имеет все шансы на успех.

Заманчиво звучит, не так ли? Тем более, что все это вполне достижимо, хотя и непросто. А раз успех новой компании приносит ее основателям много денег, то получается, богатство – тоже вполне достижимая цель. Непростая, но достижимая.

И если бы я хотел предельно кратко рассказать вам, что важнее всего при создании собственной компании, мой рассказ бы уже подошел к концу: для того, чтобы начать свое дело и успешно решать возникающие при этом проблемы, не нужно никаких экстраординарных способностей.

Идея

Вообще-то для того, чтобы начать свое дело, можно обойтись без «супер идей». Достаточно того, чтобы предлагаемые вами технологические решения были лучше существующих. Тогда ваша компания будет прибыльной. А учитывая отвратительное качество программ, которыми мы вынуждены пользоваться, улучшить их не составит большого труда.

К примеру, в начальные планы Google входило создать поисковый сайт, который не был бы столь отвратителен, как остальные. Успех Google принесли всего три базовые идеи: индексировать больше ресурсов; использовать ссылки для оценки результатов поиска; показывать результаты на простых веб-страницах с ненавязчивой рекламой, включающей ключевые слова поискового запроса. Кроме того, они были полны решимости сделать свой сайт удобным в использовании. Разумеется, внутри у Google есть немало технологических хитростей, однако изначальный план был совершенно незамысловатым. Теперь амбиций у них, конечно, прибавилось, но даже эти три базовых принципа по сей день приносят им около миллиарда долларов в год[1].

Есть и другие сферы деятельности, которые прозябают сейчас в том же состоянии, каким был поиск до Google. Я мог бы перечислить несколько правил изобретения новых идей, но практически все они сводятся к одному: смотрите, как люди пытаются что-то сделать и старайтесь предложить им более удобное решение.

Возьмем, к примеру, сайты знакомств. Положение тут куда хуже, чем с поиском до появления Google. Все они сделаны по одному и тому же примитивному шаблону. Похоже, разработчики подошли к своей задаче, как к созданию обычной базы данных, даже не задумываясь о том, как люди знакомятся в реальном мире. А ведь в этой области крутятся большие деньги. Знакомства через интернет сейчас – весьма доходный бизнес, и может быть, он стал бы в сто раз доходнее, если бы разработчики предложили пользователям хоть мало-мальски хорошее решение.

И все же, идея – это только первый шаг к созданию новой компании. Многие из тех, кто мечтает создать свою собственную компанию, полагают, что главное – придумать изначальную идею, и тогда останется только правильно ее реализовать. А вот опытные предприниматели ведут себя по-другому. Попробуйте прийти к ним и предложить замечательную идею, только сначала пусть они подпишут соглашение о неразглашении. Большинство пошлет вас куда подальше. И это хорошо показывает, много ли в наши дни стоят идеи. На деле получается, что они даже не стоят времени, необходимого на подписывание бумажки о неразглашении информации.

Еще одно доказательство – количество новых компаний, которые меняют первоначальные планы буквально на ходу. Возьмем Microsoft. Сначала они собирались жить продажей языков программирования. Существующая сегодня бизнес модель появилась у них пятью годами позже, когда IBM фактически преподнес ее на блюдечке.

Разумеется, хорошие идеи играют большую роль в создании новой компании. Однако беда в том, что они нетранспортабельны. Невозможно придумать идею и передать ее кому-нибудь, кто воплотит в жизнь. Основная ценность новых идей состоит как раз в том, что они являются своеобразными точками отсчета: это вопросы, которые должны додумывать и решать их авторы.

Так что главное – не идеи, а люди, которые их придумывают. Правильные люди догадаются, как исправить плохую идею, но если люди неправильные, то никакие хорошие идеи им не помогут.

Люди

Кого я имею в виду, когда говорю о «правильных» людях? Один из самых полезных уроков, который я вынес из своего опыта, это умение решать, кого принимать на работу. Можете ли вы сравнить человека со зверем? Может быть, это трудно понять представителям других культур, но любой житель Соединенных Штатов сразу поймет, о чем я говорю. Это такие люди, которые относятся к своей работе слишком серьезно. При этом они делают ее настолько хорошо, что минуют стадию профессионализма и сразу переходят в группу «одержимых».

Специфика зависит от работы: это может быть продавец, который просто не понимает, когда ему говорят «нет»; хакер-программист, который будет сидеть до четырех утра, но не уйдет домой, зная, что в его коде ошибка; это пиарщик, который будет хладнокровно названивать репортерам «Нью-Йорк Таймс» на мобильные телефоны; художник, который чувствует физическую боль, если в его рисунке что-то сместили на пару пикселов.

Практически все, кому пришлось поработать в нашей компании, были лютыми «зверями» в своей области. Руководитель отдела продаж обладала настолько хватким и цепким характером, что я буквально жалел потенциальных клиентов, когда они беседовали с ней по телефону. Можно было легко представить, как они извиваются на крючке, пытаясь освободиться, но сделать это можно было только одним способом – подписать контракт.

Провести «зверский тест» легче всего, если вы уже знакомы с человеком. Просто вспомните его лицо и скажите себе «такой-то и такой-то – настоящий зверь». И если вам станет смешно, он не подходит. Конечно, в больших корпорациях одержимость не только не востребована, но даже порицается, а вот при создании новой маленькой компании без нее не обойтись.

Выбирая программистов мы руководствовались еще тремя тестами. Действительно ли человек по-настоящему талантлив? Если да, то способен ли он доводить дело до конца? И наконец, поскольку много талантливых программистов обладают совершенно непереносимым характером, можем ли мы стерпеть его присутствие в своей команде?

Надо сказать, что последний фактор меньше всего влияет на конечное решение. Оказывается, мы можем стерпеть какие угодно чудачества, если человек действительно талантлив. Вот чего мы не переносили, так это завышенного мнения о своей персоне. Но как правило, такие люди не очень-то талантливы, поэтому третий тест служил, как правило, повторной проверкой первого.

Хуже всего, когда кандидат изо всех сил старается казаться крутым и талантливым. Ведь чем круче программист, тем меньше он беспокоится о том, что о нем подумают окружающие. Поэтому в разговоре обратите внимание на такую особенность: талантливые люди и настоящие специалисты не смущаясь говорят «Я не знаю», «Возможно, вы правы», «А вот это и это я еще не совсем усвоил».

Впрочем, это не всегда срабатывает, потому что со временем люди начинают вести себя так, как принято в их окружении. Например, на отделении Computer Science Массачуссетского технологического института принято вести себя как бесцеремонный всезнайка. Мне говорили, что эта традиция берет начало от Марвина Мински (Marvin Minsky), точно так же, как классическая манера общения пилотов берет начало у Чака Игера (Chuck Yeager). Даже талантливые люди, попадая в MIT, начинают вести себя подобным образом, так что во время теста вы должны учитывать подобные обстоятельства.

Благодаря этому тесту мы заполучили Роберта Морриса (Robert Morris), человека, который был готов сказать «Я не знаю» чаще, чем любой другой из моих знакомых. (Впрочем, это было еще до того, как он стал профессором в Массачуссетском технологическом институте). Никто не смел перед ним бахвалиться, потому что Роберт был намного талантливее всех, кто с ним работал, но при этом самомнение у него вообще отсутствовало.

Как и большинство маленьких компаний, наша сложилась в узком кругу друзей, а новых людей мы набирали в основном по знакомым. В этом главное отличие маленьких компаний от больших – если вы были дружны с человеком хотя бы пару дней, то наверняка узнали его гораздо лучше, чем большие компании после нескольких часов интервью. [2]

Неслучайно большая часть новых компаний возникает вокруг университетов. Университеты – это место встречи для одаренной молодежи. И вовсе не содержание научных курсов MIT или Стэнфорда способствуют тому, что вчерашние студенты открывают новые компании. Вместо поглощения высоконаучных знаний те могли бы распевать песни вокруг костра, и ничего бы не изменилось.

Если вы начинаете свое дело, то скорее всего, в напарниках у вас окажутся те, с кем вы учились. Получается, что во время учебы выгодно дружить со всеми талантливыми студентами, не так ли? А вот и нет. Никогда не пытайтесь втереться в доверие. С хакерами это не пройдет.

Во время учебы лучше всего заниматься собственными проектами. Программистам это и вовсе необходимо, даже если не собираются открывать свою компанию, просто потому что это лучший способ научиться программировать. Иногда вам придется работать с другими студентами, а вот это уже лучший способ познакомиться с хорошими программистами. Может быть, ваш проект со временем перерастет в собственный бизнес. Однако, повторюсь, не стоит добиваться этого преднамеренно. Не форсируйте события, просто работайте над тем, что вам интересно, с теми, кто вам нравится.

Лучше всего, чтобы основателей компании был не меньше двух и не больше четырех. Одному будет слишком тяжело нести моральное бремя основателя компании. Даже Билл Гейтс, который явно способен нести изрядное количество морального бремени, и тот создавал свою компанию пополам с напарником. Плохо, когда компания имеет столько основателей, что начинает напоминать групповое фото. Во-первых, поначалу вам не нужно столько людей, а во-вторых, чем больше народу, тем сложнее решать конфликты. Когда в компании два или три основателя, вы знаете, что споры нужно решать немедленно, иначе у вашей компании нет будущего. Если в компании семь или восемь основателей, то споры могут продолжаться довольно долго, причем среди вас могут сложиться группировки, поддерживающие то или иное решение проблемы. Но вашей компании не нужен парламент и голосование. Вам нужно единодушие.

Среди основателей компании, которая занимается информационными технологиями, должны быть программисты. Во время бума доткомов такие компании нередко открывали бизнесмены. Они придумывали идею, а потом старались нанять хороших программистов, которые бы ее осуществили. Этот прием не срабатывает. Бизнесмены очень смутно представляют себе вопросы, связанные с технологиями. Во-первых, они не знают возможных вариантов реализации идеи, не знают, какие проблемы окажутся сложными, а какие – легкими. Когда бизнесмены нанимают на работу программистов, они не могут отобрать из них лучших. Такой выбор нелегко сделать даже программистам, которые нанимают на работу других программистов. Для бизнесменов это рулетка, да и только.

Нужны ли среди основателей еще и бизнесмены? Это зависит от обстоятельств. Когда мы создавали свою компанию, то искали человека на должность президента среди людей, которые по слухам, неплохо ориентировались в мистической штуке под названием «бизнес». Однако все они отказались, и мне пришлось выполнять эту работу самому. И, представьте, через некоторое время я обнаружил, что ничего мистического или сверхсложного в этом нет. Бизнес – это не физика и не медицина, где необходимо сначала долго и кропотливо набираться знаний, а уже потом практиковаться. В нашей индустрии весь «бизнес» сводится к тому, чтобы найти людей, которые будут платить за то, что вы делаете.

Мне кажется, бизнес казался мне чем-то недоступным просто потому, что мне было противно даже думать о нем. Я хотел работать в кристально чистом мире программного кода, а не вникать в какие-то там проблемы пользователей. Вообще, когда человек не хочет заниматься каким-то делом, он начинает демонстрировать «защитную некомпетентность». Полу Эрдосу (Paul Erdos) это удавалось особенно хорошо. Казалось, он неспособен даже разрезать пополам грейпфрут (что уж говорить о том, чтобы сходить за ним в магазин!), поэтому он вынуждал других делать за него все подобные манипуляции, а сам полностью посвятил себя математике. Конечно, Эрдос в некотором роде исключительный случай, но его трюк (в той или иной степени) известен всем мужьям.

Как только я понял, что придется забыть о некомпетентности, и взялся за дело, то быстро обнаружил – бизнес не так уж сложен, и совсем не скучен, как я того боялся. Конечно, здесь есть своя эзотерика – налогообложение, например, или какое-нибудь вторичное ценообразование, но на начальном этапе вам это не понадобится. Чтобы открыть свое дело, вам нужен только здравый смысл и навыки, которые люди приобретают еще до того, как отправятся на курсы бухгалтеров или в университеты.

Возьмите список Forbes 400 и ставьте крестики напротив фамилии людей, у которых есть степень MBA, и вы кое-что поймете о ценности такого рода образования. Первый крестик появится только у номера 22, Фила Найта, главного администратора компании «Nike». В первых 50 фамилиях таких крестиков всего четыре. Зато сразу бросается в глаза, сколько там людей с техническим образованием: Билл Гейтс, Стив Джобс, Ларри Эллисон, Майкл Делл, Джефф Безо, Гордон Мур. Короли информационных технологий приходят из среды программистов, а не бизнесменов. И если вы раздумываете, как потратить два года с пользой для бизнеса, то реальность говорит сама за себя: учитесь программировать и не тратьте время на MBA. [3].

Впрочем, есть одна причина, по которой вам может понадобиться бизнесмен даже на начальном этапе развития компании. У вас должен быть хоть один человек, способный и желающий сосредоточить свое внимание на желаниях пользователей. Некоторым кажется, что на это способны только люди бизнеса. Дескать, программисты способны написать код, но не придумать и спроектировать сам продукт. Это полная чепуха. Умение программировать никак не влияет на способность понять, чего хотят пользователи, точно так же как и незнание программирования не гарантирует желания понимать пользователей.

Если вы сами не знаете, что нужно пользователям, постарайтесь найти себе напарника, который в этом разберется. Это самое важное правило для новых компаний и тот самый айсберг, который топит большинство их них.

Чего хотят пользователи

О желаниях пользователей должны заботиться не только начинающие компании. Мне кажется, в большинстве случаев неудача постигает тех, кто не умеет дать клиентам то, чего они хотят. Возьмите хотя бы рестораны. Четвертая часть всех новых ресторанов закрываются, не проработав и года. А теперь скажите, станет ли закрываться ресторан, где вкусно готовят?

Рестораны, где умеют готовить, процветают, не смотря ни на что. Ресторан, где подают вкусную еду, может быть дорогим, тесным, шумным, грязным, располагаться в неудобном месте, там даже могут плохо обслуживать, но если еда будет вкусной – люди все равно пойдут есть туда. Конечно, рестораны, где готовят средненько, могут привлечь клиентов какими-нибудь хитроумными уловками. Но это куда более рискованный подход. Гораздо проще научиться хорошо готовить и подавать клиентам вкусные блюда.

В нашей области наблюдается та же самая картина. Можно назвать тысячу причин, из-за которых разваливаются новые компании, но разве кто-нибудь слышал, чтобы развалилась компания, выпускающая чрезвычайно популярный продукт?

Практически каждый раз настоящей причиной провала является нежелание клиентов пользоваться программным продуктом. Официальной причиной, правда, предпочитают считать «недостаточное финансирование», но это уже следствие, а не причина. Почему вы не могли получить дополнительное финансирование? Возможно, потому что ваш продукт никуда не годится, или же никто не верит, что вы когда-нибудь его закончите, или и то, и другое вместе.

Поначалу в список того, что необходимо каждой новой компании, я включил четвертый пункт: как можно скорее выпустить первую версию продукта. Потом я от него отказался, потому что это следует из принципа «создавать то, чего хотят клиенты». Дело в том, что единственный способ сделать именно то, что им нужно – это выпустить работающий прототип и сразу же улучшать его, основываясь на реакции пользователей.

Есть и другой подход. Я называю его «Привет, Мэри». Вы тщательно планируете, какой именно продукт будете создавать, затем нанимаете команду инженеров-программистов (люди, которые так поступают, непременно именуют хакеров «инженерами-программистами»), и потом, где-то через годик, обнаруживаете, что потратили два миллиона долларов на то, что никому не надо. Это случалось довольно часто в период Бума, особенно в компаниях, которыми руководили бизнесмены. Бизнесам всегда кажется, будто программирование настолько сложное и страшное, что требует особо тщательного планирования и контроля.

Ничем подобным мы не занимались. Я был хакером, писал на языке Lisp и был приверженцем быстрого прототипирования. Не могу сказать (по крайней мере, здесь), что это единственно правильный способ написания любой программы, но в первом проекте это необходимо. Если вы только начинаете свое дело, можно с уверенностью сказать, что ваши изначальные планы впоследствии окажутся в какой-то степени неверными. Поэтому надо как можно быстрее выяснить, что именно неверно, и как это исправить. Единственный способ сделать это – воплотить планы в жизнь и посмотреть на реакцию пользователей.

Как и большинству новичков, нам приходилось менять планы буквально на лету. Поначалу нам казалось, что нашими клиентами станут веб-консультанты. Однако мы им не очень-то понравились: нашу программу было легко использовать, и размещалась она на нашем сайте. Получалось, что теоретически с помощью нашей программы клиенты веб-консультантов вполне могли обойтись без их услуг. Еще мы надеялись, что наше предложение понравится компаниям, которые занимаются продажей своей продукции по каталогам. Однако на дворе стоял 1996 год, и для многих торговых компаний слово «интернет» означало не столько новые возможности, сколько лишние проблемы.

И все же нам удалось заполучить несколько рисковых торговых компаний. Среди них была и “Frederick’s of Hollywood”, благодаря которой мы на своем опыте узнали, что такое большая нагрузка на сервера. Впрочем, в основном нашими клиентами становились не крупные торговые фирмы, а маленькие компании и даже отдельные люди. Для них веб был чуть ли не единственной возможностью открыть своей дело. Некоторые держали магазины розничной торговли, другие существовали только в Сети. И мы изменили свои планы. Вместо того, чтобы продолжать разрабатывать систему для веб-консультантов и крупных торговых компаний, мы решили сделать наш продукт еще более легким в использовании.

Мы извлекли из этой истории весьма ценный урок: бросьте все силы на то, чтобы сделать программу простой в использовании, это обязательно себя окупит. Мы, хакеры, настолько привыкли к компьютерам, что даже не представляем, какими страшными они могут показаться обычным людям. Редактор Стивена Хокина (Stephen Hawking) как-то сказал ему, что каждое уравнение, которое тот включил в свою книгу, в геометрической прогрессии уменьшает продажи. Когда вы делаете свой продукт простым, кривая изгибается в другую сторону. Если программа становится на 10% легче в использовании, она будет продаваться уже не на 10% лучше, а на все 200%.

Как же узнать, чего хотят пользователи? Просто понаблюдайте за ними. Лучше всего это делать на выставках. Выставки едва ли принесут вам новых клиентов, зато предоставят отличный материал для исследований. На выставках мы не только устраивали презентации. Мы показывали людям, как создавать свои собственные интернет-магазины. Таким образом мы наблюдали, как они работают с нашей программой, и обсуждали с ними ее функциональность.

Неважно, какую именно компанию вы организовали. Если вы выпускаете программное обеспечение, то поначалу вам будет очень сложно понять, что именно нужно пользователям. Есть только одно исключение – вы можете писать программу, для которой типичный пользователь – вы сами. Именно так обычно построены проекты с открытым исходным кодом (Open Source Projects). Это операционные системы, языки программирования, всевозможные редакторы, и т.п. Так что, скорее всего, если вы хотите зарабатывать деньги, то не станете писать программы для хакеров. Более того, это может послужить хорошим упражнением во время мозгового штурма по выбору идеи продукта: что нужно от высоких технологий людям, которые не похожи на нас?

Когда люди говорят о компаниях, самостоятельно начавших свое дело, то имеют в виду Apple или Google. Их знают все, потому что теперь это известнейшие брэнды. Но на каждую такую известную компанию приходится около двадцати, которые существуют в «нишевых рынках». Так что даже если ваше предприятие будет прибыльным и успешным, скорее всего, всемирной славы вам не видать.

Другими словами, у вас мало шансов создать из своей компании известный на потребительском рынке брэнд. Проще завоевать успех на «нишевых рынках». Вновь созданные маленькие компании зарабатывают деньги тем, что предлагают людям программы получше тех, что у них уже есть. А значит, лучше всего предлагать альтернативу чему-то совершенно отвратному. Едва ли найдется нечто более отвратное, дела в любом корпоративном IT отделе. Вы не поверите, какие суммы компании ежегодно выкладывают за программное обеспечение, и какую ерунду им за это подсовывают. Столь очевидный дисбаланс означает для вас возможность успеха.

Хотите идею для нового продукта? Проведите недельки две в компании, которая не занимается высокими технологиями, и посмотрите, как люди работают за компьютерами. Хороший программист и в страшном сне не вообразит себе того, из чего складывается ежедневная рутина в таких компаниях. Так богатый американец никогда не сможет представить себе жизнь бедняков в бразильских трущобах.

Пишите свои программы для маленьких компаний – им легче продать. Чтобы продать свое приложение большой компании, нужно очень здорово вложиться. Приблизительно так же, как те ребята, которые не жалеют времени и денег, продавая большим компаниям дерьмо, за которое те платят кругленькие суммы. Да, у ваших программистов может быть на пару извилин побольше, чем у тех, кто пишет Oracle, но человека, продающего Oracle, вам не переплюнуть никогда. Так что если хотите зарабатывать деньги продажей хороших программ, ориентируйтесь лучше на небольшие компании. [4]

Даже со стратегической точки зрения, это наиболее важная часть рынка. В области высоких технологий тот, кто владеет нижним уровнем рынка, съедает того, кто владеет верхним. Гораздо легче выпустить недорогой продукт и потом сделать его мощным, чем выпустить мощный по функциональности продукт и сделать его дешевле остальных. Поэтому те программы, которые в начале предоставляли несколько простых и удобных опций, постепенно выросли в мощные полноценные продукты. Как вода, постепенно наполняющая комнату, прижимает к потолку плавающие на поверхности предметы, так и программы, популярные «в низах» вытесняют своих конкурентов, «плавающих сверху». Sun сделал это с производителями больших компьютеров, а теперь Intel делает то же самое с Sun. Microsoft Word сделал это с производителями издательских систем, типа Interleaf и Framemaker. Простые цифровые камеры постепенно вытесняют дорогие профессиональные модели. Avid сделал это с производителями специальных систем для редактирования видео изображений, а теперь то же самое делает с Avid другая компания – Apple. Генри Форд вытеснил с рынка других производителей автомобилей. Если вы предложите рынку простое и недорогое решение, то вы не только сразу же начнете зарабатывать на нем деньги, но и окажитесь в выгодной позиции, чтобы впоследствии вытеснить с рынка своих конкурентов.

Очень опасно пускать конкурентов «под себя». Если вы предлагаете самый простой и дешевый продукт, то «нижний уровень» ваш. Если же нет, то вы находитесь в перекрестье мишени того, кто владеет этим уровнем.

Где взять деньги

Чтобы мечты стали реальностью, вам понадобятся деньги. Некоторые финансируют создание новой компании из своего собственного кармана – к примеру, Microsoft. Однако большинство поступает по-другому. Мне кажется, разумнее брать деньги у инвесторов. Чтобы не брать денег ни у кого, надо начинать с работы консультанта, а уже потом переключаться на создание собственных продуктов, а это бывает довольно сложно.

Говоря о финансовой стороне дела, любая новая компания имеет столько же шансов на успех, сколько и на провал. Чтобы разбогатеть, важнее максимально увеличить шансы на успех, а не цепляться за акции своей компании. Если за часть акций вы сможете получить то, что существенно увеличит вероятность успеха, весьма разумно будет именно так и поступить.

Для большинства хакеров само слово «инвестирование» звучит пугающе и загадочно. На самом деле ничего загадочного тут нет. Это просто довольно скучный и утомительный процесс. Сейчас я вкратце опишу, из чего он состоит.

Во-первых, вам понадобится несколько десятков тысяч долларов на то, чтобы разработать первый прототип. Это начальный капитал. Так как речь идет о совсем небольшой сумме, найти его будет несложно. По крайней мере, вы сразу, без лишних проволочек, услышите либо «да», либо «нет».

Обычно начальный капитал можно получить от богатых людей – «ангелов». Как правило, они сами заработали свое состояние в области высоких технологий. В самом начале инвесторы не ждут от вас подробного бизнес-плана. Большинство из них знает, что решение нужно принимать быстро. Нередко вы можете получить чек на требуемую сумму в течение недели, подписав при этом соглашение на полстранички.

Некоторым «ангелам», особенно тем, кто в прошлой жизни был программистом, достаточно небольшой демонстрацией вашей идеи или даже устного описания того, что вы собираетесь разрабатывать. Впрочем, вам могут попросить предоставить бизнес-план – хотя бы для того, чтобы не забыть впоследствии, о чем шла речь.

Наши «ангелы» попросили бизнес-план, и оглядываясь назад, я поражаюсь, скольких мучений мне стоило его написать. Во-первых, там было страшное слово «бизнес», поэтому я решил, что мне нужно прочитать специальную книжку о том, как писать бизнес-планы. На самом деле ничего такого не нужно. На начальной стадии инвесторы хотят знать идею будущего продукта, как вы собираетесь зарабатывать на нем деньги, и какую отдачу могут ожидать основатели компании. Если вы просто возьмете и запишете все то, что уже много раз проговаривали друг с другом, получится как раз то, что нужно. Потратите максимум пару часов, к тому же в это время вам могут прийти в голову новые идеи.

Чтобы «ангел» раскошелился, вы должны официально представлять собой компанию. Регистрация компании – дело несложное. Проблемы могут начаться, когда в процессе регистрации вам понадобится решать, кто входит в число основателей, и какой процент акций ему полагается. Если вас всего двое, и вы участвуете в работе на равных правах, никаких споров не предвидится. Но что если вас больше, причем мера участия в проекте у всех разная? Решить эту проблему бывает довольно сложно. Поэтому как только вы приняли решение, считайте, что оно высечено на камне. Ни при каких обстоятельствах не меняйте его.

Больше я ничего не могу вам посоветовать. Найти правильное решение в подобной ситуации очень и очень сложно. Впрочем, есть одно весьма полезное правило: если все участники сделки чувствуют, что они слегка продешевили, что за свою работу можно было бы получить и побольше, значит, вы поделили акции верно.

Конечно, чтобы открыть компанию понадобится еще куча всего, помимо регистрации: страховка, лицензия на ведение бизнеса, пособие по безработице, всевозможные налоговые штучки. Я до сих пор не знаю полного списка, потому что поначалу мы ничего такого не делали. М-да. А вот когда в 1996 году мы получили существенное финансирование от инвесторов, то сразу наняли превосходного директора по финансам, который быстро со всем этим справился. В конце концов, ведь никто не придет и не арестует вас за то, что вы начали свой бизнес, забыв проделать какие-то необходимые процедуры. И, надо сказать, это замечательно, иначе многих новых компаний вообще не было бы. [5]

Официальную регистрацию компании лучше не откладывать, потому что кто-то из основателей может решить открыть свою собственную компанию и делать точно такой же продукт. Это случается не так уж редко. Поэтому когда вы решаете открыть свое дело и договариваетесь о количестве акций, не забудьте – все должны подписать соглашение о том, что все идеи принадлежат компании, и что работа в этой компании будет единственной для ее основателей.

(Если бы вы смотрели кино, сейчас заиграла бы зловещая музыка.)

Не забудьте также поинтересоваться, какие соглашения они подписывали раньше. Самое ужасное, что может случиться с новой компанией – это проблемы интеллектуальной собственности. Именно это с нами и произошло, и я могу точно сказать, что то была самая реальная угроза нашему бизнесу, куда реальнее, чем конкуренты.

Все случилось как раз тогда, когда на нашу компанию нашелся покупатель. Вдруг обнаружилось, что один из наших учредителей в свое время связал себя соглашением, по которому все его идеи принадлежали одной огромной фирме, оплатившей его высшее образование. Теоретически, это означало, что большая часть нашего бизнеса принадлежит третьим лицам. Сделка, естественно, застопорилась, а мы судорожно пытались найти выход из положения. Ситуация усугублялась еще и тем, что мы, зная о предстоящей покупке, позволили себе не заботиться о запасе денег. Наличности почти не было. Чтобы продолжать работу, нам надо было срочно найти дополнительные средства. А искать деньги у инвесторов, когда над тобой сгущаются тучи, дело совсем нелегкое.

Наши инвесторы, прекрасно понимая бедственное положение, в котором мы оказались, предлагали нам деньги на определенных условиях. Не буду вдаваться в детали, просто скажу, что слово «ангел», которое я употреблял раньше - не более чем метафора. Мы в ответ сказали, что скорее выйдем из предприятия вовсе, предварительно вкратце рассказав инвесторам, как заниматься поддержкой серверов. А пока мы вели эти милые беседы, наш покупатель решил аннулировать договор о покупке.

У этой истории счастливый конец. Инвесторы сдались и дали нам денег, так что мы смогли спокойно продолжать работу. Огромная компания выдала нам бумажку, где говорилось, что они не претендуют на наш программный продукт. А еще полгода спустя нас купил Yahoo, и заплатили они гораздо больше, чем те, которые хотели купить нас до этого. В общем, все кончилось хорошо, но эта история сделала мою жизнь на несколько лет короче.

Не повторяйте наших ошибок. Прежде, чем регистрировать новую компанию, выясните, какие обязательства перед другими организациями брал до этого каждый из вас.

Ну вот, вы и стали настоящей компанией. И как-то неловко ходить и стучать в двери богатеев с просьбой дать несколько десятков тысяч долларов на то, что точнее всего описывается словами «несколько молодых людей с идеями». А теперь посмотрите на это с точки зрения богатеев, и картина будет выглядеть совсем по-другому. Почти все богатые люди стремятся выгодно вкладывать деньги. И если вы уверены, что у вас есть шансы на успех, то вы делаете им одолжение, подсказывая, как получить выгоду из своих сбережений. Так что будьте уверены, глядя на вас инвесторы испытывают двойственное чувство: с одной стороны, им не хочется расставаться с деньгами, а с другой, вдруг эти ребята сделают еще один Google?

С финансовой точки зрения, «ангелы» обычно приравниваются к основателям компании. Иными словами, они владеют определенным количеством акций и в будущем будут получать соответствующую долю прибыли. Сколько же акций можно им отдать? Это зависит от вашей амбициозности. Если вы отдаете Х процентов акций своей компании за Y тысяч долларов, значит, вы представляете себе, сколько стоит ваша компания целиком. Если вы отдаете инвесторам 5% акций в обмен на 100 000 долларов, значит, вы считаете, что ваша компания стоит два миллиона.

Но как понять, сколько стоит компания целиком? Да никак. В самом начале все это лишь догадки. Я вообще ничего этого не понимал, когда занимался поисками начального капитала. Наш юрист, Джулиан, считал, что мы стоим несколько миллионов долларов. Мне же казалось, что оценивать пару тысяч строк программного кода в такую сумму несколько самонадеянно. В конце концов мы сошлись на одном миллионе, потому что Джулиан сказал, что никто не даст деньги под компанию, которая стоит меньше. [6]

Жаль, что в то время я не понимал – эта сумма покрывает не только строки кода, но и все наши идеи, и весь объем работ, который необходим для их реализации. А работать нам понадобилось ох как много.

Следующий круг поиска денег может привести вас к венчурным предприятиям. Не забудьте, что общаться с ними надо начинать прежде, чем вы исчерпаете имеющийся капитал. Венчурные предприятия всегда тяжелы на подъем. Решение о выдаче денег может отложиться на несколько месяцев. Вам же не хочется сидеть на хлебе и воде все время, пока они думают.

Получить деньги от венчурных предприятий сложнее, чем найти начальный капитал. Тут уже счет идет не на десятки тысяч, а на миллионы долларов. Поэтому сделка совершается гораздо медленнее, и вам приходится отдавать большую часть своих акций, причем на более жестких условиях.

Иногда венчурное предприятие требует, чтобы вы поставили административным директором их человека. Как правило, основная причина заключается в том, что по их мнению, в вашей компании должен быть хоть один взрослый человек, имеющий опыт в области бизнеса. Не знаю, может быть иногда это действительно необходимо. Но вот Билл Гейтс не был ни взрослым, ни опытным, ни бизнесменом, и смотрите-ка – неплохо справился. А Стив Джобс вылетел из собственной компании благодаря взрослому и опытному бизнесмену, который вскорости ухитрился все развалить. Вообще, мне кажется, что ценность «взрослых и опытных в области бизнеса» несколько преувеличена. Мы обычно называли таких «телеведущими», во-первых, потому что у них всегда аккуратная прическа и глубокий, уверенный голос, а во-вторых, потому что знали они не больше, чем показывают по телевизору бегущей строкой.

Пообщавшись с несколькими венчурными фирмами, мы решили ограничиться финансовой помощью «ангела». Во-первых, мы боялись связываться с известными брэндами венчурного капитала, потому что те наверняка захотели бы навязать нам своего администратора. Все было бы ничего, если бы «телеведущий» ограничился интервью и обращениями к прессе, но что если он захочет иметь право голоса в управлении компанией? Это кончилось бы полным крахом, потому что наш программный продукт был весьма сложным. Мы собирались делать основной упор на лучшие технологические решения. Практически все стратегические вопросы были тесно связаны с технологией, а в этой области мы могли бы обойтись без посторонней помощи.

Отчасти поэтому мы не стали выходить на биржу. В 1998 году наш финансовый директор пытался уговорить меня, ведь тогда можно было выйти на биржу, даже если ваша компания представляла из себя интернет-портал посвященный собачьим консервам. Мы с нашими клиентами и реальным, работающим программным продуктом, вполне могли бы преуспеть. Но я отказался, потому что не хотел принимать на работу «телеведущего», который умеет говорить на языке Уолл-Стрит.

Я был очень рад, когда Google дал хорошего пинка этой традиции. Когда они вышли на биржу, никто из них не говорил на языке Уолл-Стрит. И что же? Уолл-Стрит не обратил на них внимания, а теперь локти кусает. Ничего, в следующий раз будут внимательнее. Когда речь идет о больших деньгах, Уолл-Стрит очень быстро осваивает новые языки.

У вас куда больше веса в глазах венчурных капиталистов, чем вы предполагаете. Главная причина – существование других венчурных фирм. Теперь я знаю довольно много венчурных предприятий и понимаю, что все дело в конъюнктуре рынка. Даже сейчас денег у них слишком много, а идей, куда бы их можно было вложить – слишком мало.

Венчурные предприятия представляют собой пирамиду. На вершине ее находятся Sequoia и Kleiner Perkins, а ниже – несметное число других, о которых вы в жизни не слыхали. У них есть одна общая черта – доллар, полученный от них стоит ровно доллар. В разговоре с венчурной фирмой вы обязательно услышите слова, что они дают вам не только деньги, но также ценные связи и советы. И если вы слышите это от Винода Хосла (Vinod Khosla), Джона Доэрра (John Doerr) или Майка Морица (Mike Moritz), то так оно и есть. Правда, их связи и советы будут вам весьма дорого стоить. Если спуститься по этой пищевой цепочке, то окажется, что венчурные предприятия стали куда примитивнее. Пара ступенек вниз, и вы уже беседуете с банкиром, который узнал несколько новых слов, пока читал Wired, и теперь обязательно задаст вам умный вопрос, например «А ваш продукт использует XML?». И вот тут я очень советую вам проявить побольше скептицизма по поводу ценности их связей и советов. Впрочем, венчурное предприятие – это источник денег. Я бы советовал выбирать того, кто предложит бОльшую сумму денег в кратчайшие сроки и с наименьшими обязательствами для вашей компании.

Еще один вопрос – что можно рассказывать во время беседы с венчурными капиталистами, а что нет. Это важный вопрос, потому что в один прекрасный день они могут начать финансировать ваших конкурентов. Я думаю, лучше всего не секретничать, но и не рассказывать подробностей. В конце концов, как любят говорить венчурные капиталисты, им важны люди, а не идеи. И главная цель разговора – получше узнать вас, а не технологические новшества, которые вы собираетесь использовать. Таким образом, лучше всего рассказать ровно столько, чтобы они считали вас человеком, который знает, что делает. Но не более. [7]

Старайтесь общаться с венчурными предприятиями как можно чаще, даже если вам не нужны их деньги. На это есть две веские причины: во-первых, они могут порекомендовать вашу компанию возможному покупателю, и во-вторых, если вы представите свою компанию в выгодном свете, им расхочется вкладывать деньги в бизнес ваших конкурентов. Проще всего познакомиться с венчурными фирмами на конференциях, которые они периодически организуют для начинающих предприятий (особенно если вам надо только заявить о себе, а не брать деньги).

Как не потратить деньги слишком быстро

Когда (и если) вы получите деньги от инвесторов, встанет вопрос: а что теперь с ними делать? Экономить, вот что. Новые компании терпят крах по одной и той же причине – не хватило денег. Разумеется, за этим кроются какие-то другие причины, а отсутствие денег – только их следствие, но тем не менее, даже это должно заставить вас сразу же задуматься об экономии.

Во время бума доткомов многие компании, едва появившись на рынке, стремились как можно быстрее стать крупными. В идеале это должно было бы значить «заполучить как можно больше крупных клиентов», но на деле все заканчивалось куда проще: «нанять как можно больше персонала в кратчайшие сроки».

Из этих двух сценариев роста предпочтительнее, естественно, первый. Однако выгода от внезапного появления большого количества клиентов тоже бывает сомнительной. Кто бы отказался выийти на рынок первым и заполучить всех пользователей, не оставив конкурентам ни шанса. Однако в большинстве случаев быть первым на рынке не значит получить огромное преимущество. Вспомните тот же Google. Они появились, когда рынок поисковых серверов уже вполне сформировался. И играли на нем большие дяди, вложившие в свои брэнды не один миллион долларов: Yahoo, Lycos, Excite, Infoseek, Altavista, Inktomi. Выходить на рынок с новым поисковым сервисом в 1998 году было слишком поздно.

Однако основатели Google прекрасно знали, что на рынке поисковых серверов ценность брэнда мало отличается от нуля. Можно создать новую компанию, предложить сервис, который будет лучше, чем у конкурентов, и постепенно их пользователи станут вашими. Как бы в подтверждение этому, Google никогда и нигде себя не рекламировал. В этом они похожи на умелых коммерсантов: свой товар они продают другим, а сами пользуются какими-то другими приемами и секретами.

Смотрите, ведь конкуренты, которых Google уже давно похоронил, могли бы потратить те же самые миллионы долларов на то, чтобы улучшить свой товар – поисковые сервера. Давайте же учиться на чужих ошибках. Тратить большие деньги на рекламу своего брэнда – первый признак надвигающегося краха, если вы, конечно не работаете на рынке, где продукты практически не отличаются друг от друга (например, водка, сигареты, моющие средства). А в области веб-технологий едва ли найдется два одинаковых продукта. Сайты знакомств проводят сейчас большие рекламные кампании, а это значит, что они уже практически созрели. (Фу-фу, чую дух компании, которой управляют маркетологи!).

Обстоятельства складывались таким образом, что росла наша компания медленно. Как оказалось потом, это только сыграло нам на руку. Тем, кто начинает свой бизнес, приходится поначалу взваливать на себя всю работу. Например, в мои обязанности входило не только программирование, но также продажи и техническая поддержка клиентов. С продажами я справлялся не лучшим образом. Я был упорен и настойчив, но мне всегда не хватало гладкости и обтекаемости настоящего продавца. Я пытался донести до потенциальных клиентов две простых мысли: глупо не продавать свои продукты через интернет, а если вы уже это делаете, глупо не использовать наш программный продукт. Оба эти утверждения совершенно справедливы, но все же это не лучший способ убеждать людей.

Техническая поддержка получалась у меня куда лучше. Представьте, как приятно разговаривать с представителем службы поддержки, который не только прекрасно знает свою программу, но и искренне извиняется, если клиент обнаружил какой-то недочет или ошибку. Более того, нередко эта ошибка исправлялась прямо во время разговора по телефону! Клиенты души в нас не чаяли. И мы отвечали им тем же, потому что когда ваш бизнес развивается благодаря тому, что говорят о вас ваши клиенты, самое ценное – это первые пользователи. Подумайте только – им хватило смекалки самостоятельно обнаружить ваш продукт в Интернете и начать им пользоваться! И если вы прислушаетесь к ним, они расскажут вам, как сделать вашу программу еще лучше. Более того, они не возьмут денег за свои советы. Как раз наоборот – они вам еще и заплатят.

Официально наша компания появилась в начале 1996 года. К концу того же года у нас уже было около 70 пользователей. Это были времена, когда все стремились как можно скорее стать крупной компанией, и я немного беспокоился – на общем фоне мы казались такими маленькими и незаметными. Однако на деле оказалось, что все к лучшему. Чем больше компания, тем труднее вносить изменения в продукт. Первый год работы стал для нас настоящей лабораторией – мы экспериментировали и постоянно улучшали работу своей программы. К концу года мы настолько опередили конкурентов, что у них просто не было шансов нас догнать. К тому же все программисты постоянно общались с пользователями, так что вскоре мы стали настоящими экспертами в области электронной коммерции.

Это и есть ключ к успеху любого предприятия. Самое важное – понимать тот вид бизнеса, с которым работаешь. Можно предположить, что кто-то может обладать этим знаниями просто «по должности». Ничего подобного. Секретное оружие Google на самом деле вовсе не секрет: они досконально понимали особенности поиска в интернете. Когда появился Google, я работал в Yahoo, и вот там никто толком не понимал, что такое поиск. Я это точно знаю, потому что когда-то робко попытался убедить Высокое Начальство в том, что надо улучшать службу поиска. На что мне недвусмысленно объяснили «линию партии»: Yahoo – это не «просто поиск в интернете». Поиск составляет лишь небольшой процент от посещаемости сайта, меньше чем прирост посещаемости за месяц, поэтому мы теперь именуем себя «медиа компанией», или же «порталом», или же чем-то еще в том же духе. А поиск может вообще засохнуть и отвалиться, как ненужная пуповина.

И все же несмотря на свои размеры, эта «небольшая часть» оказалась чрезвычайно важной, так как с нее начинается работа пользователя в интернете. Сейчас Yahoo усвоил это очень хорошо.

В отличие от большинства работающих в интернете компаний, Google понимает, что нужно всегда ставить пользователей выше рекламодателей. На бампере одной машины я однажды увидел замечательную фразу: «Если люди сами пойдут вперед, лидерам останется только следовать за ними». С поправкой на нашу сферу деятельности ее можно переиначить так: «Постарайтесь заполучить всех пользователей, тогда рекламодатели просто вынуждены будут размещать рекламу у вас». И вообще, разрабатывая продукт, сначала постарайтесь сделать его нужным и удобным для пользователей, а уж потом думайте, как заработать на нем деньги. В противном случае между вами и пользователями всегда найдется место для конкурентов.

Чтобы программа понравилась пользователям, их надо очень хорошо понимать. А большой компании это сложнее, чем маленькой. Поэтому я говорю вам: «не торопитесь расти». Чем медленнее вы будете прожигать начальные инвестиции, тем больше времени у вас будет для проб и экспериментов.

Экономить хорошо еще и потому, что тем самым вы прививаете компании культуру бережливости. Вот это в Yahoo всегда хорошо понимали. Официальный титул Дэвида Фило (David Filo) – Chief Yahoo – его подчиненные переиграли в Cheap Yahoo, и он чрезвычайно этим гордился. Вскоре после устройства на работу в Yahoo мы получили от Дэвида письмо. Оказалось, он обозрел всю иерархию наших данных, и теперь спрашивал – действительно ли нам необходимо хранить так много информации на дорогих RAID дисках? На меня это письмо произвело сильное впечатление. В то время Yahoo уже числился среди монстров и зарабатывал миллиарды, но продолжал экономить каждый гигабайт дискового пространства.

Получив несколько миллионов долларов от инвесторов, легко почувствовать себя богатым человеком. Это неправильно. Богатой может считать себя компания с большими доходами. А деньги в банке – это еще не доходы. Это просто некая сумма, которую дали вам добрые люди в надежде, что вы заставите их деньги работать и приносить доход. Поэтому даже если у вас в банке несколько миллионов, вы все равно бедняки.

Большинству новых компаний лучше ориентироваться на студенческую обстановку, а не на стиль адвокатских контор. Приятно и дешево, а не дорого и броско. Лучшая проверка – есть ли у новой компании кресла Aeron. Эти кресла появились во время бума доткомов и сразу стали очень популярной мебелью в свежесозданных фирмах. Тогда часто можно было наблюдать, как взрослые люди, словно детишки, «играют в домик» на деньги, которые дали им инвесторы. В нашем же офисе кресла были такие дешевые, что вскоре от них поотваливались все подлокотники. Это нас немного смущало поначалу, но опять-таки, оглядываясь назад я вижу, что тогда мы интуитивно приняли верное решение и начали работать по-студенчески.

Наш офис располагался в трехэтажном деревянном доме на Гарвардской площади. Когда-то, до 70-х годов, здесь была квартира. Видимо, хозяин держал собаку – ванна до сих пор носила следы когтей. Кстати говоря, человек, который там жил, был довольно эксцентричной личностью – трещины в стене были заделаны алюминиевой фольгой, как будто он пытался защититься от космических лучей. Когда нас посещали важные гости, мы чувствовали себя немного неловко за подобный антураж. Но мы предпочитали вести себя как нахальные изгои, а не как корпоративные пиджаки, и я до сих пор считаю, что это самый правильный настрой для только что созданной компании.

Кстати, в квартире куда лучше программируется. Бесконечные корпоративные клетушки-кьюбиклы просто ужасны. Вы сами это знаете, если хоть раз пробовали работать в таких условиях. А вы замечали, как хорошо писать код дома, придя с работы? Да? Так почему бы тогда не сделать офис похожим на дом?

Подыскивая место для нового офиса, не стоит беспокоиться о том, насколько профессионально он выглядит. Слово «профессиональный» должно быть применимо к вашему продукту, а не к бесшумным лифтам и стеклянным стенам. Я бы вообще посоветовал для начала снимать квартиру. Все равно первое время вам придется буквально жить на работе, почему бы не сделать рабочим местом настоящее жилище?

Помимо того, что снимать квартиру дешевле, квартиры еще и располагаются в более удобных местах. Для новой компании это очень важно. Если после ужина программисты вновь возвращаются на работу, это уже залог успеха компании. Нередко самая важная и трудная часть работы делается именно в часы, когда на улице темнеет, и перестает трезвонить телефон. Замечательно пойти всем вместе в ближайший ресторанчик поужинать и обсудить всевозможные идеи, а потом вновь отправиться на работу, чтобы превратить эти идеи в программный код. Получается, вам нужно работать в таком месте, где много ресторанчиков и кафе, а не в каком-нибудь офисном квартале, где все вокруг вымирает уже в 6 вечера. Если в вашей компании программисты будут уезжать ужинать домой (все равно в котором часу), значит, вы потеряете что-то необыкновенно важное. И помоги вам Бог, если это случается еще в самом начале вашей деятельности.

Если бы я собирался создавать свою компанию теперь, то выбрал бы одно из трех самых подходящих мест: Ред Лайн что неподалеку от Central, Гарвард или площадь Дэйвиса (Кендалл – слишком уж стерильное место); либо в Пало Альто на Юниверсити или Калифорниа авеню; или же в Беркли – на север или на юг от кампуса. Из всех мест, что я знаю, только здесь есть нужная атмосфера.

Если хотите сэкономить деньги, постарайтесь не нанимать новых сотрудников. Я могу показаться экстремистом, но в самом начале это худшее, что может сделать молодая компания. Во-первых, новые сотрудники значит ежемесячно повторяющиеся расходы, и это ужасно. Кроме того, рано или поздно, придется подыскивать новое место для работы, потому что новые сотрудники уже не помещаются в старом, таком замечательном офисе. Возможно, вам придется снимать помещение в офисном здании, а значит, ухудшать тем самым качество своей программы. Но и это еще не все! Чем больше народу, тем медленнее все делается – там где один человек с порога спросит своего коллегу, что тот думает по такому-то поводу, восемь человек непременно устроят собрание! Так что поначалу чем меньше народу, тем лучше для дела.

Во время бума доткомов было принято вести себя совсем по-другому. Все хотели нанять сразу как можно больше людей, как будто нельзя выпустить хороший продукт, если в структуре вашей организации отсутствует какой-то титул. Этот способ рассуждений подходит для больших корпораций. Вам же ничуть не надо нанимать людей просто потому, что такие должности существуют в любой компании. Нанимайте только в том случае, если вам совершенно необходимо выполнять какую-то работу, а сами вы с ней не справляетесь.

Но если новые сотрудники дорого стоят и даже замедляют работу, почему большинство компаний постоянно этим занимается? Мне кажется, потому что начальству нравится мысль, что на них работает много людей. Эта слабость свойственна многим, нередко она доходит до уровня директоров компании. Если вам когда-нибудь доведется управлять собственной компанией, то вы быстро обнаружите, что вас постоянно спрашивают о числе сотрудников. Это самый популярный способ оценить ваш бизнес. Такой вопрос задают не только люди несведущие, но даже репортеры и аналитики. И впечатление будет куда сильнее, если вы ответите «тысяча», а не «десять».

Разумеется, это глупо. Если у двух компаний одинаковый доход, то производить впечатление должна та, у которой меньше сотрудников. Когда меня спрашивали, сколько человек работает в моей новой компании, я отвечал – двадцать, и прямо видел, как они думали «хм, ну двадцать – разве же это компания...». А после этого я добавлял: «Зато у нашего конкурента, которому мы регулярно надираем задницу, работает сто сорок человек. И как вы думаете, кто должен гордиться числом сотрудников?»

Как и при выборе помещения для офиса, нужно выбирать, что важнее – казаться крутым или быть крутым. Те из вас, кого в школе и в вузе было не оторвать от занятий, знают о чем я говорю. Продолжайте в том же духе, когда начнете собственное дело.

Оно вам надо?

А нужно ли вам вообще создавать собственную компанию? Получится ли? И если да, то стоит ли тратить на это столько сил и времени?

Справятся с этим очень многие, жаль только, что не все это осознают. Именно поэтому я и пишу эту статью. Сейчас в мире могло бы быть раз в десять больше производителей программного обеспечения, и мне кажется, все бы от этого только выиграли.

Сейчас я понимаю, что отношусь как раз к породе людей, которые могут смело начинать свое собственное дело. Однако вначале я приходил в ужас при одной мысли об этом. Потом, правда, я все равно пришел к идее откыть свое дело, и все потому что я программировал на Lisp. Компания, которой я оказывал консалтинговые услуги, мало помалу приходила в упадок, а других клиентов, работающих с Lisp, было не так уж много. Я не допускал мысли, что начну программировать на другом языке (не забывайте, на дворе стоял 1995-ый год, то есть, «другим» мог быть только С++). Значит, оставалось начинать свой бизнес, и продолжать писать на Lisp.

Должно быть, это звучит немного странно или даже наигранно, но если вы сами программировали на Lisp, то сразу меня поймете. Интересно, если я преодолел страх перед «бизнесом» только потому, что меня вынудили к тому обстоятельства, сколько же на свете людей, которые справились бы ничуть не хуже, но до сих пор боятся попробовать?

Итак, кто же должен начинать собственное дело? Хороший программист, между 23 и 38 годами, который предпочитает решить финансовые проблемы сразу и надолго, а не получать понемножку каждый месяц на протяжении всей трудовой жизни.

Мне довольно сложно сказать, кого можно назвать хорошим программистом. Возможно, в хорошем университете это половина всех тех, кто учится по специальности «вычислительная техника». Впрочем, совершенно необязательно учиться именно на этой специальности. Я вот, к примеру, специализировался на философии.

Трудно определить, хороший ты программист или нет, особенно в молодости. К счастью, в процессе создания своей собственной компании это сделать совсем несложно. Что заставляет человека открывать свою собственную компанию? То, что глядя на существующее программное обеспечение, он постоянно задает себе вопрос: ну неужели эти ребята не понимают, что им нужно было сделать x, y и z? А это, кстати, один из признаков хорошего программиста.

Я упомянул 23 года не потому, что до этого возраста в человеческом мозгу не хватает каких-то извилин, а просто потому, что вам нужно поработать программистом еще до того, как вы создадите свою компанию. При этом совсем необязательно работать в компании, которую только что создал кто-то другой. Я поработал год, чтобы оплатить учебу в вузе, и это был худший год в моей взрослой жизни. Но несмотря на это я многому научился. В то время я не осознавал, что этот опыт помог мне лучше понять бизнес создания и продажи программного обеспечения. Мой опыт был сплошь негативным: нельзя часто созывать собрания; нельзя допускать, чтобы отдельными частями кода владели разные люди; нельзя, чтобы компанией управляли те, кто занимается продажами; нельзя сразу бросаться на написание сложного многофункционального продукта, нельзя, чтобы программный код слишком разрастался; нельзя оставлять поиск ошибок в коде отделу проверки качества; нельзя переезжать из Кэмбриджа на 128-ое шоссе, ну и так далее. [8] Однако отрицательный опыт не менее ценен, чем положительный. Может быть, он даже нужнее. Очень сложно копировать безупречное поведение, куда проще избегать чужих ошибок. [9]

Не стоит начинать свое дело раньше 23, потому что вас попросту не будут воспринимать всерьез. Инвесторы отнесутся к вам с недоверием, клиенты станут опасаться, что в один прекрасный день вы исчезнете и оставите их без всякой поддержки. Даже вы сами (если вы конечно обычный человек) будете в некоторой степени ощущать свой возраст: вам будет неловко становиться начальником для человека гораздо старше вас. А если вам всего 21, то нанимать только тех, кто младше, значит существенно ограничить свой выбор.

Некоторые при большом желании могут начинать свое дело даже в 18. Билл Гейтс в 19 лет создал вместе с Полом Алленом Microsoft. (Впрочем, Аллену тогда было уже 22 года, и возможно, это сыграло свою роль). И если сейчас, читая эти строки вы думаете: «Да какое мне дело до его рассуждений, мне плевать – я открываю свою компанию прямо сейчас!», вы действительно можете справиться и раньше 23 лет.

Второе ограничение – 38 лет – менее жесткое. Главная причина, с моей точки зрения, физические возможности. Немногие обладают достаточной выносливостью, перешагнув за этот возрастной порог. Поначалу мне случалось работать до двух и даже до трех часов ночи. И это каждый день, семь дней в неделю. Не уверен, что сейчас у меня хватило бы на это сил.

К тому же создание новой компании всегда связано с финансовым риском. Допустим, вы попробовали создать свою компанию, но к 26 стали банкротом. Тоже мне невидаль. В 26 лет финансовый крах – это всего лишь начало пути. Другое дело, когда вам 38. В этом возрасте уже нельзя сильно рисковать, особенно если у вас дети.

И наконец, последняя проверка, возможно, самая жесткая. Действительно ли вам хочется начать свое дело? С экономической точки зрения это означает сжать рабочую жизнь в минимальный промежуток времени. Вместо того, чтобы работать по восемь часов в день за зарплату в течение 40 лет, вы работаете всего четыре года – зато как проклятый. Может быть, это не принесет вам ничего – хотя, чтобы понять это, четыре года не потребуется.

У вас едва ли найдется время на что-то кроме работы. То есть, конечно, вы можете отдохнуть и ничего не делать. И тем самым передать инициативу в руки конкурентов. Единственным отдыхом, который я себе позволял, был бег трусцой, да и то, чтобы поддерживать форму и продолжать работать. Ну и читал еще с четверть часа перед сном. За три года я всего два или три месяца встречался с девушкой. Раз в две недели я позволял себе потратить несколько часов, чтобы заглянуть в букинистический магазин или сходить в гости к друзьям. Родителей я навестил всего два раза. Все остальное время я работал.

Мне было интересно и весело, потому что работал я со своими лучшими друзьями. Иногда нам встречались интересные технические проблемы. Однако это составляло не больше 10% общего времени. Об остальных 90% я могу сказать лишь, что куда приятнее вспоминать это время, когда все уже позади. Тогда это не казалось таким забавным. Например, когда в Кэмбридже на шесть часов отключили электроэнергию, мы пытались завести в офисе бензиновый генератор. Больше я никогда в жизни не буду этого делать.

Наверное, общий объем ерунды, с которой приходится столкнуться, начиная свое дело, не превышает тот, с которым вы сталкиваетесь в обычной жизни. Может быть, его даже меньше – просто он втиснут в узкие временные рамки. Как видите, главная проблема – это время. Об этом стоит серьезно задуматься, когда вы решаете стоит или не стоит открывать свою компанию. И если вы хотите решить проблему с деньгами побыстрее, а не работать за зарплату 40 лет, то пожалуй, можно решаться.

Многим довольно сложно выбрать между созданием собственного бизнеса и аспирантурой. Выпускник вуза находится как раз в том возрасте и состоянии, когда лучше всего начинать свое дело. Однако как же академическая карьера? Выход есть – можно сочетать работу в собственной фирме и учебу в аспирантуре – по крайней мере, поначалу. Парочка известных хакеров благополучно отучились в аспирантуре и получили ученые степени.

Даже если вам придется бросить аспирантуру, то ненадолго. Если ваше предприятие потерпит крах, то это случится довольно скоро, и вы сможете спокойно вернуться к академическим занятиям. Если же оно принесет вам успех, то вполне возможно, мечта стать младшим помощником профессора несколько потускнеет.

Итак, если вам хочется начать свой бизнес – начинайте. В этом нет ничего таинственного или сверхсложного, как может показаться со стороны. И не нужно знать ничего о том, «как делается бизнес». Просто напишите программу, которую будут любить пользователи, и постарайтесь тратить меньше, чем зарабатываете. Неужели это так сложно?

Примечания

[1] Доходы Google составляют около двух миллиардов в год, но половина из них поступает от рекламы на других сайтах.

[2] У новой компании есть еще одно преимущество перед солидной состоявшейся фирмой: вы можете не беспокоиться о дискриминационных законах. В новых компаниях они не действуют. Например, я не стал бы начинать свое дело с женщиной, у которой есть маленькие дети, или которая собирается их завести. Однако вы не имеете права спрашивать у потенциальных кандидатов на место, собираются ли они заводить детей. Хотите верьте, хотите – нет, но согласно текущим законам Соединенных Штатов, вы не можете отказать человеку в месте, даже если у вас есть претензии к его интеллектуальному уровню. А когда вы только начинаете свое дело, то можете отказывать кому угодно из каких угодно соображений.

[3] Научиться программированию куда дешевле, чем обучаться ведению бизнеса, потому что по большей части вы можете справиться самостоятельно. Всех расходов – купить себе компьютер, поставить Linux, копию К&R, и залучить на пару часов соседского сына, какого-нибудь пятнадцатилетнего подростка, который объяснит вам с чего начать.

[4] Следствие: не стоит пытаться строить свой бизнес, продавая программы самой большой компании – правительству. Да, в этой области есть масса прекрасных возможностей. Но пусть лучше уж эти возможности достанутся кому-то другому.

[5] Мой знакомый, который открыл свою компанию в Германии, говорил, что у них для этого требуется куда больше бумажной мороки, чем в Штатах. Ну что ж, это объясняет, почему в Германии меньше новых компаний, чем у нас.

[6] Наш изначальный капитал составляли 100000 долларов, которые дал нам Джулиан на создание прототипа. Однако трудно сказать, сколько он вложил в нас на самом деле, потому что помимо денежной ссуды он взял на себя всю юридическую сторону дела, а также давал нам неоценимые советы, и даже сумел заставить нас выглядеть респектабельно. Я думаю, если постараться оценить его реальный вклад в нашу компанию, то он составит никак не меньше двухсот или даже трехсот тысяч долларов.

[7] То же самое можно сказать и о потенциальных покупателях, которые прицениваются к вашей фирме. Некоторые из них наверняка просто притворяются, а на самом деле охотятся за вашими мозгами. Так что лучше всего придерживаться тех же правил: создавать видимость абсолютной открытости и откровенности, но не вдаваться в технологические детали.

[8] Я был настолько же плохим сотрудником, как эта компания – местом работы. Мне хотелось бы попросить прощения у тех, кому пришлось в то время со мной работать.

[9] Наверное, можно было бы написать книгу о том, как добиться успеха в бизнесе, делая все в точности наоборот, чем в DMV.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

How to Fund a Startup

Оригинал

Ноябрь 2005

Венчурное финансирование работает как шестеренки. Типичный стартап проходит через несколько раундов финансирования, и в каждом раунде вы хотите взять ровно столько денег, чтобы достичь скорости, при которой можно переключиться на следующую передачу.

Лишь немногим стартапам удается сделать это правильно. Многие недофинансируются. Некоторые финансируются чрезмерно, что похоже на попытку начать движение на третьей передаче.

Я думаю, что основателям будет полезно лучше понимать финансирование - не только его механику, но и то, о чем думают инвесторы. Недавно я был удивлен, когда понял, что все самые серьезные проблемы, с которыми мы столкнулись в нашем стартапе, были связаны не с конкурентами, а с инвесторами. По сравнению с ними, с конкурентами было легко иметь дело.

Я не хочу сказать, что наши инвесторы только мешали нам. Например, они были полезны в переговорах о сделках. Я хочу сказать, что конфликты с инвесторами особенно неприятны. Конкуренты бьют тебя в челюсть, а инвесторы держат тебя за яйца.

Очевидно, наша ситуация не была необычной. И если проблемы с инвесторами - одна из самых больших угроз для стартапа, то управление ими - один из самых важных навыков, которым должны научиться основатели.

Для начала давайте поговорим о пяти источниках финансирования стартапов. Затем мы проследим жизнь гипотетического (очень удачливого) стартапа по мере того, как он переключает передачи в ходе очередных раундов.

Друзья и семья

Многие стартапы получают свое первое финансирование от друзей и родственников. Например, так поступила компания Excite: после окончания колледжа ее основатели заняли у своих родителей 15 000 долларов, чтобы основать компанию. С помощью нескольких подработок им удалось продержаться 18 месяцев.

Если ваши друзья или родственники богаты, то грань между ними и инвесторами-ангелами стирается. В Viaweb мы получили первые $10 000 стартового капитала от нашего друга Джулиана, но он был настолько богат, что трудно сказать, следует ли его считать другом или ангелом. Он также был юристом, что было здорово, потому что это означало, что нам не пришлось оплачивать юридические счета из этой первоначальной небольшой суммы.

Преимущество привлечения денег от друзей и родственников в том, что их легко найти. Вы их уже знаете. Есть три основных недостатка: вы смешиваете свою деловую и личную жизнь; у них, вероятно, не будет таких хороших связей, как у ангелов или венчурных фирм; и они могут не быть аккредитованными инвесторами, что может осложнить вашу жизнь в дальнейшем.

SEC определяет "аккредитованного инвестора" как человека, имеющего более миллиона долларов в ликвидных активах или доход более 200 000 долларов в год. Регуляторное бремя намного ниже, если все акционеры компании являются аккредитованными инвесторами. Если вы берете деньги у широкой публики, вы более ограничены в своих действиях. [1]

Юридически жизнь стартапа будет более сложной, если кто-то из инвесторов не аккредитован. В случае IPO это может не просто добавить расходов, но и изменить результат. Юрист, которого я спросил об этом, сказал:

1. Когда компания выходит на IPO, SEC тщательно изучит все предыдущие выпуски акций компании и потребует от нее немедленных действий по устранению любых нарушений законов о ценных бумагах. Эти меры по исправлению ситуации могут задержать, затормозить или даже погубить IPO.

Конечно, вероятность того, что любой стартап проведет IPO, невелика. Но не так малы, как может показаться. Многие стартапы, которые в итоге выходят на IPO, поначалу казались маловероятными. (Кто мог предположить, что компания, которую Возняк и Джобс основали в свободное время, продавая планы для микрокомпьютеров, станет одним из крупнейших IPO десятилетия?) Большая часть стоимости стартапа состоит из этой крошечной вероятности, умноженной на огромный результат.

Однако я не просил у родителей стартового капитала не потому, что они не были аккредитованными инвесторами. Когда мы начинали Viaweb, я не знал о концепции аккредитованного инвестора и не задумывался о ценности связей инвесторов. Причина, по которой я не брал деньги у родителей, заключалась в том, что я не хотел, чтобы они их потеряли.

Консалтинг

Еще один способ финансирования стартапа - найти работу. Лучшая работа - это консалтинговый проект, в рамках которого вы можете создавать программное обеспечение, которое вы хотели бы продавать как стартап. Затем вы можете постепенно превратиться из консалтинговой компании в компанию по производству продуктов, и ваши клиенты будут оплачивать ваши расходы на разработку.

Это хороший план для тех, у кого есть дети, потому что он снимает большую часть риска, связанного с созданием стартапа. Никогда не наступит момент, когда у вас не будет доходов. Однако риск и вознаграждение обычно пропорциональны: вы должны ожидать, что план, который снижает риск создания стартапа, также снижает среднюю прибыль. В этом случае вы обмениваете снижение финансового риска на повышение риска того, что ваша компания не преуспеет как стартап.

Но разве сама консалтинговая компания не является стартапом? Нет, как правило, нет. Чтобы стать стартапом, компания должна быть не просто маленькой и недавно основанной. В Америке миллионы малых предприятий, но только несколько тысяч являются стартапами. Чтобы стать стартапом, компания должна быть продуктовой, а не сервисной. Под этим я подразумеваю не то, что она должна производить что-то физическое, а то, что она должна иметь одну вещь, которую она продает многим людям, а не делать индивидуальную работу для отдельных клиентов. Работа на заказ не масштабируется. Чтобы стать стартапом, нужно быть группой, которая продает миллион копий песни, а не группой, которая зарабатывает деньги, играя на отдельных свадьбах и бар-мицвах.

Проблема консалтинга в том, что у клиентов есть неудобная привычка звонить вам по телефону. Большинство стартапов работают на грани провала, и отвлечение внимания от общения с клиентами может стать достаточным основанием для того, чтобы вы переступили черту. Особенно если у вас есть конкуренты, которые работают полный рабочий день только на то, чтобы быть стартапом.

Поэтому вы должны быть очень дисциплинированными, если вы выбираете путь консалтинга. Вы должны активно работать, чтобы ваша компания не превратилась в "сорное дерево", зависящее от этого источника легких, но низкодоходных денег". [2]

Действительно, самая большая опасность консалтинга может заключаться в том, что он дает вам оправдание неудач. В стартапе, как и в аспирантуре, многое из того, что в конечном итоге движет вами, - это ожидания вашей семьи и друзей. Как только вы создаете стартап и говорите всем, что именно этим вы и занимаетесь, вы становитесь на путь "разбогатей или прогоришь". Теперь вы должны разбогатеть, иначе вы потерпели неудачу.

Страх неудачи - чрезвычайно мощная сила. Обычно он мешает людям начинать что-то, но как только вы публикуете какие-то определенные амбиции, он меняет направление и начинает работать в вашу пользу. Я думаю, что это довольно умный прием джиу-джитсу - поставить эту непреодолимую силу против чуть менее непреодолимого предмета - стать богатым. Она не будет двигать вами, если ваши амбиции сводятся к созданию консалтинговой компании, которую вы однажды превратите в стартап.

Преимущество консалтинга как способа разработки продукта заключается в том, что вы знаете, что делаете что-то, что нужно хотя бы одному клиенту. Но если у вас есть все необходимое для создания стартапа, вы должны обладать достаточным видением, чтобы не нуждаться в этом костыле.

Ангельские инвесторы

Ангелы - это отдельные богатые люди. Впервые это слово было использовано в отношении спонсоров бродвейских спектаклей, но теперь оно применяется к индивидуальным инвесторам в целом. Ангелы, сделавшие деньги на технологиях, предпочтительнее по двум причинам: они понимают вашу ситуацию, а также являются источником контактов и советов.

Контакты и советы могут быть важнее денег. Когда del.icio.us брал деньги у инвесторов, они взяли деньги, в частности, у Тима О'Рейли. Сумма, которую он вложил, была небольшой по сравнению с венчурными инвесторами, возглавлявшими раунд, но Тим - умный и влиятельный человек, и хорошо, когда он на вашей стороне.

Вы можете делать все, что хотите, с деньгами от консалтинга или друзей и родственников. После ангелов мы перешли к обсуждению собственно венчурного финансирования, поэтому пришло время ввести понятие стратегии выхода. Молодые потенциальные основатели часто удивляются, что инвесторы ожидают от них либо продажи компании, либо выхода на биржу. Причина в том, что инвесторам необходимо вернуть свой капитал. Они будут рассматривать только те компании, у которых есть стратегия выхода - то есть компании, которые могут быть куплены или выйти на биржу.

Это не так эгоистично, как кажется. Существует мало крупных частных технологических компаний. Те, которые не терпят неудачу, как правило, покупаются или выходят на биржу. Причина в том, что сотрудники тоже являются инвесторами - они тратят свое время - и они хотят иметь возможность обналичить средства. Если ваши конкуренты предлагают сотрудникам опционы на акции, которые могут сделать их богатыми, в то время как вы ясно даете понять, что планируете остаться частной компанией, ваши конкуренты получат лучших сотрудников. Таким образом, принцип "выхода" - это не просто что-то, навязанное стартапам инвесторами, а часть того, что значит быть стартапом.

Еще одно понятие, которое мы должны ввести сейчас, - это оценка стоимости. Когда кто-то покупает акции компании, это неявно устанавливает ее стоимость. Если кто-то платит $20 000 за 10% акций компании, то теоретически компания стоит $200 000. Я говорю "теоретически", потому что на ранних стадиях инвестирования оценка стоимости - это вуду. По мере становления компании ее оценка приближается к реальной рыночной стоимости. Но в только что основанном стартапе цифра оценки - это всего лишь артефакт соответствующего вклада всех участников.

Стартапы часто "платят" инвесторам, которые каким-то образом помогают компании, позволяя им инвестировать при низких оценках. Если бы у меня был стартап и Стив Джобс захотел бы в него инвестировать, я бы дал ему акции по 10 долларов, просто чтобы иметь возможность похвастаться, что он был инвестором. К сожалению, непрактично (если не противозаконно) корректировать оценку компании в большую или меньшую сторону для каждого инвестора. Предполагается, что оценка стартапов будет расти со временем. Поэтому если вы собираетесь продавать дешевые акции именитым ангелам, делайте это на ранних этапах, когда для компании естественно иметь низкую оценку.

Некоторые инвесторы-ангелы объединяются в синдикаты. В любом городе, где люди создают стартапы, есть один или несколько таких синдикатов. В Бостоне крупнейший из них - Common Angels. В районе залива это Band of Angels. Вы можете найти ближайшие к вам группы через Angel Capital Association. [3] Однако большинство инвесторов-ангелов не принадлежат к этим группам. Более того, чем известнее ангел, тем меньше вероятность того, что он состоит в группе.

Некоторые группы ангелов берут с вас деньги за то, что вы представите им свою идею. Само собой разумеется, этого делать не следует.

Одна из опасностей получения инвестиций от индивидуальных ангелов, а не через группу ангелов или инвестиционную компанию, заключается в том, что у них меньше репутации, которую нужно защищать. Известная венчурная компания не будет накручивать вас слишком сильно, потому что другие учредители будут избегать их, если об этом станет известно. С индивидуальными ангелами у вас нет такой защиты, как мы, к своему огорчению, обнаружили на примере собственного стартапа. В жизни многих стартапов наступает момент, когда вы оказываетесь на милости инвесторов - когда у вас закончились деньги, и единственное место, где вы можете получить больше, - это ваши существующие инвесторы. Когда мы попали в такую ситуацию, наши инвесторы воспользовались этим так, как, вероятно, не воспользовался бы фирменный венчурный инвестор.

Однако у ангелов есть соответствующее преимущество: они также не связаны всеми правилами, которые действуют в венчурных компаниях. Поэтому они могут, например, позволить учредителям частично обналичить средства в раунде финансирования, продав часть своих акций непосредственно инвесторам. Я думаю, что это будет становиться все более распространенным; средний учредитель стремится к этому, и продажа акций, скажем, на полмиллиона долларов не приведет, как опасаются венчурные компании, к тому, что большинство учредителей будут менее привержены бизнесу.

Те же ангелы, которые пытались нас кинуть, также позволили нам это сделать, и поэтому в целом я скорее благодарен, чем зол. (Как и в семье, отношения между основателями и инвесторами могут быть сложными).

Лучший способ найти инвесторов-ангелов - это личные знакомства. Вы можете попытаться обзвонить ближайшие к вам группы ангелов, но ангелы, как и венчурные инвесторы, будут уделять больше внимания сделкам, рекомендованным кем-то, кого они уважают.

Условия сделок с ангелами сильно различаются. Общепринятых стандартов не существует. Иногда условия сделок у ангелов такие же страшные, как у венчурных инвесторов. Другие ангелы, особенно на самых ранних стадиях, инвестируют на основе двухстраничного соглашения.

Ангелы, которые инвестируют лишь время от времени, могут сами не знать, какие условия им нужны. Они просто хотят инвестировать в этот стартап. Какая защита от размывания им нужна? Черт его знает. В таких ситуациях условия сделки, как правило, носят случайный характер: ангел просит своего юриста составить "ванильное" соглашение, и в итоге условия оказываются такими, какие юрист считает "ванильными". Что на практике обычно означает, что это может быть любое существующее соглашение, которое он найдет в своей фирме. (Лишь немногие юридические документы создаются с нуля).

Эти кучи шаблонов являются проблемой для небольших стартапов, потому что они имеют тенденцию перерастать в объединение всех предшествующих документов. Я знаю один стартап, который получил от ангела-инвестора то, что было равносильно рукопожатию в пятьсот фунтов: после принятия решения об инвестировании ангел представил им 70-страничное соглашение. У стартапа не было достаточно денег, чтобы заплатить юристу даже за его прочтение, не говоря уже о согласовании условий, поэтому сделка сорвалась.

Одно из решений этой проблемы - поручить составление соглашения юристу стартапа, а не ангелу. Некоторые ангелы могут воспротивиться этому, но другие, скорее всего, будут только рады.

Неопытные ангелы часто не выдерживают, когда приходит время выписывать большой чек. В нашем стартапе один из двух ангелов, участвовавших в начальном раунде, несколько месяцев не мог расплатиться с нами и сделал это только после неоднократных нареканий со стороны нашего юриста, который, к счастью, был и его юристом.

Очевидно, почему инвесторы медлят. Инвестиции в стартапы рискованны! Когда компании всего два месяца, каждый день ожидания дает вам на 1,7% больше данных о ее траектории развития. Но инвестор уже получает компенсацию за этот риск в виде низкой цены акций, поэтому медлить несправедливо.

Справедливо это или нет, но инвесторы делают это, если вы им позволяете. Даже венчурные инвесторы делают это. А задержки с финансированием сильно отвлекают основателей, которые должны работать над своей компанией, а не беспокоиться об инвесторах. Что же делать стартапу? Единственный рычаг воздействия как на инвесторов, так и на приобретателей - это конкуренция. Если инвестор знает, что у вас на очереди другие инвесторы, он будет гораздо больше стремиться к заключению сделки - и не только потому, что будет беспокоиться о потере сделки, но и потому, что если другие инвесторы заинтересованы, значит, в вас стоит инвестировать. То же самое и с приобретениями. Никто не хочет покупать вас, пока кто-то другой не захочет купить вас, и тогда все хотят купить вас.

Ключ к заключению сделок - никогда не прекращать поиск альтернатив. Когда инвестор говорит, что хочет инвестировать в вас, или покупатель говорит, что хочет купить вас, не верьте, пока не получите чек. Когда инвестор скажет "да", вы, естественно, расслабитесь и вернетесь к написанию кода. Увы, вы не можете этого сделать; вам придется продолжать искать новых инвесторов, хотя бы для того, чтобы заставить действовать этого". [4]

Фирмы, финансирующие посевное финансирование

Посевные фирмы похожи на ангелов тем, что инвестируют относительно небольшие суммы на ранних стадиях, но похожи на венчурные компании тем, что это компании, которые занимаются этим как бизнесом, а не частные лица, делающие случайные инвестиции на стороне.

До сих пор почти все посевные фирмы были так называемыми "инкубаторами", поэтому Y Combinator тоже называют таковым, хотя единственное, что нас объединяет, это то, что мы инвестируем на самых ранних стадиях.

По данным Национальной ассоциации бизнес-инкубаторов, в США насчитывается около 800 инкубаторов. Это поразительное число, потому что я знаю основателей множества стартапов и не могу вспомнить ни одного, который начинался бы в инкубаторе.

Что такое инкубатор? Я и сам не уверен. Определяющим качеством, похоже, является то, что вы работаете в их помещении. Отсюда и пошло название "инкубатор". В других отношениях они сильно различаются. Одна крайность - это проект "свиная бочка", когда город получает деньги от правительства штата на реконструкцию пустующего здания под "высокотехнологичный инкубатор", как будто только отсутствие подходящих офисных помещений до сих пор мешало городу стать центром стартапов. Другой крайностью являются такие места, как Idealab, которые генерируют идеи для новых стартапов внутри компании и нанимают людей для работы в них.

Классические инкубаторы Bubble, большинство из которых сейчас, похоже, мертвы, были похожи на венчурные фирмы, за исключением того, что они играли гораздо большую роль в стартапах, которые финансировали. Помимо работы в их помещении, вы должны были пользоваться услугами их офисного персонала, юристов, бухгалтеров и так далее.

В то время как инкубаторы, как правило (или склонны), осуществляют больший контроль, чем венчурные компании, Y Combinator осуществляет его в меньшей степени. И мы считаем, что лучше, если стартапы будут работать в собственных помещениях, какими бы паршивыми они ни были, чем в офисах своих инвесторов. Поэтому нас раздражает, что нас продолжают называть "инкубатором", но, возможно, это неизбежно, потому что пока нас только один, и пока нет ни слова о том, что мы собой представляем. Если мы должны как-то называться, то очевидным названием было бы "экскубатор". (Это название более оправдано, если рассматривать его как смысл того, что мы даем людям возможность выбраться из кабинок).

Поскольку посевные фирмы - это компании, а не отдельные люди, связаться с ними проще, чем с ангелами. Просто зайдите на их веб-сайт и отправьте им электронное письмо. Значение личных знакомств варьируется, но оно меньше, чем у ангелов или венчурных инвесторов.

Тот факт, что посевные фирмы являются компаниями, также означает, что инвестиционный процесс более стандартизирован. (Это, как правило, верно и для групп ангелов.) У посевных фирм, вероятно, есть определенные условия сделки, которые они используют для каждого стартапа, который они финансируют. Тот факт, что условия сделки являются стандартными, не означает, что они благоприятны для вас, но если другие стартапы подписали такие же соглашения и у них все прошло хорошо, это признак того, что условия приемлемы.

Посевные фирмы отличаются от ангелов и венчурных фондов тем, что они инвестируют исключительно на самых ранних стадиях - часто тогда, когда компания еще только зарождается. Ангелы и даже венчурные компании иногда делают это, но они также инвестируют и на более поздних стадиях.

На ранних стадиях проблемы совсем другие. Например, в первые пару месяцев стартап может полностью переосмыслить свою идею. Поэтому посевные инвесторы обычно меньше заботятся об идее, чем о людях. Это касается всего венчурного финансирования, но особенно на посевной стадии.

Как и венчурные инвесторы, одним из преимуществ посевных фирм являются советы, которые они предлагают. Но поскольку посевные фирмы работают на более ранней стадии, они должны предлагать различные виды консультаций. Например, посевная фирма должна быть в состоянии дать совет о том, как обратиться к венчурным инвесторам, что венчурным инвесторам, очевидно, не нужно делать; в то время как венчурные инвесторы должны быть в состоянии дать совет о том, как нанять "команду руководителей", что не является проблемой на посевной стадии.

На самых ранних стадиях многие проблемы носят технический характер, поэтому посевные фирмы должны быть в состоянии помочь как с техническими, так и с бизнес-проблемами.

Посевные фирмы и инвесторы-ангелы обычно хотят инвестировать в начальные этапы стартапа, а затем передать их венчурным компаниям для следующего раунда. Однако иногда стартапы переходят от посевного финансирования непосредственно к приобретению, и я ожидаю, что это будет происходить все чаще.

Google активно продвигается по этому пути, а теперь и Yahoo. Обе компании теперь напрямую конкурируют с венчурными фондами. И это разумный шаг. Зачем ждать новых раундов финансирования, чтобы поднять цену стартапа? Когда стартап достигнет того уровня, когда у венчурных инвесторов будет достаточно информации, чтобы инвестировать в него, у приобретателя должно быть достаточно информации, чтобы купить его. На самом деле, информации должно быть больше; с их техническими знаниями приобретатели должны уметь выбирать победителей лучше, чем венчурные компании.

Фонды венчурного капитала

Фонды венчурного капитала похожи на посевные фирмы, поскольку они являются реальными компаниями, но они инвестируют чужие деньги, причем гораздо большие суммы. Инвестиции венчурных фондов в среднем составляют несколько миллионов долларов. Поэтому они, как правило, приходят позже стартапа, их труднее получить и они имеют более жесткие условия.

Слово "венчурный капиталист" иногда используется для обозначения любого венчурного инвестора, но между венчурными инвесторами и другими инвесторами существует резкое различие: Венчурные компании организованы как фонды, подобно хедж-фондам или взаимным фондам. Управляющие фондом, которых называют "генеральными партнерами", получают около 2% от фонда в год в качестве платы за управление, плюс около 20% от прибыли фонда.

В венчурных компаниях наблюдается очень резкий спад эффективности, потому что в венчурном бизнесе как успех, так и неудача являются самовоспроизводящимися. Когда инвестиции приносят впечатляющий результат, как это было с Google для Kleiner и Sequoia, это создает много хорошей рекламы для венчурных компаний. И многие учредители предпочитают брать деньги у успешных венчурных компаний, поскольку это придает им легитимность. Отсюда возникает порочный (для проигравших) круг: Венчурные фирмы, у которых дела идут плохо, получают только те сделки, от которых отказались более крупные компании, что приводит к тому, что дела у них продолжают идти плохо.

В результате из тысячи или около того венчурных фондов в США только около 50 могут заработать деньги, и новому фонду очень трудно пробиться в эту группу.

В некотором смысле венчурные компании низшего уровня являются выгодной сделкой для учредителей. Возможно, они не так умны и не так хорошо связаны, как известные фирмы, но они гораздо более голодны на сделки. Это означает, что вы сможете получить от них лучшие условия.

Каким образом? Самое очевидное - это оценка: они возьмут меньше вашей компании. Но помимо денег, есть еще и сила. Я думаю, что основатели все чаще смогут оставаться на посту генерального директора, причем на таких условиях, что уволить их потом будет довольно сложно.

Самым драматическим изменением, по моим прогнозам, станет то, что венчурные компании позволят основателям частично обналичивать средства, продавая часть своих акций непосредственно венчурной компании. Венчурные компании традиционно сопротивляются тому, чтобы основатели получали что-либо до окончательного "события ликвидности". Но они также отчаянно нуждаются в сделках. И поскольку я знаю по собственному опыту, что правило, запрещающее покупать акции у основателей, является глупым, это естественное место для того, чтобы что-то дать, поскольку венчурное финансирование становится все более и более рынком продавца.

Недостатком получения денег от менее известных фирм является то, что люди будут считать, правильно или нет, что вам отказали более именитые фирмы. Но, как и то, где вы учились в колледже, имя вашего венчурного инвестора перестает иметь значение, как только у вас появляются какие-то результаты, которые можно измерить. Поэтому чем увереннее вы себя чувствуете, тем меньше вам нужен фирменный венчурный инвестор. Мы финансировали Viaweb исключительно за счет денег ангелов; нам и в голову не приходило, что поддержка известной венчурной фирмы сделает нас более внушительными". [5]

Другая опасность менее известных фирм заключается в том, что, как и ангелам, им приходится меньше защищать свою репутацию. Я подозреваю, что именно фирмы низшего уровня ответственны за большинство трюков, которые создали венчурным инвесторам такую плохую репутацию среди хакеров. Они находятся в двойном положении: сами генеральные партнеры менее способные, и в то же время им приходится решать более сложные проблемы, потому что ведущие венчурные инвесторы отбирают все лучшие сделки, оставляя фирмам нижнего уровня именно те стартапы, которые могут взорваться.

Например, фирмы нижнего уровня с гораздо большей вероятностью будут делать вид, что хотят заключить с вами сделку, просто чтобы запереть вас, пока они решают, действительно ли они этого хотят. Один опытный финансовый директор сказал:

1. Лучшие фирмы обычно не дают term sheet, если они действительно не хотят заключить сделку. У фирм второго или третьего уровня процент отказа гораздо выше - он может достигать 50%.

Очевидно, почему: самый большой страх фирм нижнего уровня, когда случай бросает им кость, заключается в том, что кто-то из больших собак заметит и заберет ее. Большим собакам не нужно об этом беспокоиться.

Став жертвой этого трюка, вы можете серьезно пострадать. Как сказал мне один венчурный агент:

1. Если вы общаетесь с четырьмя венчурными инвесторами, говорите трем из них, что вы приняли term sheet, а затем вынуждены перезвонить им, чтобы сказать, что вы просто пошутили, вы - абсолютно испорченный товар.

Вот частичное решение: когда венчурный инвестор предлагает вам term sheet, спросите, сколько из их последних 10 term sheet превратились в сделки. Это, по крайней мере, заставит их откровенно лгать, если они хотят ввести вас в заблуждение.

Не все люди, работающие в венчурных компаниях, являются партнерами. В большинстве фирм также есть несколько младших сотрудников, которых называют помощниками или аналитиками. Если вам позвонили из венчурной фирмы, зайдите на ее сайт и проверьте, является ли человек, с которым вы разговаривали, партнером. Скорее всего, это младший сотрудник; они просматривают Интернет в поисках стартапов, в которые их боссы могли бы инвестировать. Младшие сотрудники, как правило, очень положительно отзываются о вашей компании. Они не притворяются; они хотят верить, что вы - горячая перспектива, потому что для них будет огромным переворотом, если их фирма вложит деньги в компанию, которую они открыли. Пусть вас не вводит в заблуждение этот оптимизм. Все решают партнеры, и они смотрят на вещи более холодным взглядом.

Поскольку венчурные инвесторы инвестируют большие суммы, деньги приходят с большим количеством ограничений. Большинство из них вступают в силу только в том случае, если компания попадает в беду. Например, венчурные инвесторы обычно прописывают в договоре, что при любой продаже они в первую очередь получают обратно свои инвестиции. Таким образом, если компания будет продана по низкой цене, основатели могут ничего не получить. Некоторые венчурные компании теперь требуют, чтобы при любой продаже они возвращали 4x своих инвестиций, прежде чем держатели обыкновенных акций (то есть вы) получат хоть что-то, но это злоупотребление, которому следует противостоять.

Еще одно отличие крупных инвестиций заключается в том, что от учредителей обычно требуют "наделения правами" - передать свои акции и получить их обратно в течение следующих 4-5 лет. Венчурные инвесторы не хотят вкладывать миллионы в компанию, из которой основатели могут просто уйти. С финансовой точки зрения наделение правами мало на что влияет, но в некоторых ситуациях это может означать, что у основателей будет меньше власти. Если венчурные инвесторы получат фактический контроль над компанией и уволят одного из основателей, он потеряет все неинвестированные акции, если только не существует специальной защиты от этого. Таким образом, наделение правами в этой ситуации заставит основателей придерживаться линии поведения.

Самое заметное изменение, когда стартап получает серьезное финансирование, заключается в том, что основатели больше не имеют полного контроля. Десять лет назад венчурные инвесторы настаивали на том, чтобы основатели ушли с поста генерального директора и передали работу бизнесмену, которого они поставили. Сейчас это стало менее распространенным правилом, отчасти потому, что катастрофа "пузыря" показала, что из обычных бизнесменов не получаются отличные генеральные директора.

Но хотя основатели все чаще смогут оставаться на посту генерального директора, им придется уступить часть власти, поскольку совет директоров станет более влиятельным. На посевной стадии совет директоров, как правило, является формальностью; если вы хотите поговорить с другими членами совета директоров, вы просто кричите в соседнюю комнату. Это прекращается с появлением денег венчурного капитала. В типичной сделке с венчурным финансированием совет директоров может состоять из двух венчурных инвесторов, двух основателей и одного внешнего лица, приемлемого для обоих. Совет директоров будет обладать высшей властью, что означает, что основатели теперь должны убеждать, а не командовать.

Однако все не так плохо, как кажется. Билл Гейтс находится в таком же положении; у него нет контрольного пакета акций Microsoft; в принципе, ему также приходится убеждать, а не командовать. И все же он выглядит довольно властным, не так ли? Пока все идет гладко, советы директоров не слишком вмешиваются. Опасность возникает, когда на дороге возникает неровность, как это случилось со Стивом Джобсом в Apple.

Как и ангелы, венчурные инвесторы предпочитают инвестировать в сделки, которые приходят к ним через знакомых. Поэтому, хотя почти во всех венчурных фондах есть адрес, по которому вы можете отправить свой бизнес-план, венчурные инвесторы в частном порядке признают, что шансы получить финансирование таким способом близки к нулю. Один из них недавно сказал мне, что не знает ни одного стартапа, который получил бы финансирование таким образом.

Я подозреваю, что венчурные инвесторы принимают бизнес-планы "через транец" скорее как способ отслеживания тенденций в отрасли, чем как источник сделок. На самом деле, я бы настоятельно рекомендовал не рассылать свой бизнес-план венчурным инвесторам в произвольном порядке, поскольку они расценивают это как свидетельство лени. Проделайте дополнительную работу по получению личных знакомств. Как сказал один венчурный инвестор:

1. Меня несложно найти. Я знаю много людей. Если вы не можете найти способ связаться со мной, как вы собираетесь создать успешную компанию?

Одна из самых сложных проблем для основателей стартапов - решить, когда обращаться к венчурным инвесторам. У вас действительно есть только один шанс, потому что они в значительной степени полагаются на первое впечатление. И вы не можете обратиться к одним, а других оставить на потом, потому что (а) они спрашивают, с кем и когда вы уже разговаривали, и (б) они разговаривают между собой. Если вы разговариваете с одним венчурным инвестором, а он узнает, что несколько месяцев назад вам отказал другой, вы определенно покажетесь "поношенным".

Так когда же обращаться к венчурным инвесторам? Когда вы можете их убедить. Если у основателей впечатляющие резюме, а идея не сложна для понимания, вы можете обратиться к венчурным инвесторам довольно рано. Если же основатели неизвестны, а идея очень нова, возможно, вам придется запустить ее и показать, что она понравилась пользователям, прежде чем венчурные инвесторы смогут вас убедить.

Если в вас заинтересованы несколько венчурных компаний, они иногда будут готовы разделить сделку между собой. Они с большей вероятностью пойдут на это, если они близки по рангу в рейтинге венчурных инвесторов. Такие сделки могут быть чистым выигрышем для основателей, потому что в вашем успехе заинтересованы несколько венчурных компаний, и вы можете спросить совета у каждой из них. Один мой знакомый основатель написал:

1. Сделки с двумя фирмами - это здорово. Это стоит вам немного больше капитала, но возможность играть друг с другом (а также спрашивать одну из фирм, если другая переходит границы) бесценна.

Когда вы ведете переговоры с венчурными инвесторами, помните, что они делали это гораздо чаще, чем вы. Они инвестировали в десятки стартапов, в то время как вы, вероятно, основали первый. Но не позволяйте им или ситуации запугать вас. Средний основатель умнее среднего венчурного инвестора. Поэтому поступайте так, как вы поступили бы в любой сложной, незнакомой ситуации: действуйте обдуманно и задавайте вопросы обо всем, что кажется странным.

К сожалению, часто венчурные инвесторы включают в соглашение условия, последствия которых впоследствии удивляют основателей, а также часто венчурные инвесторы защищают свои действия, говоря, что они являются стандартными в отрасли. Стандартные, шмандартные; всей отрасли всего несколько десятилетий, и она быстро развивается. Концепция "стандарта" полезна, когда вы работаете в небольших масштабах (Y Combinator использует идентичные условия для каждой сделки, потому что для крошечных инвестиций на посевной стадии не стоит тратить время на переговоры по отдельным сделкам), но она неприменима на уровне венчурных компаний. На этом уровне каждые переговоры уникальны.

Большинство успешных стартапов получают деньги из более чем одного из предыдущих пяти источников. [6] И, как ни странно, названия источников финансирования также обычно используются в качестве названий различных раундов. Лучший способ объяснить, как все это работает, - проследить на примере гипотетического стартапа.

Этап 1: посевной раунд

Наш стартап начинается с того, что у группы из трех друзей появляется идея - либо идея чего-то, что они могли бы построить, либо просто идея "давайте создадим компанию". Предположительно, у них уже есть источник пищи и жилья. Но если у вас есть еда и кров, у вас, вероятно, также есть что-то, над чем вы должны работать: либо классная работа, либо работа. Так что если вы хотите работать полный рабочий день в стартапе, ваша ситуация с деньгами, вероятно, тоже изменится.

Многие основатели стартапов говорят, что начали компанию, не имея ни малейшего представления о том, чем они планируют заниматься. На самом деле это встречается реже, чем кажется: многим приходится утверждать, что идея пришла им в голову уже после увольнения, потому что в противном случае она принадлежала бы их бывшему работодателю.

Трое друзей решают сделать рывок. Поскольку большинство стартапов относятся к конкурентному бизнесу, вы хотите работать над ними не только полный рабочий день, но и больше, чем полный. Поэтому некоторые или все друзья увольняются с работы или бросают учебу (некоторые основатели стартапов могут остаться в аспирантуре, но по крайней мере один из них должен сделать компанию своей постоянной работой).

Сначала они собираются управлять компанией из одной из своих квартир, и поскольку у них нет пользователей, им не придется много платить за инфраструктуру. Их основные расходы - это создание компании, что стоит пару тысяч долларов на юридическую работу и регистрационные сборы, а также расходы на проживание основателей.

Фраза "посевные инвестиции" охватывает широкий диапазон. Для некоторых венчурных компаний это означает 500 000 долларов, но для большинства стартапов - это расходы на жизнь в течение нескольких месяцев. Предположим, что наша группа друзей начинает с $15 000 от богатого дяди их друга, которому они взамен отдают 5% компании. На этом этапе есть только обыкновенные акции. Они оставляют 20% в качестве пула опционов для последующих сотрудников (но они настроены так, что могут выпустить эти акции для себя, если их купят раньше, а большая часть так и останется не выпущенной), а три основателя получают по 25%.

Живя очень дешево, они думают, что смогут сделать так, чтобы оставшихся денег хватило на пять месяцев. Когда у вас остается пять месяцев, как скоро вам нужно начинать искать следующий раунд? Ответ: немедленно. Нужно время, чтобы найти инвесторов, и время (всегда больше, чем вы ожидаете), чтобы закрыть сделку даже после того, как они сказали "да". Поэтому, если наша группа основателей знает, что делает, они сразу же начнут искать инвесторов-ангелов. Но, конечно, их главная задача - создать первую версию своего программного обеспечения.

Возможно, друзьям хотелось бы иметь больше денег на этом первом этапе, но небольшое недофинансирование преподносит им важный урок. Для стартапа дешевизна - это сила. Чем ниже ваши затраты, тем больше у вас возможностей - не только на этом этапе, но и на каждом этапе, пока вы не станете прибыльным. Когда у вас высокий "коэффициент сгорания", вы всегда находитесь под давлением времени, что означает, что (а) у вас нет времени на развитие ваших идей и (б) вы часто вынуждены идти на сделки, которые вам не нравятся.

Правило каждого стартапа должно быть таким: тратьте мало, работайте быстро".

После десяти недель работы трое друзей создали прототип, который дает представление о том, что будет делать их продукт. Это не то, что они изначально планировали сделать - в процессе его написания у них появились новые идеи. И он делает только часть того, что будет делать готовый продукт, но эта часть включает в себя то, что никто не делал раньше.

Они также написали, по крайней мере, скелет бизнес-плана, ответив на пять основных вопросов: что они собираются делать, зачем это нужно пользователям, насколько велик рынок, как они будут зарабатывать деньги, кто конкуренты и почему эта компания собирается их победить. (Последнее должно быть более конкретным, чем "они отстой" или "мы будем очень много работать").

Если вам придется выбирать между тем, чтобы потратить время на демонстрацию или бизнес-план, потратьте больше на демонстрацию. Программное обеспечение не только более убедительно, но и является лучшим способом изучения идей.

Этап 2: Ангельский раунд

Во время написания прототипа группа обращается к своим друзьям в поисках инвесторов-ангелов. Они находят их как раз в тот момент, когда прототип уже готов к демонстрации. Когда они демонстрируют его, один из ангелов готов инвестировать. Теперь группе нужно больше денег: они хотят, чтобы их хватило на год и, возможно, нанять пару друзей. Поэтому они собираются собрать 200 000 долларов.

Ангел соглашается инвестировать при предварительной оценке в 1 миллион долларов. Компания выпускает для ангела новые акции на сумму $200 000; если до сделки было 1000 акций, это означает 200 дополнительных акций. Теперь ангел владеет 200/1200 акций, или шестой частью компании, а процентная доля всех предыдущих акционеров размывается на одну шестую. После сделки таблица капитализации выглядит следующим образом:

акционер акции процент

-------------------------------

ангел 200 16,7

дядя 50 4,2

каждый основатель 250 20,8

опционный пул 200 16,7

-------------------------------

итого 1200 100

Чтобы упростить ситуацию, я предложил ангелу совершить прямую сделку "деньги за акции". В действительности ангел, скорее всего, сделает инвестиции в форме конвертируемого займа. Конвертируемый заем - это заем, который впоследствии может быть конвертирован в акции; в конечном счете он работает так же, как и покупка акций, но дает ангелу больше защиты от того, что венчурные инвесторы могут его прижать в будущих раундах.

Кто оплачивает юридические счета по этой сделке? У стартапа, как вы помните, осталось всего пара тысяч. На практике это оказывается сложной проблемой, которая обычно решается каким-то импровизированным способом. Может быть, стартап может найти юристов, которые сделают это недорого в надежде на будущую работу в случае успеха стартапа. Может быть, у кого-то есть знакомый юрист. Может быть, ангел платит адвокату за то, чтобы тот представлял обе стороны. (Если вы выберете последний путь, убедитесь, что юрист представляет вас, а не просто консультирует, иначе его единственная обязанность - перед инвестором).

Ангел, инвестирующий 200 тысяч долларов, вероятно, рассчитывает на место в совете директоров. Возможно, он также захочет получить привилегированные акции, то есть особый класс акций, который имеет некоторые дополнительные права по сравнению с обыкновенными акциями, которые есть у всех остальных. Обычно эти права включают право вето на принятие важных стратегических решений, защиту от размывания в будущих раундах и право вернуть свои инвестиции в первую очередь, если компания будет продана.

Некоторые инвесторы могут ожидать, что основатели согласятся на наделение правами при такой сумме, а другие - нет. Венчурные инвесторы с большей вероятностью потребуют наделения правами, чем ангелы. В Viaweb нам удалось привлечь 2,5 миллиона долларов от ангелов, ни разу не приняв надел, в основном потому, что мы были настолько неопытны, что эта идея вызывала у нас ужас. На практике это оказалось хорошо, потому что так на нас было труднее надавить.

Наш опыт был необычным; вложение - это норма для таких сумм. Y Combinator не требует наделения правами, потому что (а) мы инвестируем такие маленькие суммы, и (б) мы считаем, что в этом нет необходимости, и что надежда разбогатеть является достаточной мотивацией для того, чтобы основатели продолжали работать. Но, возможно, если бы мы инвестировали миллионы, мы бы думали по-другому.

Я должен добавить, что наделение правами - это еще и способ для основателей защитить себя друг от друга. Оно решает проблему, что делать, если один из основателей уходит. Поэтому некоторые основатели навязывают его себе, когда создают компанию.

Сделка с ангелом занимает две недели, так что сейчас мы находимся на третьем месяце жизни компании.

Момент после получения первого большого куска денег от ангела обычно является самым счастливым этапом в жизни стартапа. Это очень похоже на работу постдоком: у вас нет непосредственных финансовых забот и мало обязанностей. Вы получаете возможность работать над такими интересными вещами, как разработка программного обеспечения. Вам не нужно тратить время на бюрократическую работу, потому что вы еще не наняли ни одного бюрократа. Наслаждайтесь этим, пока это длится, и успевайте сделать как можно больше, потому что вы никогда больше не будете так продуктивны.

С неисчерпаемой, на первый взгляд, суммой денег в банке, основатели с радостью приступают к работе, превращая свой прототип в то, что можно выпустить. Они нанимают одного из своих друзей - сначала просто в качестве консультанта, чтобы испытать его, а через месяц - в качестве сотрудника №1. Они платят ему самую маленькую зарплату, на которую он может прожить, плюс 3% компании в виде акций с ограниченным правом владения, которые переходят в течение четырех лет. (Таким образом, после этого пул опционов уменьшается до 13,7%). [7] Они также тратят немного денег на внештатного графического дизайнера.

Сколько акций вы даете ранним сотрудникам? Это настолько различно, что не существует общепринятой цифры. Если вы нашли кого-то действительно хорошего, очень рано, возможно, будет разумно дать ему столько же акций, сколько и основателям. Одно универсальное правило заключается в том, что количество акций, которые получает сотрудник, полиномиально уменьшается с возрастом компании. Другими словами, вы становитесь богатым в зависимости от того, насколько рано вы пришли. Так что если друзья хотят, чтобы вы пришли работать в их стартап, не ждите несколько месяцев, прежде чем принять решение.

Через месяц, в конце четвертого месяца, у нашей группы основателей есть то, что они могут запустить. Постепенно, благодаря сарафанному радио, у них появляются пользователи. Видя, как система используется реальными пользователями - людьми, которых они не знают, - у них появляется множество новых идей. Кроме того, они обнаруживают, что теперь их навязчиво беспокоит состояние их сервера. (Должно быть, жизнь основателей была спокойной, когда стартапы писали VisiCalc).

К концу шестого месяца у системы появляется надежное ядро функций и небольшая, но преданная аудитория. Люди начинают писать о ней, а основатели начинают чувствовать себя экспертами в своей области.

Мы предположим, что их стартап - это стартап, в который можно вложить еще миллионы. Возможно, им нужно потратить много средств на маркетинг, или построить какую-то дорогую инфраструктуру, или нанять высокооплачиваемых продавцов. Поэтому они решают начать общаться с венчурными инвесторами. Они знакомятся с венчурными инвесторами из разных источников: их ангел-инвестор сводит их с парой человек; они встречаются с несколькими на конференциях; несколько венчурных инвесторов звонят им, прочитав о них.

Шаг 3: Раунд серии А

Вооружившись бизнес-планом и продемонстрировав реальную, работающую систему, основатели посещают венчурных инвесторов, с которыми они были знакомы. Венчурные инвесторы кажутся им пугающими и непостижимыми. Все они задают один и тот же вопрос: "Кому еще вы подавали заявки? (Венчурные инвесторы похожи на школьниц: они четко осознают свое положение в расстановке венчурных фирм, и их интерес к компании зависит от интереса к ней других венчурных инвесторов).

Одна из венчурных фирм заявляет, что хочет инвестировать, и предлагает учредителям срочный лист. Техническое задание - это краткое изложение условий сделки, когда и если они заключат сделку; юристы уточнят детали позже. Соглашаясь на term sheet, стартап соглашается отказать другим венчурным инвесторам в течение определенного времени, пока эта фирма будет проводить "due diligence", необходимую для сделки. Due diligence - это корпоративный эквивалент проверки биографии: цель состоит в том, чтобы обнаружить любые скрытые бомбы, которые впоследствии могут потопить компанию, например, серьезные недостатки конструкции продукта, незавершенные судебные процессы против компании, проблемы с интеллектуальной собственностью и так далее. Юридическая и финансовая экспертиза венчурных компаний является довольно тщательной, но техническая экспертиза, как правило, является шуткой. [8]

В ходе проверки не обнаруживается никаких "тикающих бомб", и через шесть недель они заключают сделку. Вот условия: инвестиции в размере 2 миллионов долларов при предварительной оценке в 4 миллиона долларов, что означает, что после закрытия сделки венчурным инвесторам будет принадлежать треть компании (2 / (4 + 2)). Венчурные инвесторы также настаивают на том, чтобы перед сделкой опционный пул был увеличен еще на сто акций. Таким образом, общее количество выпущенных новых акций составляет 750, а таблица капитализации приобретает следующий вид:

акции акционера процент

-------------------------------

венчурные инвесторы 650 33,3

ангел 200 10,3

дядя 50 2,6

каждый основатель 250 12,8

сотрудник 36* 1,8 *неинвестированный

пул опционов 264 13,5

-------------------------------

итого 1950 100

Эта картина нереалистична по нескольким параметрам. Например, хотя процентное соотношение в итоге может выглядеть именно так, маловероятно, что венчурные инвесторы сохранят существующее количество акций. На самом деле, скорее всего, все документы стартапа будут заменены, как если бы компания создавалась заново. Кроме того, деньги могут поступить несколькими траншами, причем более поздние транши будут зависеть от различных условий - хотя, очевидно, это более характерно для сделок с венчурными компаниями низшего уровня (чей удел в жизни - финансировать более сомнительные стартапы), чем с ведущими фирмами.

И, конечно, все венчурные инвесторы, читающие это, вероятно, катаются по полу от смеха над тем, как мои гипотетические венчурные инвесторы позволили ангелу сохранить свои 10,3 доли в компании. Признаю, это версия Бэмби; упрощая картину, я также сделал всех более милыми. В реальном мире венчурные инвесторы относятся к ангелам так, как ревнивый муж относится к предыдущим бойфрендам своей жены. Для них компания не существовала до того, как они вложили в нее деньги. [9]

Я не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, что перед обращением к венчурным инвесторам нужно провести раунд с участием ангелов. В этом примере я растянул ситуацию, чтобы показать несколько источников финансирования в действии. Некоторые стартапы могут перейти непосредственно от посевного финансирования к раунду венчурного капитала; несколько компаний, которые мы финансировали, так и поступили.

Основатели обязаны передать свои акции в течение четырех лет, а совет директоров теперь состоит из двух венчурных инвесторов, двух основателей и пятого человека, приемлемого для обоих. Инвестор-ангел радостно отказывается от своего места в совете директоров.

На данный момент наш стартап не может рассказать нам ничего нового о финансировании - по крайней мере, ничего хорошего. [10] На этом этапе стартап почти наверняка наймет больше людей; в конце концов, эти миллионы должны работать. Компания может провести дополнительные раунды финансирования, предположительно с более высокой оценкой. Если им необычайно повезет, они могут провести IPO, которое, как мы помним, в принципе тоже является раундом финансирования, независимо от его фактической цели. Но это, если и не выходит за рамки возможного, то выходит за рамки данной статьи.

Сделки срываются

Любой, кто прошел через стартап, сочтет, что в предыдущем портрете чего-то не хватает: катастрофы. Если и есть что-то общее у всех стартапов, так это то, что что-то всегда идет не так. И нигде так, как в вопросах финансирования.

Например, наш гипотетический стартап никогда не тратил больше половины одного раунда до получения следующего. Это скорее идеальный вариант, чем типичный. Многие стартапы - даже успешные - в какой-то момент оказываются близки к тому, чтобы остаться без денег. Когда деньги заканчиваются, со стартапами происходят ужасные вещи, потому что они созданы для роста, а не для испытаний.

Но самое нереальное в описанной мною серии сделок - это то, что все они были закрыты. В мире стартапов сделки не закрываются. Сделки закрываются. Если вы начинаете свой стартап, вам стоит помнить об этом. Птицы летают, рыбы плавают, а сделки проваливаются.

Почему? Отчасти причина того, что сделки так часто срываются, заключается в том, что вы лжете себе. Вы хотите, чтобы сделка закрылась, поэтому начинаете верить, что так и будет. Но даже с поправкой на это, сделки со стартапами срываются тревожно часто - гораздо чаще, чем, скажем, сделки по покупке недвижимости. Причина в том, что это очень рискованная среда. Люди, собирающиеся профинансировать или приобрести стартап, подвержены злым угрызениям совести покупателя. Они не осознают, на какой риск идут, пока сделка не будет закрыта. И тогда они впадают в панику. И не только неопытные инвесторы-ангелы, но и крупные компании.

Так что если вы основатель стартапа, задающийся вопросом, почему какой-то инвестор-ангел не отвечает на ваши телефонные звонки, вы можете утешиться мыслью, что то же самое происходит и с другими сделками в сотни раз большего размера.

Приведенный мною пример истории стартапа похож на скелет - точный до конца, но для полноты картины его необходимо дополнить. Чтобы получить полную картину, просто добавьте все возможные катастрофы.

Пугающая перспектива? В каком-то смысле. И в то же время обнадеживающая. Сама неопределенность стартапов отпугивает почти всех. Люди переоценивают стабильность - особенно молодежь, которая, по иронии судьбы, нуждается в ней меньше всего. Поэтому при запуске стартапа, как и при любом по-настоящему смелом начинании, простое решение сделать это - уже полдела. В день забега большинство других участников не придут.

Примечания

[1] Цель такого регулирования - защитить вдов и сирот от мошеннических инвестиционных схем; предполагается, что люди с миллионом долларов ликвидных активов могут защитить себя сами. Непреднамеренным следствием этого является то, что инвестиции, приносящие наибольшую прибыль, такие как хедж-фонды, доступны только богатым.

[2] Консалтинг - это место, куда уходят умирать продуктовые компании. IBM - самый известный пример. Поэтому начинать свою деятельность в качестве консалтинговой компании - это все равно что начинать в могиле и пытаться пробиться в мир живых.

[3] Если "рядом с вами" не означает район залива, Бостон или Сиэтл, подумайте о переезде. Не случайно вы не слышали о многих стартапах из Филадельфии.

[4] Инвесторов часто сравнивают с овцами. И они похожи на овец, но это рациональная реакция на их ситуацию. Овцы ведут себя так, как ведут, не просто так. Если все остальные овцы направляются к определенному полю, то это, вероятно, хорошее пастбище. А когда появляется волк, собирается ли он съесть овцу в середине отары или ту, что ближе к краю?

[5] Отчасти это была уверенность, а отчасти простое незнание. Мы и сами не знали, какие венчурные компании являются впечатляющими. Мы думали, что программное обеспечение - это все, что имеет значение. Но, как оказалось, это было правильное направление: гораздо лучше переоценить, чем недооценить важность создания хорошего продукта.

[6] Я опустил один источник: правительственные гранты. Я не думаю, что о них стоит даже думать среднему стартапу. Правительства, может быть, и преследуют благие цели, создавая программы грантов для поощрения стартапов, но то, что они дают одной рукой, они забирают другой: процесс подачи заявки неизбежно оказывается настолько трудным, а ограничения на то, что вы можете делать с деньгами, настолько обременительными, что проще устроиться на работу, чтобы получить деньги.

С особым подозрением следует относиться к грантам, целью которых является некая социальная инженерия - например, поощрение создания большего количества стартапов в Миссисипи. Бесплатные деньги на создание стартапа в месте, где мало кто добивается успеха, вряд ли можно назвать бесплатными.

Некоторые правительственные агентства управляют группами венчурного финансирования, которые делают инвестиции, а не выдают гранты. Например, ЦРУ управляет венчурным фондом под названием In-Q-Tel, который создан по образцу частных фондов и, судя по всему, приносит хорошую прибыль. Возможно, к ним стоит обратиться - если вы не против взять деньги у ЦРУ.

[7] Опционы в основном были заменены ограниченными акциями, что означает то же самое. Вместо того чтобы зарабатывать право на покупку акций, сотрудник получает акции авансом и зарабатывает право не отдавать их. Акции, выделенные для этой цели, по-прежнему называются "опционным пулом".

[8] Первоклассные технические специалисты, как правило, не нанимают себя для проведения комплексной проверки для венчурных компаний. Поэтому самое сложное для основателей стартапов - это вежливо отвечать на бессмысленные вопросы "эксперта", которого они присылают, чтобы проверить вас.

[9] Венчурные компании регулярно уничтожают ангелов, выпуская произвольное количество новых акций. Похоже, у них есть стандартная казуистика для этой ситуации: ангелы больше не работают на благо компании и поэтому не заслуживают сохранения своих акций. Конечно, это отражает умышленное непонимание того, что такое инвестиции; как и любой инвестор, ангел получает компенсацию за риски, которые он принял на себя ранее. По аналогичной логике можно утверждать, что венчурные инвесторы должны быть лишены своих акций, когда компания выходит на биржу.

[10] Одним из новых событий, с которым может столкнуться компания, является даун-раунд, или раунд финансирования с оценкой ниже, чем в предыдущем раунде. Раунды снижения - плохая новость; как правило, удар приходится на держателей обыкновенных акций. Некоторые из самых страшных положений в условиях венчурных сделок связаны с раундами снижения, например, "полный храповик против разводнения", который так же страшен, как и звучит.

Основатели склонны игнорировать эти положения, поскольку считают, что компания либо добьется большого успеха, либо потерпит полный крах. Венчурные инвесторы знают обратное: нередко стартапы переживают моменты неудач, прежде чем в конечном итоге добиваются успеха. Поэтому стоит договориться о положениях против разводнения, даже если вам кажется, что это не нужно, а венчурные инвесторы будут пытаться заставить вас чувствовать, что вы неоправданно беспокоитесь.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Why to Move to a Startup Hub

Оригинал Перевод

Октябрь 2007

После моего последнего выступления, один из организаторов поднялся на сцену, чтобы возразить мне. Раньше такого не происходило. После первых нескольких предложений стало понятно, что он был не согласен с тем, что, как я сказал, стартапам лучше переезжать в Кремниевую Долину.

Конференция проходила в Лондоне, и большинство людей в аудитории, похоже, были из Великобритании. Поэтому предложение стартапам переезжать в Кремниевую Долину выглядело очень по-американски: напыщенный американец говорит всем, что если они хотят нормально вести дела, им всем нужно переезжать в Америку.

На самом деле, я гораздо меньше американец, чем кажется. Я не говорил об этом, но по рождению я британец. И так же, как только евреям позволено шутить на еврейские темы, так же и я не думаю, что должен быть дипломатичным перед британской аудиторией.

Идея, что стартапы должны переезжать в Кремниевую Долину, даже не про-американская. [1] То же самое я говорю и стартапам, находящимися в США. Y Combinator меняет побережья каждые 6 месяцев. Каждый второй цикл финансирования происходит в Бостоне. И хотя Бостон является вторым по размеру центром стартапов в США (и в мире), во время этих циклов мы советуем стартапам переезжать в Кремниевую Долину. И если этот совет применим даже для Бостона, он тем более применим для любого другого города.

Не страна имеет значение, а город.

И я думаю, что могу доказать, что я прав. Вы можете легко опровергнуть аргументы против, доведя их до абсурда. Мало кто будет заявлять, что совершенно не имеет значение, где находится стартап, что стартап, находящийся в маленьком сельскохозяйственном городке, ничего не выиграет от переезда в технологический центр. Большинство людей понимают, насколько полезным может быть нахождение в месте, где существует инфраструктура для стартапов, накопленная база знаний, как выполнять работу, и другие люди, занимающиеся похожими разработками. Получается, что любой довод в пользу того, что не нужно переезжать из Лондона в Кремниевую Долину, можно так же применять к утверждению, что стартапам не нужно переезжать из маленьких городков в Лондон.

Разница между городами заключается в их уровне. И, поскольку все согласны, что стартапам лучше в Кремниевой Долине, чем в Бостоне, можно сказать, что стартапам лучше в Кремниевой Долине, чем где бы то ни было ещё.

Я понимаю, что со стороны может выглядеть, что я преследую свои интересы, предлагая это, потому что стартапы, которые переместятся в США, могут попасть в зону интереса Y Combinator. Но американские стартапы, которые мы финансировали, могут подтвердить, что то же самое я предлагал и им.

Разумеется, я не заявляю, что любой стартап должен переехать в Кремнивую Долину, чтобы достичь успеха. Просто, при прочих равных, чем более место приспособлено для работы стартапа, тем больше стартап там преуспеет. Но другие аспекты могут перевесить плюсы переезда. Я не говорю, что основатели стартапа должны срываться с семьями с родного места и ехать куда-то через полмира - это может быть слишком сильным отвлекающим фактором.

Ещё одной причиной остаться на месте могут быть трудности иммиграции. Решение проблем, связанных с иммиграцией, похоже на поиск инвесторов: этому приходится уделять всё своё время. Стартап не может позволить себе этого. Один канадский стартап, который мы спонсировали, потратил около 6 месяцев, работая над переездом в США. В конечном счете они отказались от этой затеи, потому что не могли позволить себе тратить так много времени не на разработку своего ПО.

(Если другая страна захочет создать конкурента Кремниевой долине, лучшее, что они могут сделать, это сделать специальную визу для основателей стартапов. Иммиграционная политика США - одна из самых больших слабостей Кремниевой долины.)

Если ваш стартап относится к определенной индустрии, для вас может быть лучше находиться в одном из ее центров. Для стартапа, относящегося к развлечениям, лучшим местоположением может быть Нью-Йорк или Лос-Анджелес.

И наконец, когда хороший инвестор хочет спонсировать вас без переезда, вы конечно должны оставаться на месте. Найти инвестора трудно. Вообще, вам не следует отвергать конкретные субсидии на переезд.[2]

В действительности, качество инвесторов может быть главным преимуществом центров стартапов. Инвесторы Кремниевой Долины гораздо более агрессивны, чем бостонские. Неоднократно я видел как западные инвесторы выхватывали стартапы прямо из под носа бостонских инвесторов, хотя те и начали заниматься ими первыми, но действовали слишком медленно. В этом году на конференции Boston Demo Day я сказал слушателям, что если они нашли стартап, который им нравится, они должны немедленно сделать им предложение. И в течение первого же месяца после конференции это случилось опять: агрессивный инвестор западного берега, который познакомился с основателем одного стартапа, который мы также финансировали, всего за неделю до того, обошёл бостонского инвестора, который был знаком с этим стартапом уже несколько лет. К тому времени, как бостонский инвестор понял, что происходит, сделка уже была совершена.

Бостонские инвесторы не отрицают, что они более консервативны. Некоторым из них хотелось бы думать, что это качество их благоразумного характера янки. Но принцип бритвы Оккама подсказывает, что правда не такая лестная. Бостонские инвесторы более консервативны, чем инвесторы Кремниевой Долины по той же причине, почему чикагские инвесторы более консервативны, чем бостонские. Они плохо понимают стартапы.

Инвесторы западного побережья более напористы не потому, что они безбашенные ковбои или потому, что хорошая погода настраивает их на оптимистичный лад. Они более напористы потому, что они знают, что они делают. Они - горнолыжники, спускающиеся по чёрным трассам. Напористость - это сущность инвестиционного финансирования. Вы получаете большую прибыль не потому, что вы пытаетесь избежать рискованных вложений, а потому, что вы вкладываетесь в многообещающие проекты. И подобные проекты поначалу часто выглядят довольно рискованными.

Вот, например, Facebook. Facebook появился в Бостоне. Сначала с ними начали взаимодействовать бостонские инвесторы. Но они сказали "нет", поэтому Facebook переехал в Кремниевую Долину и получил деньги там. Инвестор, который им отказал, сейчас говорит, что "возможно это было и ошибкой".

Жизнь показывает, что агрессивное инвестирование оказывается в выигрыше. Может быть агрессивные методы западных инвесторов и могут обернуться против них самих, но у них уже было довольно времени сделать это. Кремниевая Долина опережает Бостон с 1970-х годов. Если инвесторов западного побережья и подстерегала опасность неудачи, она бы случилась тогда, когда лопнул Пузырь. Но, с тех пор западный берег ещё больше преуспевает.

Инвесторы западного побережья достаточно уверены в своих оценках, чтобы действовать быстро; инвесторы восточного побережья уверены не настолько, но если кто-нибудь думает, что они действуют осторожно в силу своего благоразумия, он должен увидеть взбешённого инвестора восточного побережья, когда западный берег уводит у него из под носа сделку.

Вдобавок к инфраструктуре, центры стартапов также являются рынками. И рынки обычно централизованы. Даже в наши дни, когда трейдеры могут быть где угодно, обычно они группируются в нескольких городах. Сложно сказать, что за аура, способствующая заключению сделок, присутствует при личных контактах, но что бы это ни было, с помощью технологии воспроизвести её пока невозможно.

Прогуливаясь в нужное время мимо здания на 165 University Avenue, в котором выросли такие компании, как Logitech, Google, PayPal, вы можете одновременно услышать пять разных человек, обсуждающих сделки по телефону. Честно говоря, это одна из причин, почему Y Combinator половину времени проводит в Бостоне - нелегко выдерживать такое окружение целый год. Но, хотя иногда нахождение среди людей, думающих лишь об одном, может раздражать, это правильное место для вас, если то, о чём они думают - именно то, что вы пытаетесь сделать.

Недавно я беседовал с одним человеком, который работает над поисковой системой в Google. Он знает множество людей из Yahoo, поэтому может сравнивать обе компании. Я спросил его, почему Google ищет лучше. На что он ответил, что Google не делает ничего особенного, просто они намного лучше понимают особенности поиска.

И именно по этой же причине стартапы процветают в таких центрах, как Кремниевая Долина. Стартапы - это довольно специализированный бизнес, как, например, огранка алмазов. И в центрах стартапов в этом бизнесе разбираются.

Примечания

[1] Государственническая идея представляет собой обратное: стартапы должны оставаться в таком-то городе потому, что он находится в такой-то стране. Если же вы придерживаетесь точки зрения "единого мира", решение о переезде из Лондона в Кремниевую Долину ничем не отличается от решения о переезде из Чикаго в Кремниевую Долину.

[2] Вы можете игнорировать инвестора, который только выглядит так, как будто собирается финансировать в вас. Туманные разговоры о возможности финансирования в будущем это просто способ сказать "Нет".

Комментарий к этому эссе.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

How to Get Startup Ideas

Оригинал Перевод

Ноябрь 2012

Лучший способ найти идею для стартапа — не думать о ней. Найдите проблему, и лучше — если она есть у вас самого.

У лучших стартап идей есть 3 общих черты: там есть что-то, что нужно самим фаундерам; они сами могут это создать; и только нескольким другим людям это что-то кажется достойным реализации. Microsoft, Apple, Yahoo, Google, Facebook — все прошли по этому пути.

Проблемы

Почему же так важно работать над проблемой, которая есть у вас самих? Одна из причин — убедиться, что проблема действительно существует. Звучит очевидно, что работать надо только над проблемами, которые реально существуют. И тем не менее это самая частая ошибка, совершаемая стартапами, — решать проблему, которой ни у кого нет.

Я и сам ее совершил. В 1995 запустил проект, призванный вывести все художественные галереи в онлайн. Но так не работает бизнес искусства. Так почему я потратил 6 месяцев, работая над этой идиотской идеей? Потому что игнорировал пользователей. Я изобрел модель мира, которая не соответствовала реальности, и работал, исходя из нее. И я не заметил, что модель неверна, пока не попытался убедить пользователей платить за то, что мы разработали. Даже после этого потребовалось много времени, пока я не осознал все. Я был так привязан к своей модели мира и так много потратил времени на разработку софта, что пользователи были обязаны хотеть его!

Так почему так много фаундеров строят проекты, которые никому не нужны? Потому что они начинают с попыток придумать идею для стартапа. Такой способ мышления вдвойне опасен: он не просто не принесет никаких хороших идей, он породит плохие идеи, которые покажутся достаточно правдоподобными, чтобы обмануться и начать работать над ними.

У нас в YC (YCombinator) мы называем их «выдуманными» или «ситкомами». Представьте кто-нибудь из телесериала решит начать стартап. Сценаристу пришлось бы придумать что-нибудь. Но придумать хорошую стартап-идею тяжело. Это не то, что можно сделать по просьбе. Поэтому сценарист предложит идею, которая будет звучать правдоподобно, но на самом деле будет плохой.

Например, социальная сеть для владельцев домашних питомцев. Она не кажется безусловно ошибочной. У миллионов есть питомец. Зачастую они очень заботяться о них и тратят на них много денег. Конечно многие из владельцев хотели бы иметь сайт, чтобы общаться с другими владельцами. Вероятно не все из них, но если бы 2-3 процента из них постоянно посещали сайт, у вас могли бы быть миллионы пользователей. Вы могли бы показывать им целевую рекламу и возможно предложить какие-нибудь премиум фичи. [1]

Опасность подобной идеи в том, что если вы опросите ваших друзей, имеющих питомцев, они никогда не скажут, что никогда не воспользуются данным сервисом. Они скажут: «Да, я могу себе представить, что пользуюсь чем-то подобным». Даже когда стартап будет запускаться, оно будет звучать правдоподобно для многих людей. Сами они не хотят это использовать, по крайней мере прямо сейчас, но они могут представить, что другие люди пользуются этим. Сагрегируйте эту реакцию среди всего населения и в результате получите ноль пользователей. [2]

Колодец

Когда стартап запускается, должно быть по крайней мере несколько пользователей, которые реально нуждаются в том, что вы делаете. А не просто люди, которые возможно видят себя когда-нибудь пользующимися вашим сервисом, но которым он не нужен прямо сейчас. Обычно эта первоначальная группа пользователь мала. Причина проста: если бы эта группа, которой срочно что-то требуется, была большой и это что-то можно было построить теми силами, которые стартапу обычно требуются для разработки первой версии, оно вероятно уже существовало бы. Таким образом, вам необходимо чем-то пожертвовать: вы можете построить что-нибудь для большой аудитории, которой это не очень нужно; либо для маленькой аудитории, которой это действительно нужно. Выбирайте второе! Не все идеи этого типа хорошие стартап-идеи, но почти все хорошие стартап-идеи относиться к этому виду.

Представьте график, где ось Х отражает количество людей, которые хотят ваш продукт, а ось Y — как сильно они хотят. Если зеркально отобразить ось Y относительно оси Х, можно представить себе компании в виде дыр. Google будет огромным кратером: сотни миллионов людей используют его и он им очень нужен. Новорожденный стартап не должен ожидать, что выроет котлован такого объема. Таким образом, у вас две опции относительно формы дыры, с которой вы начинаете: либо вы роете широкую, но плоскую дыру; либо узкую, но глубокую, как колодец.

Надуманные стартап-идеи обычно относятся к первому типу. Много людей средне заинтересованы в социальной сети для владельцев домашних питомцев.

Почти все хорошие стартап-идеи — второго типа. Microsoft был колодцем, когда делал Altair Basic. Было всего несколько тысяч пользователей, но без него им пришлось бы программировать на машинном языке. 30 лет спустя у Facebook была такая же фигура. Их первый сайт был только для студентов Гарварда, всего для несколько тысяч, но эти пользователи хотели этот сайт сильно.

Если у вас есть идея для стартапа, спросите себя: кому это нужно прямо сейчас? Кому нужно это так сильно, что он будет пользоваться даже уродливой первой версией продукта, сделанной стартапом из двух человек, о котором он никогда не слышал? Если у вас нет ответа, возможно у вас плохая идея. [3]

Но вам не нужна узость колодца сама по себе. Вам нужна его глубина. Узость получается как побочный продукт оптимизации глубины (и скорости). И вы ее — узость — почти всегда получите. На практике связь между глубиной и шириной так сильна, что это всегда хороший сигнал, когда вы знаете, что идея сильно притягивает определенную группу или тип пользователей.

И хотя спрос в форме колодца является почти необходимым условием хорошей стартап-идеи, оно не достаточное. Если бы Марк Цукерберг построил что-то, что могло бы понравиться только студентам Гарварда, это не было бы хорошей стартап-идеей. Facebook был хорошей идеей, потому что запускался на небольшом рынке в то время как был быстрый путь «наружу». Колледжи достаточно похожи в том смысле, что если ты построил facebook, который подходит Гарварду, оно подойдет и любому другому колледжу. Так, что вы можете распространить идею быстро среди всех колледжей. После того, как у вас все студенты колледжей, вы получите всех остальных просто пуская их в систему.

Тоже самое с Microsoft: Basic для Altair; Basic для других вычислительных машин; другие языки, помимо Basic; операционная система; софт; IPO.

Сознание

Но как определить, есть ли путь «наружу» у идеи? Как понять, является ли это зачатком большой компании или всего лишь продуктом, обреченным на узкую нишу? Часто это не возможно сделать. Фаундеры AirBnb не осознавали в начале, на рынок какого масштаба они покусились. Изначально у них была более узкая идея. Они собирались позволить владельцам сдавать свое пространство во время выставок, конференций. Они не предвидели экспансию этой идеи; она сама себя навязывала постепенно. Все что они знали в начале, что на крючке какая-то рыба. Возможно, это столько же, сколько знали изначально Билл Гейтс и Марк Цукерберг.

Изредка очевидно с самого начала, что у идеи есть путь «наружу» из первичной ниши. А иногда я вижу путь, который сразу не очевиден — это одна из наших специализаций здесь в YC. Но все же есть пределы того, как точно это можно сделать. И не важно, сколько у вас опыта. Самое главное в понимании пути «наружу» — признать факт, что его сложно увидеть.

Но если ты не можешь предсказать, есть ли у идеи этот большой путь, — как выбирать между идеями? Правда огорчительна, но интересна: если вы человек правильной «породы», то у вас правильный тип интуиции. Если вы на острие достижений в области, которая быстро меняется, и у вас предчувствие, что чем-то стоит заняться, вероятность того, что вы правы, выше.

В книге «Дзэн и искусство ухода за мотоциклом» Роберт Пирсинг пишет:

1. «Вы хотите знать как нарисовать совершенный рисунок? Это просто. Сделайте самого себя совершенным, а потом просто рисуйте совершенно естественно».

Я удивлялся этому отрывку с тех пор как прочитал его в универе. Я не уверен, на сколько этот совет полезен конкретно для рисования, но идеально описывает нашу ситуацию. Эмпирически: лучший путь к хорошей стартап-идеи — стать тем типом человека, который их имеет.

Быть на острие достижений в какой-то области не означает, что вам нужно быть тем, кто двигаеть это все вперед. Можно быть и просто юзером на острие. Facebook показался Марку хорошей идеей, не столько потому, что он был программистом, сколько потому, что он пользовался компьютером много. Если бы вы спросили большую часть 40-летних людей в 2004 году, не хотели бы они сделать свою жизнь полу-публичной в интернете, они бы ужаснулись этой идеей. Но Марк уже жил в онлайне; для него это было естественно.

Пол Бухайт говорит, что люди на острие быстроизменяющейся области «живут в будущем». Если эту фразу соединить с фразой Пирсинга, получим:

1. Живи в будущем и создавай то, чего не хватает.

1. Это отлично описывает путь, по которому многие (если не все) большие стартапы начинали свое путешествие. Ни Apple, ни Yahoo, ни Google, ни Facebook не планировали в начале стать компаниями. Они выросли из вещей, которых, как казалось их фаундерам, не хватает в этом мире.

Если вы посмотрите на способ, которым успешные фаундеры находили свои идеи, то обнаружите, что обычно это результат какого-либо внешнего раздражителя, поражающего «подготовленное» сознание. Билл Гейтс и Пол Аллен услышали о Altair и подумали «Бьюсь об заклад, мы могли бы написать интерпретатор бэйсика для него». Дрю Хастон понял, что забыл свою USB-флэшку и подумал «Мне нужно сделать так, чтобы мои файлы жили в онлайне». Многие люди слышали о Altair, многие забывали флешки. Причина, по которой эти раздражители заставляли их фаундеров начинать проекты, заключалась в том, что их опыт научил замечать те возможности, которые им представляются.

Глагол, который следует использовать с уважением к стартап-идеям, — не «придумывать», а «замечать». У нас YC мы называем идеи, выросшие естественным образом из опыта их фаундеров, — органическими стартап-идеями. Большинство успешных стартапов начинают именно так.

Возможно, это не то, что вы хотели услышать. Вероятно, вы ожидали услышать рецепт, как придумать идею, а вместо этого я вам рассказываю, что ключевое — иметь правильно подготовленное сознание. Но это тоже тип рецепта: просто такой, следование которому может занять в неблагоприятном случае год вместо одних выходных.

Если вы не на острие чего-то быстроизменяющегося, вы можете туда попасть. Например, любой достаточно умный человек может попасть на острие программирования (как то разработка мобильных приложений) в течение года. Поскольку успешный стартап съест 3-5 лет вашей жизни, год подготовки был бы резонным инвестированием. Особенно, если вы еще ищете ко-фаундера. [4]

Но вам не нужно учиться программировать, чтобы быть на острие сферы, которая быстро меняется. Другие сферы тоже меняются быстро. И хотя учиться программировать не обязательно, это резонно для обозримого будущего. Как говорит Макр Андрэссен, софт съедает мир, и этот тренд будет продолжаться ближайшие десятилетия.

Умение программировать также означает, что когда у вас будут идеи, вы будете в состоянии их реализовать. Это не вопрос жизни и смерти (Джэф Безос -основатель Amazon.com — не умел), но преимущество. Хорошее преимущество, если вы рассматриваете идею о запуске Facebook. Вместо простых размышлений типа «Это интересная идея», вы можете думать «Это интересная идея. Постараюсь построить первую версию сегодня вечером». Оно даже лучше, когда вы программист и одновременно целевой пользователь, так как тогда цикл разработки новой версии и тестирования ее на пользователях может происходить в одной голове.

Замечать

Как только вы начинаете жить в будущем (в каком-то отношении), способ заметить стартап-идею — это посмотреть на вещи, которых не хватает. Если вы действительно на острие быстроразвивающейся сферы, то всегда найдете кучу вещей, которых не хватает. Что не будет очевидным, так это то, что они — идеи для стартапа. Поэтому, если вы хотитие найти стартап-идею, необходимо не просто включить фильтр «Чего не хватает?» Также нужно выключить любой другой фильтр, в частности «Может ли это стать большой компанией?» Будет еще достаточно времени сделать эту проверку позже. Но если вы будете думать об этом изначально, это приведет к тому, что вы не только отфильтруете много хороших идей, но и к тому, что вы сфокусируетесь на плохой идее.

Большинство вещей, которых не хватает, потребуют некоторого времени, чтобы их заметить. Нужно практически обмануть самого себя, чтобы увидеть эти идеи вокруг нас.

Но мы знаем — идеи окружают нас. И нет такой проблемы, у которой нет решения. Вероятность ничтожно мала, что сейчас именно тот момент, когда технологический процесс остановится. Можете быть уверенными, люди построят в ближайшие пару лет вещи, которые вас заставят удивиться: «Как же я жил без этого до сих пор?»

И когда эти проблемы будут решены, вероятно, ретроспективно они будут выглядеть невероятно очевидными. Поэтому вам необходимо выключить фильтр, который мешает видеть их. Самая мощное препятствие — это воспринимать текущее состояние мира как данность. Даже самые открытые и восприимчивые из нас часто страдают этим. Вы не смогли бы добраться от вашей кровати до входной двери, если бы не перестали подвергать все сомнению и задаваться вопросами.

Но если вы ищите стартап-идею, вы можете пожертвовать некоторой эффективностью принятия все как данность, и начать задаваться вопросами. Почему наша почта переполнена? Потому что мы получаем слишком много писем или потому что тяжело удалить письмо из входящей папки? Почему мы получаем слишком много писем? Какие проблемы люди пытаются решить с помощью писем? Есть ли способы лучше решить ее? Почему мы не удаляем письма после прочтения? Является ли входящая папка идеальным решением для этого?

Обратите особое внимание на вещи, которые вас раздражают. Преимущество от принятия текущего положения вещей в качестве данности не только в том, что это делает жизнь (локально) более эффективной, но и в том, что мы становимся более терпимыми. Если бы вы знали про все те вещи, что появятся в следующие 50 лет, но не имели бы сейчас, вам бы показался сегодняшний день весьма ограниченным, также как если бы вас отправили назад на 50 лет в машине времени. Если вас что-то раздражает, возможно, это потому, что вы живете в будущем.

Если вы найдете правильный тип проблемы, вероятно вы сможете описать ее как очевидную. По крайней мере для вас самих. Когда мы запускали Viaweb, все онлайн магазины создавались руками: веб-дизйнеры создавали каждую страницу отдельно в HTML. Для нас, программистов, было очевидно, что эти сайты должны генерироваться автоматически софтом. [5]

Это означает достаточно странную вещь, что нахождение стартап-идеи — вопрос видения очевидного. Это говорит о том, на сколько весь процесс странный: вы пытаетесь увидеть вещи, которые очевидны, но тем не менее, которые еще не видели.

Поскольку, все что вам нужно сделать, это отпустить сознание, возможно, лучше не пытаться в лоб атаковать проблему, т.е. сесть и начать думать о ней. Лучшее решение — просто запустить процесс в фоновом режиме и приглядываться к вещам, которых еще не хватает. Работайте над сложными проблемами, следуя вашему любопытству, но найдите секунду заглянуть самому себе через плечо, отмечая недостатки и «аномалии». [6]

Дайте себе немного времени. У вас достаточно контроля над скоростью, с которой вы превращаете свое сознание в «подготовленное», но у вас гораздо меньше контроля над внешними раздражителями, зажигающими идеи, когда они — раздражители — поражают сознание. Дрю Хастон работал над менее перспективной идеей до DropBox: стартап по подготовке к SAT (экзамен). Но DropBox был намного лучшей идеей: как в абсолютном смысле, так и в плане соответствия его опыту и навыкам. [7]

Один из способов обмануть себя, чтобы приметить идею, — работать над проектом, который кажется должен быть крутым. Когда вы чем-то подобным занимаетесь, вы неизбежно, совершенно естественно склонны строить вещи, которых нет. Строить что-то, что уже существует, не показалось бы вам таким интересным.

В то время как попытка придумать стартап-идею обычно заканчивается плохо, работа над штукой, которая могла бы быть отверженна как «игрушка», часто приводит к хорошим идеям. Когда что-то описывается как игрушка, это означает, что у нее есть все, что присуще идеи, кроме значимости. Это круто; юзерам нравится, просто оно не имеет значимости. Но если вы живете в будущем, и вы строите, что-то крутое, что нравиться юзерам, то это может иметь большее значение, чем оно кажется посторонним. Микро-компьютеры казались игрушками, когда Apple и Microsoft начали работать над ними. Я достаточно стар, чтобы помнить об этой эпохе: людей, владевших своим собственным компьютером, называли «любителем». BackRub казался непоследовательным научным проектом. Facebook был всего лишь способом для студентов подглядывать друг за другом.

У нас в YC мы всегда заинтригованы встретить стартап, работающий над чем-то, что в нашем представлении какой-нибудь всезнайка с форума назовет игрушкой. Для нас это добрый знак, что идея хорошая.

Если вы можете себе позволить принять долгосрочную перспективу (а вы не можете не позволить), фраза: «Живи в будущем и создавай то, чего не хватает» следует перефразировать:

1. Живи в будущем и создавай то, что кажется интересным.

1. Университет

Вместо того, чтобы пытаться научиться «предпринимательству», я бы посоветовал студентам колледжей следующее: предпринимательство — это навык, который лучше всего приобретается «в бою». Примеры самых успешных фаундеров тому доказательство. В колледже стоит тратить время на перемещение себя в будущее. И колледж в этом смысле — бесподобная возможность. Какое упущение, пожертвовать возможностью решить сложную часть задачи запуска стартапа — стать тем типом людей, у которых есть органические идеи, — потратив время на изучение простой части. Особенно, если принять во внимание, что вы даже сильно ничему не научитесь. Не больше того, что можно узнать о сексе, сидя в классе. Все, что вы учите, — слова.

Стык областей — особенно плодородный источник идей. Если вы умеете программировать и начинаете учить что-то из другой области, вы вероятно встретите проблемы, которые софт мог бы решить. На самом деле, вероятность найти хорошую проблему в других областях даже выше: во-первых, обитатели этих областей вряд ли имели опыт решения проблем при помощи софта, такой как у программистов; во-вторых, поскольку вы проникаете в новую область абсолютно несведущим, вы ничего не знаете о ее состоянии, которое воспринималось бы как данность.

Так, если вы студент по теории вычислительных машин, и вы хотите запустить стартап, то лучше вместо курса по предпринимательству взять курс, например, по генетике. Или еще лучше: пойти работать в компанию, связанную с биотехнологиями. Студентам-программистам обычно легко устроиться на летнюю практику в компании, занимавшиеся железом или софтом. Но если вы хотите найти стартап-идею, то лучше найти стажировку в какой-нибудь не связанной области. [8]

Или просто не берите дополнительных курсов и просто создавайте вещи. Это не случайность, что и Microsoft, и Facebook оба стартовали в январе. В Гарварде это «время чтения», когда у студентов нет занятий, потому что они готовятся к выпускным экзаменам. [9]

Но у вас не должно быть чувства, что вы должны создать вещь, которая станет стартапом. Это всего лишь предварительная оптимизация. Просто создавайте. Желательно, совместно с другими студентами. Не только занятия делают университет хорошим местом по перемещению себя в будущее. Вы также окружены другими людьми, которые пытаются делать те же вещи. Если вы будете работать с ними над проектами, то это закончится тем, что вы не просто будете создавать органические идеи, но и органические идеи в органической команде — и это, по моему опыту, лучшая комбинация.

Остерегайтесь исследований. Если студент создает что-то, что все его друзья начинают использовать, то это скорее всего представляет из себя хорошую идею. В то время как кандидатская диссертация — вряд ли. По какой-то причине, чем больше проект должен считаться исследованием, тем меньше вероятность, что там есть что-то, что можно было бы превратить в стартап. [10] Я думаю, что причина в том, что подмножество идей, которые могут считаться предметом исследования, такое узкое, что весьма невероятно, что проект, который удовлетворяет этим ограничениям также удовлетворяет ортогональным ограничениям, заключающимся в решении какой-либо пользовательской проблемы. В то время как если студент (или профессор) работают над побочным проектом, они автоматически тяготеют в сторону решения чей-нибудь проблемы — возможно даже с дополнительной энергией, источник которой — освобождение от множества ограничений исследования.

Конкуренция

Поскольку хорошая идея должна выглядеть очевидной, то когда у вас будет именно такая, вы будете склонны думать, что уже опоздали. Пусть это вас не пугает. Беспокойство о том, что вы опоздали — один из признаков хорошей идеи. 10 минут поиска в интернете обычно решают этот вопрос. Даже если вы найдете еще кого-то, работающего над этой же идеей, то возможно, вы еще не опоздали. Редкий случай, когда стартап гибнет от рук другого стартапа. Так редко, что этой вероятностью можно пренебречь. Если только вы не обнаружили конкурента, который замыкает на себе пользователей (lock-in — типа соцсетей), препятствуя им выбрать вас, — не отбрасывайте идею!

Если вы не уверены, спросите пользователей. Вопрос о том, опоздали ли вы, является частью другого вопроса: нужно ли срочно кому-нибудь то, что вы планируете делать. Если у вас есть что-то, чего нет у конкурентов и некоторое подмножество пользователей срочно в этом нуждается, считайте, у вас есть хороший плацдарм. [11]

Вопрос только в том, достаточно ли большой этот плацдарм. А еще важнее — кто там окажется: если плацдарм будет состоять из людей, которые делают что-то, чем будут пользоваться гораздо больше людей в будущем, то этот плацдарм достаточно большой, каким бы маленьким он сейчас ни был. Например, вы создаете что-то отличное от конкурентов, но оно работает только на новых смартфонах, — это, вероятно, все равно достаточно большой плацдарм.

Ошибайтесь на той же стороне, что и ваш конкурент. Неопытные фаундеры преувеличивают опасность конкурента, которую он реально из себя представляет. Добьетесь ли вы успеха зависит гораздо больше от вас, чем от конкурента. Так что лучше хорошая идея и конкуренты, чем плохая — но без них.

Вам не нужно беспокоиться о выходе на переполненный рынок пока у вас есть четкое понимание того, что все остальные упускают из вида. На самом деле это очень перспективная отправная точка. Google был именно такого рода идеей. Ваше понимание должно быть более точным, чем «мы собираемся сделать Х, которое будет не отстойным». Даже если. Вы должны быть в состоянии сформулировать это с точки зрения того, что упускают из вида конкуренты. Лучше всего, если вы можете сказать, что у них не хватило мужества следовать своим убеждениям. А вы планируете сделать то, что сделали бы они, следуя, не смотря ни на что, своему пониманию проблемы. И Google опять тому пример. Предшествующие поисковые системы уклонялись от наиболее коренных внедрений, над которыми они работали. В частности, потому что, чем лучше бы они делали свою работу, тем быстрее уходил пользователь.

Переполненный рынок на самом деле хороший знак, так как это означает две вещи: во-первых, что есть спрос; во-вторых, что ни одно из существующих решений достаточно хорошее. Стартап не должен надеяться зайти на рынок, который и большой, и на котором нет конкурентов. Таким образом, любой стартап, добивающийся успеха, либо входит на рынок с существующими конкурентами (но вооружен секретным оружием, которое позволит переманить пользователей; например — Google), либо входит на рынок, который выглядит маленьким, но который станет большим (например, Microsoft). [12]

Фильтры

Есть еще два фильтра, от которых вам нужно избавиться, чтобы начать замечать стартап-идеи: фильтр «непривлекательности» и фильтр «геморроя».

Большинство программистов мечтают начать стартап следующим образом: написать гениальный код, выложить на сервер и приобрести пользователей, которые платят им кучу денег. Они предпочитают не связываться со скучными проблемами или грязной работенкой из реального мира. Это предпочтение вполне резонно, поскольку такие вещи наводят тоску. Но это предпочтение на столько распространено, что пространство с удобными стартап-идеями уже обобрали подчистую. Если вы позволите своему сознанию спуститься по улице на несколько кварталов вниз к грязным, скучным идеям, вы найдете пару ценных, которые только сидят и ждут реализации.

Фильтр «геморроя» так опасен, что я написал отдельное эссе о том состоянии, в которое он вводит, и которое я называю «геморройная» слепота. Я привожу в пример Stripe: стартап, который извлек пользу от устранения этого фильтра. И пример достаточно яркий. Тысячи программистов могли увидеть эту идею; тысячи программистов знают каким неудобным был процесс оплаты до Stripe. Но когда они ищут идею для стартапа, они не видят эту идею, потому что подсознательно они избегают имение дела с платежными системами. Для Stripe все эти системы тоже геморрой, но вполне выносимый. На самом деле они, возможно, имели его вовсе не так много. Поскольку страх от геморроя с платежными системами удерживал большинство людей на расстоянии от идеи, это позволило Stripe достаточно гладко решить проблемы в других вопросах, которые обычно болезненные. Например, наращивание пользовательской базы. Им не нужно было сильно стараться, чтобы те обратили на них внимание, потому что пользователи в отчаянии ждали то, что Stripe создавал.

Фильтр «непривлекательности» похож на фильтр «геморроя», за тем исключением, что он держит вас в стороне от проблем, которые вы презираете, а не которых боитесь. Мы преодолели этот фильтр, когда работали над Viaweb. Были интересные вещи, связанные с архитектурой софта, но мы не были заинтересованы в e-commerce как таковом. Мы просто видели, что это та проблема, которая требует решения.

Устранение фильтра «геморроя» важнее, чем устранение фильтра «непривлекательности», поскольку геморрой скорее всего лишь иллюзия. И даже если это в какой-то степени не так, он — худшая форма потакания своим слабостям. Успешный стартап — дело достаточно тяжелое и утомительное. И не важно, о чем ваш стартап. И даже, если сам продукт не подразумевает большого количества геморроя, все равно прийдется иметь дело с инвесторами, наймом и увольнением сотрудников и т.д. Таким образом, если у вас есть какая-то идея, о которой вы думаете, что она крутая, но вы сторонитесь ее из-за страха огрести проблем, — не беспокойтесь: любая достаточно хорошая идея обеспечит вас геморроем в избытке.

Фильтр «непривлекательности», хоть и источник ошибок, но не на столько бесполезен как фильтр «геморроя». Если вы работаете на острие быстроменяющейся сферы, ваше понимание о том, что привлекательно, будут в какой-то степени коррелировать с тем, что действительно полезно на деле. Особенно с годами и приобретением опыта. Плюс, если вы найдете привлекательную идею, вы будете работать над ней с большим энтузиазмом. [13]

Рецепты

И хотя лучший способ обнаружить стартап-идею — стать тем типом людей, у которых они есть, и после этого создавать с интересом все, что бы то ни было, — тем не менее часто это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Иногда вам нужна идея прямо сейчас. Например, вы работаете над стартапом, и ваша первоначальная идея оказывается неудачной.

Остаток эссе я посвящу уловкам, которые помогают найти стартап-идею по требованию. И хотя, по моему опыту, лучше использовать органический путь, этот способ тоже может привести вас к успеху. Просто вам потребуется больше самоконтроля. Когда вы используете органический подход, вы даже не замечаете идею, если только она не заявляет во всеуслышание, что чего-то по-настоящему не хватает. Но когда вы предпринимаете сознательную попытку подумать об идее для стартапа, вам необходимо заменить свои естественные ограничения на самоконтроль. Тогда вы увидите гораздо больше идей; большинство из них — плохих. Поэтому вы должны быть в состоянии отфильтровать их.

Органические идеи таят в себе опасность, они ощущаются как вдохновение. Есть куча историй про успешные стартапы, которые начинались, когда у фаундеров было то, что казалось сумасшедшей идеей, но они «просто знали», что их идея перспективна. Когда у вас такое чувство по отношению к идее, которую вы пытались выдумать, вероятно, вы ошибаетесь.

Когда ищите идею, сфокусируйтесь на сферах, в которых вы разбираетесь. Если вы эксперт по базам данных, не создавайте приложение-чат для подростков (если только вы сами не подросток). Возможно, это и хорошая идея, но вы не можете доверять своим суждениям относительного этого, поэтому — игнорируйте ее. Должны быть другие идеи с базами данных, о качестве которых вы можете судить. Вам кажется, тяжело найти хорошую идею с использованием БД? Все потому, что ваши опыт и знания завышают стандарты. Но ваши суждения о приложении-чате такие же плохие, вы просто позволили себе пройти в эту область, воспользовавшись эффектом Даннинга — Крюгера.

Но правильное место для начала поиска идей — вещи, которые нужны вам. Всегда есть вещи, которые вам необходимы. [14]

Неплохой трюк — спросить себя, не случалось ли на вашей предыдущей работе, что бы вы говорили: «Ну почему никто не сделает Х? Если бы кто-нибудь это сделал, мы бы купили это в следующий же момент». Если вы можете припомнить о таком Х, о котором люди так говорили, возможно, у вас уже есть идея. Вы знаете, что есть спрос, а люди не стали бы так убиваться по поводу вещей, которые невозможно создать.

В целом, постарайтесь спросить себя, нет ли чего-то необычного у вас, что делает ваши потребности отличными от потребностей других людей. Возможно, вы не одиноки. Особенно хорошо, если вы отличаетесь тем, к чему люди неизбежно, но постепенно придут.

Если вы поменяли идею, то одна необычная вещь у вас уже есть — идея, над который вы работали до этого. Не обнаружили ли вы каких-либо потребностей, пока работали над ней? Несколько хорошо известных стартапов начинали именно так. Hotmail начинали как нечто, что его фаундеры написали, чтобы общаться по поводу их предыдущего стартапа во время нахождения на основной работе. [15]

Особенно перспективный способ быть необычным — это быть молодым. Некоторые из наиболее ценных идей уходят корнями в подростковый (13-20) и 20-летный возраст. И хотя у молодых фаундеров есть некоторые недостатки, они единственные, кто реально понимает своих сверстников. Было бы очень сложно кому-нибудь, кто не учился в колледже, придумать Facebook. Если вы молодой фаундер (до 23), есть ли вещи, которые вы и ваши друзья хотели бы сделать, но которые не позволяют сделать текущие технологии?

Но лучше вашей личной неудовлетворенной потребности — неудовлетворенная потребность кого-то другого. Постарайтесь поговорить со всеми, с кем можно, про пробелы, которые они обнаружили в этом мире. Чего не хватает? Чего бы они хотели сделать, но не могут? Чего утомительного и раздражающего, и особенно в их работе? И пусть разговор будет достаточно общим; не слишком усердствуйте в поисках стартап-идеи. Вы всего лишь ищите что-нибудь, что сможет зажечь в вас идею. Возможно, что обнаружите проблему, которую они не осознавали, потому что, в отличие от них, вы знаете, что ее можно было бы решить и как.

Когда вы найдете неудовлетворенную потребность, чужую, она может показаться сперва очень размытой. Человек, которому что-то нужно, может не знать, что именно. В этих случаях я рекомендую фаундерам действовать в роли консультантов: действовать так, как если бы их пригласили решить проблему данного пользователя. Проблемы людей достаточно похожи, поэтому код, написанный вами таким способом, может быть использован вновь для другого человека. А то, что не пригодится, будет небольшой ценой за уверенность, что вы достигли дна колодца. [16]

Один из способов убедиться, что вы действительно решаете чужие проблемы, — сделать их своими. Когда Раджат Сури из E la Carte решил написать софт для ресторанов, он нашел работу в качестве официанта, чтобы узнать, как устроены рестораны. Это может показаться крайностью, но стратапы сами по себе крайность. Мы любим, когда фаундеры делают подобные вещи.

На самом деле, одна из стратегий, которые я рекомендую людям, ищущим новую идею, — не просто избавиться от фильтров «непривлекательности» и «геморроя», а именно искать идеи, которые непривлекательны и геморройны. Не пытайтесь создать Twitter. Эти идеи на столько редкие, что их невозможно найти, ища. Сделайте что-нибудь «непривлекательное», за что люди будут вам платить.

Хороший прием обойти фильтр «геморроя» и в какой-то степени «непривлекательности» — спросить, чтобы вы хотели, чтобы кто-то другой создал, а вы бы могли использовать. А сколько вы готовы были бы за это заплатить?

Поскольку стартапы часто утилизируют обанкротившиеся компании и отрасли, хороший прием — присмотреться к тем из них, кто умирает или заслуживает этого, и попытаться представить, какой тип компании мог бы извлечь выгоду из их смерти. Например, журнализм сейчас находится в свободном падении. Но возможно можно получить прибыль от чего-то, похожего на журнализм. Какой тип компании может заставить людей в будущем сказать «это пришло на смену журнализму» в каком-то аспекте?

Но представьте, что спрашиваете это в будущем, а не сейчас. Когда одна компания или отрасль сменяет другую, это происходит обычно с неожиданной стороны. Поэтому не ищите заменитель чему-то; ищите что-то, о чем люди потом скажут, что оно оказалось заменителем X. И включите воображение относительно тех измерений, в которых будут происходить эти преобразования. Традиционная журналистика, например, это способ для читателей получить информацию и убить время, для журналистов — заработать деньги и привлечь внимание, и кроме всего механизм для размещения нескольких типов рекламы. И она могла бы видоизменяться в любом из этих измерений (на самом деле, процесс уже начался и во всех направлениях).

Когда стартапы съедают гигантов, они обычно начинают с обслуживания небольшого, но важного рынка, который большие игроки игнорируют. Особенно хорошо, если присутствует некоторое пренебрежение в позиции большого игрока, поскольку это часто сбивает их с толку. Например, после того, как Стив Возняк создал компьютер, который стал Apple I, он чувствовал себя обязанным передать своему тогдашнему работодателю Hewlett-Packard возможность производить его. К счастью для него HP отказался. И одна из причин — компьютер использовал ТВ в качестве монитора, что казалось недопустимым снижением класса для компании, производящей высококачественное железо, как HP в те времена. [17]

Но есть ли группы нечесаных, но утонченных пользователей, какими были ранние любители микрокомпьютеров, которые сейчас игнорируются большими игроками? Стартап с прицелом на большие вещи зачастую может легко захватить маленький рынок, потратив усилия, которые оправдаются за счет одного этого рынка.

Поскольку наиболее успешные стартапы обычно ловят волну, которая больше их самих, может быть хорошим трюком поиск таких волн и вопрос как извлечь из них пользу. Ценность секвенирования генома и 3D печати медленно снижается по аналогии с законом Мура. Какие вещи мы сможем делать в новом мире, в котором мы будем жить через 5 лет? Что мы исключаем подсознательно как невозможное, но что будет возможным скоро?

Органика

Но, если говорить о прямолинейном поиске этих волн, хотелось бы уточнить, что такой рецепт — это план «Б» в поиске стартап-идеи. Поиск волн — это по сути имитация органического подхода. Если вы на острие быстроменяющейся сферы, то вам не нужно искать волны; вы и есть волна.

Поиск стартап-идей — тонкое дело, и поэтому так много людей, из тех кто пытается, терпят неудачу. Не получится просто придумать хорошую стартап-идею. Если получилось, то у вас, скорее всего, плохая идея, которая выглядит правдоподобной, но от того только опаснее. Лучший способ — менее прямой: если у вас правильный бэкграунд, хорошие стартап идеи будут казаться вам очевидными. Но даже тогда — не сразу. Займет некоторое время, чтобы столкнуться с ситуацией, где вы заметите, что чего-то не хватает. И часто эти пробелы не будут казаться идеями, способными стать компаниями, они будут просто вещами, которые будет интересно построить. По этой причине хорошо иметь время и склонность строить вещи просто потому, что они интересны.

Живите в будущем и стройте то, что кажется интересным. Как бы оно странно ни звучало: это и есть реальный рецепт.

1. Примечания

[1] Эта форма плохой идеи существует столько же, сколько и веб. Она была распространена в 1990-х годах, только тогда люди, у которых она была, говорили, что они собираются создать портал для x, а не социальную сеть для x. Структурно идея похожа на каменный суп: вы вывешиваете табличку "это место для людей, интересующихся x", и все эти люди приходят, а вы делаете на них деньги. Основателей таких идей привлекает статистика о миллионах людей, которые могут быть заинтересованы в каждом типе x. Они забывают, что у каждого конкретного человека может быть 20 увлечений по этому стандарту, и никто не собирается регулярно посещать 20 различных сообществ.

[2] Я не говорю, кстати, что я точно знаю, что социальная сеть для владельцев домашних животных - плохая идея. Я знаю, что это плохая идея, так же как я знаю, что случайно сгенерированная ДНК не даст жизнеспособного организма. Набор правдоподобно звучащих идей стартапов во много раз больше, чем набор хороших идей, а многие из хороших идей даже не звучат так правдоподобно. Поэтому, если все, что вы знаете о стартап-идее, это то, что она звучит правдоподобно, вы должны предположить, что она плохая.

[3] Точнее, потребность пользователей должна дать им достаточную энергию активации, чтобы начать использовать то, что вы создаете, которая может сильно варьироваться. Например, энергия активации для корпоративного программного обеспечения, продаваемого по традиционным каналам, очень высока, поэтому вам придется быть намного лучше, чтобы заставить пользователей переключиться. В то время как энергия активации, необходимая для перехода на новую поисковую систему, низка. Именно поэтому поисковые системы намного лучше корпоративного программного обеспечения.

[4] С возрастом это становится все труднее. В то время как пространство идей не имеет опасных локальных максимумов, пространство карьеры имеет. Между большинством жизненных путей людей существуют довольно высокие стены, и чем старше вы становитесь, тем выше становятся эти стены.

[5] Для нас также было очевидно, что веб станет большим событием. Немногие непрограммисты понимали это в 1995 году, но программисты видели, что графические интерфейсы сделали для настольных компьютеров.

[6] Может быть, было бы неплохо, если бы это второе "я" вело дневник и каждый вечер делало краткую запись, перечисляя пробелы и аномалии, которые вы заметили за день. Не идеи стартапов, а просто необработанные пробелы и аномалии.

[7] Сэм Альтман отмечает, что время, потраченное на идею, не только является лучшей стратегией в абсолютном смысле, но и подобно недооцененным акциям, поскольку так мало основателей делают это.

Конкуренция за лучшие идеи сравнительно невелика, потому что немногие основатели готовы потратить время, необходимое для того, чтобы их заметить. В то время как за посредственные идеи существует большая конкуренция, потому что когда люди придумывают идеи для стартапов, они, как правило, придумывают одни и те же идеи.

[8] Для компаний, производящих компьютерное оборудование и программное обеспечение, летние вакансии - это первый этап воронки рекрутинга. Но если вы хороши, вы можете пропустить первый этап. Если вы хороши, у вас не будет проблем с трудоустройством в этих компаниях после окончания школы, независимо от того, как вы провели лето.

[9] Эмпирические данные говорят о том, что если колледжи хотят помочь своим студентам создать стартапы, то лучшее, что они могут сделать, это оставить их в покое в правильном направлении.

[10] Я говорю об IT-стартапах; в биотехнологиях все по-другому.

[11] Это пример более общего правила: фокусируйтесь на пользователях, а не на конкурентах. Самая важная информация о конкурентах - это то, что вы в любом случае узнаете от пользователей.

[12] На практике большинство успешных стартапов имеют элементы обеих стратегий. И вы можете описать каждую стратегию в терминах другой, корректируя границы того, что вы называете рынком. Но полезно рассмотреть эти две идеи отдельно.

[13] Хотя я почти не решаюсь поднимать этот вопрос. Стартапы - это бизнес; смысл бизнеса - зарабатывать деньги; и с этим дополнительным ограничением вы не можете ожидать, что сможете тратить все свое время на то, что вас больше всего интересует.

[14] Потребность должна быть сильной. Вы можете задним числом описать любую выдуманную идею как нечто нужное. Но действительно ли вам нужен этот сайт рецептов или агрегатор местных событий так же, как Дрю Хьюстону нужен Dropbox или Брайану Чески и Джо Геббиа нужен Airbnb?

Довольно часто на YC я спрашиваю основателей: "А вы бы сами пользовались этой штукой, если бы не написали ее?", и вы удивитесь, как часто ответ оказывается отрицательным.

[15] Пол Бухейт отмечает, что попытка продать что-то плохое может стать источником лучших идей:

"Лучшая техника, которую я нашел для работы с компаниями YC, у которых есть плохие идеи, - это сказать им, чтобы они как можно скорее продали продукт (прежде чем тратить время на его создание). Они не только узнают, что никому не нужно то, что они создают, но и очень часто возвращаются с настоящей идеей, которую они обнаружили в процессе попытки продать плохую идею."

[16] Вот рецепт, который может привести к созданию следующего Facebook, если вы студентки колледжа. Если у вас есть связь с одним из самых влиятельных женских обществ в вашей школе, обратитесь к их королевам и предложите стать их личными IT-консультантами, создавая все, что им может понадобиться в их социальной жизни, чего еще не существует. Все, что будет создано таким образом, будет очень перспективным, потому что такие пользователи не только самые требовательные, но и идеальная точка для распространения.

Я понятия не имею, сработает ли это.

[17] А причина использования телевизора в качестве монитора заключается в том, что Стив Возняк начинал с решения собственных проблем. Он, как и большинство его сверстников, не мог позволить себе монитор.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Hardest Lessons for Startups to Learn

Оригинал Перевод

Апрель 2006

(Данное эссе подготовлено на основе лекции, прочитанной в Startup School в 2006.)

Профинансированные нами до нынешнего дня стартапы все схватывают на лету, но одни уроки даются им легче, другие - сложнее. Я думаю, это обусловлено тем, что часть относящихся к стартапам идей противоречит интуиции.

Мы уже проинвестировали довольно много компаний, так что я научился выявлять такие идеи - и именно на них я и буду акцентировать внимание. К тому же я собираюсь их пронумеровать, и, может быть, со следующими стартапам мне удастся внедрить разновидность кода Хаффмана: я заставлю всех прочитать это эссе, а затем, вместо того, чтобы донимать их детальным изложением, смогу просто сказать: номер четыре!

1. Выпускайте рабочую версию как можно раньше

Пожалуй, чаще всего я повторяю стартапам следующий совет: как можно быстрее выпускайте первую версию, а затем улучшайте ее, опираясь не отклики пользователей. Говоря "выпускайте как можно быстрее", я имею в виду не то, что нужно выпускать программу, полную ошибок, а что нужно ограничиться минимальной функциональностью. Пользователи ненавидят ошибки, но они не против минимальной первой версии, если новые функциональности будут на подходе.

Быстрый выпуск первой версии оправдан по ряду причин. Во-первых, просто потому, что это оптимальный метод программирования, и не только для стартапов. Я утверждаю это с 1993 года и до сих пор не встречал особых тому опровержений. Множество стартапов погибло из-за того, что они слишком затягивали релизы, и ни один - благодаря тому, что выпускал продукт слишком быстро. [1]

Одно из неожиданных открытий, которое вас ждет, если вам удастся создать нечто популярное - это то, что вы не будете знать своих пользователей. У Reddit сейчас почти полмиллиона уникальных посетителей в месяц. Кто эти люди? Команда Reddit понятия об этом не имеет. И ни один web-стартап этого не знает. А поскольку вы не знаете своих пользователей, то очень рискованно пытаться угадать, что им понравится. Гораздо лучше выпустить нечто и прислушаться к их мнению.

Wufoo восприняли этот мой совет близко к сердцу и выпустили генератор форм еще до создания базы данных. Машина еще не ездит, а уже 83 тысячи человек пришли посидеть в водительском кресле и подержаться за руль. Подобный подход дал Wufoo ценную обратную связь: пользователи Linux жаловались на излишнее использование Flash, поэтому разработчики избавились от Flash, переписав программу. А вот если бы они решили выпустить все сразу, то к моменту обнаружения проблемы она была бы внедрена уже гораздо глубже.

Но даже если у вас не будет пользователей, быстрый выпуск все равно важен. Первый выпуск для стартапа - все равно что спуск корабля на воду. Если есть серьезные проблемы, например, слабая идея или взаимная неприязнь основателей - стресс выпуска первой версии их проявит. А чем раньше вы обнаружите такие проблемы - тем лучше.

И, пожалуй, самый главный аргумент за быстрый выпуск состоит в том, что он заставляет вас больше работать. Когда вы работаете над еще не выпущенным продуктом, появление проблем вызывает любопытство. Но их появление в уже выпущенном продукте вызывает сильную тревогу. Как только вы выпустите продукт, у вас появится намного больше безотлагательных задач. Мне кажется, что именно поэтому разработчики затягивают выпуск, они знают: как только он состоится - им придется работать гораздо больше. [2]

2. Продолжайте наращивать возможности

Конечно, совет "выпускайте рабочую версию как можно быстрее" имеет логичное продолжение, без которого он не был бы так хорош: если вы начинаете с небогатой функциональности, вам стоит быстро ее улучшать. Я постоянно ловлю себя на повторении совета "наращивать возможности". Это правило справедливо не только для начальных стадий, ему должны следовать все стартапы, по крайней мере, до тех пор, пока они хотят оставаться стартапами.

Я, конечно же, не имею в виду, что вы должны постоянно усложнять свое приложение, под "возможностью" я понимаю атомарную единицу программирования - квант улучшения жизни пользователей.

Если провести аналогию с занятиями спортом, то усовершенствования порождают усовершенствования. Если вы каждый день совершаете пробежку, вы, скорее всего, побежите и завтра, но стоит пропустить пару недель, и вам будет непросто заставить себя пробежаться. То же и с программированием: чем больше идей вы реализуете, тем больше у вас появляется новых. Поэтому вы должны улучшать свою систему хотя бы чуть-чуть каждые день-два.

И это не только хорошая методика разработки, но и маркетинговый ход. Пользователи любят постоянно улучшающиеся сайты. Ведь на самом деле они ждут от сайта улучшений. Представьте: вы посетили очень хороший сайт, затем вернулись через два месяца, а он ни на йоту не изменился. Разве он не покажется вам никудышным? [3]

Когда вы внесете усовершенствования в ответ на их замечания, пользователи полюбят вас еще больше, потому что они привыкли к игнорированию со стороны компаний. Если вы будете редким исключением - компанией, которая действительно слушает, - пользователи станут вашими фанатичными приверженцами. Вам не придется думать о своей рекламе, потому что ваши пользователи займутся ею за вас.

Это звучит как прописная истина, так почему же мне приходится постоянно ее повторять? Мне кажется, проблема в том, что люди привыкают к существующему положению вещей. Как только продукт избавлен от вопиющих недостатков, вы начинаете к нему привыкать и постепенно отождествляете его с набором уже реализованных в нем возможностей. Например, я сомневаюсь, что кто-нибудь в Yahoo! (или Google) осознавал, насколько лучшей может быть web-почта, пока Paul Buchheit им это не продемонстрировал.

На мой взгляд, решение заключается в понимании, что все сделанное до сих пор еще далеко от того, что может быть сделано. Заставьте себя, в качестве умственного упражнения, постоянно думать над усовершенствованиями. Имеющееся, конечно, уже и так совершенно, но если бы вам пришлось что-то изменить, что бы это было? Если ваш продукт кажется вам завершенным, на то могут быть две причины: (а) он действительно завершен, или (б) вам недостает воображения. Опыт подсказывает, что вариант (б) в тысячу раз вероятнее.

3. Сделайте пользователей счастливыми

Постоянные усовершенствования - это частный случай более общего правила: сделайте пользователей счастливыми. Ни один стартап не может никого заставить что-либо сделать. Стартапы не могут никого заставить пользоваться их программами и сотрудничать с ними. Им приходится отрабатывать свой кусок хлеба. Именно поэтому успешные стартапы создают великие вещи - то есть они либо создают их, либо погибают.

Работая в стартапе, вы чувствуете себя крошечным обломком, который крутят ураганные ветра. Самый мощный ветер - это пользователи. Они могут подхватить вас и поднять в заоблачные высоты, как Google, а могут оставить лежать на земле, как большинство стартапов. Пользователи - это переменчивый ветер, но зато самый сильный. Если они понесут вас вверх, никакой конкурент не сможет вас удержать.

Вам следует не лежать, подобно крошечному обломку, распластавшись по поверхности, а изогнуться так, чтобы ветер вас подхватил. Образ ветра нравится мне тем, что он напоминает, насколько безличен поток посетителей. Подавляющее большинство посетителей вашего сайта составят случайные гости. Поэтому вам необходимо проектировать свой сайт в расчете именно на них. А заинтересованные люди сами найдут то, что им нужно.

Обычный посетитель придет на ваш сайт, держа палец на кнопке "Назад". Вспомните собственный опыт: большинство ссылок, по которым вы переходили, вело к какой-нибудь ерунде. Каждый, кто провел в Сети хотя бы пару недель, уже приучен нажимать "Назад" после перехода по ссылке. Поэтому ваш сайт должен кричать: "Постойте! Не нажимайте "Назад"! Это интересный сайт. Например, взгляните сюда".

Чтобы посетитель задержался, вы должны сделать две вещи. Самое главное - предельно кратко объяснить, чему же посвящен ваш сайт. Нередко попадаются сайты, предполагающие, что вы уже знаете, о чем они. Например, корпоративный сайт, сообщающий, что компания производит:

1. корпоративные профессиональные решения в области управления контентом, позволяющие компаниям унифицировать людей, контент и процессы, что позволяет минимизировать риски, ускорить процесс разработки и снизить совокупную стоимость владения.

Крупная компания может обойтись и таким запутанным описанием, а стартапы - нет. Стартап должен уметь объяснить одним-двумя предложениями, чем же конкретно он занимается. [4] И не только пользователям. Объяснение потребуется для всех: инвесторов, покупателей компании, партнеров, журналистов, потенциальных и даже настоящих работников. Наверное, даже не стоит создавать компанию для чего-то, что не может быть убедительно описано одним-двумя предложениями.

Еще один совет, который я не устаю повторять, - сразу же показывайте людям лучшее, что вы имеете. Если у вас есть нечто впечатляющее, постарайтесь разместить это на главной странице, потому что это единственная страница, которую увидит большинство посетителей. Хотя здесь существует определенное противоречие: чем интенсивнее вы будете стягивать интересные вещи на главную страницу, тем выше шансы, что посетители углубятся дальше. [5]

В идеале эти две рекомендации объединяются: вы объясняете посетителям, чему посвящен ваш сайт, показывая это. Один из традиционных для художественной прозы советов - "не говорите, а показывайте". Не говорите, что персонаж зол, пусть вместо этого он заскрипит зубами или сломает карандаш. Ничто так хорошо не объяснит назначение вашего сайта, как его использование.

Профессиональный термин для этого - "конверсия". Задача вашего сайта - превращать случайных посетителей в пользователей, независимо от того, что в вашем случае скрывается за термином "пользователь". А эффективность ее решения можно измерить по скорости вашего роста. Ваш сайт или становится популярным, или нет, и вы должны это знать. Если вы растете достаточно быстро, то в конце концов преуспеете, независимо от того, насколько вы незначительны сейчас. Если же нет - надо что-то менять.

4. Опасайтесь только того, чего действительно стоит опасаться

Еще я постоянно ловлю себя на повторении слова "не беспокойтесь". Точнее, обычно это "не беспокойтесь об этом, беспокойтесь лучше о том". Стартапы не зря пребывают в постоянном страхе, но иногда они боятся не того.

Большинство самых заметных неприятностей далеко не так страшны, как может показаться. Проблемы - это нормальное состояние стартапа: уходит основатель, обнаруживается патент, охватывающий вашу деятельность, сервера постоянно сбоят, вы сталкиваетесь с неразрешимой технической проблемой, вам приходится сменить название, срывается сделка - все это совершенно в порядке вещей. Проблемы не уничтожат вас, если, конечно, вы сами не позволите им этого сделать.

Подобное утверждение применимо и к большинству конкурентов. Многие стартапы беспокоятся: "А что, если Google сделает то же, что и мы?" На самом деле вам не стоит опасаться крупных компаний - даже Google. Люди в Google умны, но не умнее вас. Зато они менее мотивированы, поскольку Google не разорится в случае провала конкретного продукта; и даже в Google полно бюрократии, которая его замедлит.

Пока вы являетесь стартапом, вам следует опасаться не крупных игроков, а других стартапов, о существовании которых вы пока и не подозреваете. Они опаснее, чем Google, потому что, как и вы, загнаны в угол.

Рассмотрение лишь уже существующих конкурентов может породить в вас ложное чувство безопасности. Вы должны конкурировать с тем, что могут создавать другие, а не только с тем, о разработке чего вам известно. Как следствие - не стоит расслабляться только потому, что у вас, по-видимому, нет конкурентов. В чем бы ни состояла ваша идея, кто-то где-то работает над тем же самым.

Это оборотная сторона легкости создания стартапа: пытающихся его создать стало больше. Но я не согласен с Caterina Fake, что по этой причине сейчас не лучшее время для создания стартапа. Создателей стартапов стало больше, но не настолько, насколько могло бы. Большинство выпускников вузов все еще думают, что им нужно устроиться на работу. Обычный человек не сможет проститься с мыслью, которую ему вбивали в голову с трех лет, только потому, что поддержание web-сайта в последнее время стало намного дешевле.

В любом случае, конкуренты - не самая большая проблема. Чаще всего причиной неудачи являются сами стартапы, а не их конкуренты. К неудаче ведет множество путей, но три столбовых - это внутренние раздоры, инерция и игнорирование пользователей. Каждого из них по отдельности достаточно, чтобы пустить вас ко дну. Но если бы мне пришлось выбирать худший, я бы выбрал игнорирование пользователей. Если вам нужен рецепт провального стартапа, вот он: пара основателей с великолепной идеей, которая всем, по их мнению, понравится, и именно ее они и собираются реализовать, несмотря ни на что.

Почти все первоначальные планы ошибочны. Если бы компании неукоснительно придерживались изначальных планов, Microsoft продавал бы языки программирования, а Apple - печатные платы. В обоих случаях именно клиенты указали им на то, в чем должен состоять бизнес компании - и они оказались достаточно умны, чтобы прислушаться.

Как говорил Ричард Фейнман, воображение природы превосходит человеческое воображение. Глядя на окружающий мир, вы откроете гораздо больше интересных идей, чем просто путем умозрительных заключений. Это очень глубокая мысль. Именно поэтому, например, даже лучшие абстрактные картины изрядно уступают полотнам Леонардо. То же относится и к стартапам. Самую лучшую идею можно получить, только апробируя на пользователях череду прототипов.

5. Целеустремленность - это самоподдерживающееся состояние

Сейчас у меня достаточно опыта, связанного со стартапами, чтобы сказать, какое качество важнее всего для основателя стартапа. И это не то, о чем вы могли бы подумать. Самое важное для основателя стартапа - целеустремленность. Не ум - целеустремленность.

Это несколько расстраивает, хотелось бы верить, что Viaweb преуспел благодаря нашему уму, а не просто целеустремленности. В мире стартапов многие, причем не только основатели, но и инвесторы, предпочитают думать именно так. Им нравится мысль, что они живут в мире, которым правит разум. Можно со всей определенностью утверждать, что они в это верят, поскольку такая вера влияет на их инвестиционные решения.

Венчурные капиталисты раз за разом инвестируют в стартапы, созданные знаменитыми профессорами. Это может срабатывать в сфере биотехнологий, где множество стартапов просто коммерциализуют выполненные исследования, но в сфере программного обеспечения стоит инвестировать в студентов, а не в профессоров. Microsoft, Yahoo! и Google были основаны людьми, бросившими ради этого учебу. Нехватку опыта студенты с лихвой компенсируют самоотверженностью.

Конечно, если вы хотите разбогатеть, одной самоотверженности недостаточно. Еще надо быть умным, не так ли? Хотелось бы в это верить, но опыт (я несколько лет прожил в Нью-Йорке) убеждает меня в обратном. Вы можете сильно поглупеть и ничего страшного не произойдет, но стоит вам лишиться всего лишь толики целеустремленности, как вы очень быстро останетесь ни с чем.

Работать в стартапе - это все равно, что ходить на руках: возможно, но требует огромных усилий. Если бы обычного работника попросили делать то, чем приходиться заниматься основателю стартапа, он был бы крайне возмущен. Представьте, что вас наняли в какую-то крупную компанию, где помимо программирования, в десять раз более быстрого, чем вам доводилось выполнять ранее, от вас потребовали бы отвечать на звонки в службу поддержки, разрабатывать дизайн сайта, администрировать сервера, делать "холодные" звонки клиентам, искать офис для компании и приносить всем обед.

И выполнять все это не в спокойной атмосфере крупной компании, похожей на материнскую утробу, а на фоне постоянных бедствий. Это требует настоящей целеустремленности. В стартапе постоянно происходит что-нибудь чрезвычайное. Поэтому если вам хоть на секунду понадобится повод для ухода, вы всегда его найдете.

Но если вам не хватает целеустремленности, высока вероятность, что это начнет сказываться еще задолго до того, как вы в конечном итоге уйдете. Все, кому довелось иметь дело со стартапами, понимают, насколько важна целеустремленность, поэтому если они почувствуют вашу неуверенность, то не станут уделять вам внимания. Если вам недостает целеустремленности, то вскоре вы обнаружите, что по какой-то загадочной причине хорошие вещи случаются с вашими конкурентами, а не с вами, и покажется, что вам просто не везет.

Если же вы нацелены на то, чтобы удержаться на плаву, люди заинтересуются вами, поскольку существует вероятность, что впоследствии им все-таки придется иметь с вами дело. Вы местный, а не просто турист, поэтому всем придется с вами договариваться.

В Y Combinator мы иногда по ошибке финансируем команды, настроенные на то, чтобы в течение трех месяцев попытать счастья в стартапе, и, если случится нечто выдающееся, - продолжать. Под "чем-то выдающимся" подразумевается, что кто-то захочет их купить или вложить в них миллионы долларов. Но при таком отношении с вами вряд ли произойдет "нечто выдающееся", потому что и компании-покупатели, и инвесторы судят о вас по вашей целеустремленности.

Шансы продать компанию повысятся, если покупатель будет уверен, что вы собираетесь любой ценой держаться на плаву. Ведь если он вас не купит, а вы продержитесь, вы наверняка разрастетесь, стоимость компании увеличится, и ему останется только сожалеть о том, что он не купил вас раньше. То же самое и с инвесторами. На самом деле инвесторами, даже крупными венчурными, движет не надежда на большие прибыли, а страх их упустить. [6] У вас окажется гораздо больше шансов получить деньги, если вы ясно дадите понять, что собираетесь добиться успеха несмотря ни на что, и деньги вам нужны только для небольшого ускорения этого процесса.

Это невозможно сымитировать. Единственный способ убедить всех в вашей готовности сражаться насмерть - действительно быть готовым к этому.

Вы должны быть по-хорошему упорны. Я очень тщательно подбирал слова и остановился именно на "упорстве", а не на "упрямстве", потому что упрямство губительно для стартапа. Вы должны быть упорными, но гибкими, как лучшие игроки в американский футбол. Такой игрок не станет не глядя прорываться через преграждающих ему путь людей. Он импровизирует: если кто-то появится прямо перед ним, он его обежит; если его попытаются схватить - он вывернется из захвата, он может даже некоторое время бежать в противоположном направлении, если это пойдет на пользу. Единственное, чего он никогда не станет делать - так это просто стоять на месте. [7]

6. Место есть всегда

Я недавно говорил с одним основателем стартапа о том, не стоит ли добавить в их продукт социальную составляющую. Он сказал, что ему так не кажется, поскольку социальная тема уже полностью исчерпана. В самом деле? Получается, что в ближайшие сто лет единственными сайтами с социальными сетями будут Facebook, MySpace, Flickr и Del.icio.us? Вряд ли.

Новому всегда есть место. В любой исторический момент, даже в самые черные дни средневековья, люди постоянно совершали открытия, заставлявшие всех потом говорить: "Ну как же раньше до этого никто не додумался?". Нам точно известно, что так продолжалось вплоть до 2004 года, когда был создан Facebook - при том, что над этим кто-то уже думал раньше.

Мы не видим возможностей повсюду вокруг себя потому, что приспособились к существующему положению вещей, и считаем, что именно так все и должно быть. Например, большинству людей покажется безумной попытка сделать поисковик лучший, чем Google. Эта область уж точно исчерпана, уверены они. Неужели? Через сто лет - или даже двадцать - люди будут искать информацию, используя нечто вроде теперешнего Google? Даже сам Google, наверное, так не считает.

В частности, я не думаю, что существует ограничение на количество стартапов. Иногда сталкиваешься с утверждением: "Всех этих парней, открывающих сегодня стартапы, ждет разочарование. В конце концов, сколько небольших стартапов собираются купить Google и Yahoo!?" Это утверждение похоже на разумный скептицизм, но я могу доказать его ошибочность. Ведь никто не предполагает, что число людей, которые могут быть заняты в экономике, состоящей из больших неповоротливых компаний, по паре тысяч человек в каждой, ограничено. Почему же тогда должно быть ограничено количество человек, которые могут быть заняты в небольших быстро развивающихся компаниях по десять человек каждая? Единственное, как мне кажется, ограничение здесь - это число людей, готовых столь упорно трудиться.

Ограничением на количество стартапов могло бы стать не число возможных поглощений Google или Yahoo! (хотя даже оно бесконечно, если стартапы на самом деле заслуживают поглощения), а максимальный объем материальных благ, который можно создать. И я не думаю, что этот объем имеет какие-либо ограничения, кроме космологических.

Другими словами, никаких практических ограничений на число стартапов не существует. Стартапы создают ценности, то есть нечто востребованное людьми, а если и есть какие-то границы человеческих потребностей, то нам до них еще очень далеко. Например, у меня до сих пор нет летающей машины.

7. Не стоит сильно обольщаться

Это еще один совет, который я повторял задолго до Y Combinator. Он практически был девизом Viaweb.

Основателям стартапов присущ оптимизм. В противном случае они не стали бы их создавать. Но вы должны относиться к своему оптимизму как к активной зоне ядерного реактора - как к крайне опасному источнику энергии. Вы должны создать вокруг него защитную оболочку, или он вас поджарит.

Защита реактора неоднородна, в противном случае он оказался бы бесполезен. Его в нескольких местах пронизывают трубы, так и защиту вокруг оптимизма тоже необходимо кое-где пронизать. Я думаю, что разграничительная линия должна проходить между вашими ожиданиями от себя и от других людей. Быть оптимистичным в оценке собственных возможностей - нормально, но относительно других людей и оборудования стоит исходить из худших предположений.

Это особенно важно для стартапа, поскольку, что бы вы ни делали, вы всегда будете стремиться к пределу возможного. Ничего не будет происходить в спокойной предсказуемой манере, характерной для остального мира. Все будет изменяться неожиданно и, в большинстве случаев, - к худшему.

Важнее всего экранировать свой оптимизм относительно сделок. Если ваш стартап заключает сделку, изначально предполагайте, что она сорвется. Венчурные инвесторы, которые обещают вложить в вас деньги, не сдержат обещания. Компания, собирающаяся вас купить, не станет этого делать. Крупный клиент, желающий внедрить ваш продукт во всей компании, - уйдет. Поэтому, если что-то все-таки сработает, вы будете приятно удивлены.

Я убеждаю стартапы сильно не обольщаться, чтобы уберечь их от разочарования, когда ничего не выйдет, что, в свою очередь, делается из более практических соображений: не дать им опереть компанию на нечто, способное упасть, прихватив ее с собой.

Например, если кто-то говорит, что хочет вложить в вас деньги, вполне естественно прекратить поиск других инвесторов. Именно поэтому люди, предлагающие вам сделку, так оптимистичны: они хотят, чтобы вы перестали искать. И вы тоже не против перестать, потому что сделки - это мучение. На привлечение инвестиций уходит особенно много времени. Поэтому вы должны сознательно заставить себя продолжать поиск.

Даже если вы в конце концов заключили первую сделку, продолжение поиска пойдет вам на пользу, поскольку позволит добиться более выгодных условий. Сделки динамичны, и, если, конечно, вы не ведете переговоры с кем-то экстраординарно честным, они состоят не только из момента, когда вы пожимаете друг другу руки в знак договоренности. Обычно после рукопожатия нужно урегулировать еще множество второстепенных вопросов, и если противоположная сторона почувствует вашу слабость - например, что эта сделка вам необходима, - у нее появится огромный соблазн добиться невыгодных для вас деталей соглашения.

Венчурные капиталисты и корпоративные специалисты по развитию - профессиональные переговорщики. Они натренированы на использование слабости. [8] Поэтому они просто не могут ею не воспользоваться, хотя обычно это неплохие парни. Как профессионалам им гораздо чаще, чем вам, приходится вести переговоры. Так что даже и не пытайтесь блефовать перед ними. Стартап может сохранить хоть какие-то рычаги воздействия при заключении сделки только в том случае, если он на самом деле не нуждается в ней. И если вы не очень верите в заключение сделки, то будете гораздо меньше от нее зависеть.

Поэтому я делаю вам гипнотическое внушение: я хочу, чтобы, как только кто-то скажет вам "мы хотим вложить в вас деньги" или "мы хотим купить вас", у вас автоматически всплывала в голове мысль: не стоит сильно обольщаться. Продолжайте работать, как будто такой сделки не существует - это лучшее, что можно сделать для ее заключения.

Чтобы стартап добился успеха, нужно сконцентрироваться на привлечении большого числа пользователей и продолжать максимально быстро приближаться к этой цели, в то время как инвесторы и покупатели будут суетиться вокруг, размахивая перед вашим лицом деньгами.

Скорость, а не деньги

Создание стартапа, как я его описал, выглядит довольно трудным делом. Так оно и есть. Все основатели профинансированных нами компаний говорят одно и то же: "Я знал, что будет тяжело, но и понятия не имел, насколько".

И ради чего идти на все эти тяготы? Ради чего-то великого или героического стоит переносить лишения и стресс, но нужно ли это делать всего лишь ради денег? Неужели деньги настолько важны?

Нет, пожалуй, нет. Слишком серьезное отношение к бизнесу мне кажется абсурдным. Я считаю зарабатывание денег скучным поручением, от которого нужно как можно быстрее избавиться. В самом по себе создании стартапа нет ничего великого или героического.

Так почему же я столько времени уделяю размышлениям о стартапах? Я отвечу так. С экономической точки зрения стартап - это, скорее, способ не стать богатым, а работать быстрее. Вы вынуждены зарабатывать на жизнь, и стартап способен помочь быстро покончить с этой задачей, не дав ей затянуться на всю жизнь. [9]

Хотя в основном мы относимся к человеческой жизни как к данности, она полна чудес. И в то же время осязаемо коротка. Вот тебе дали эту великолепную штуку, а потом раз - и отобрали. Можно понять, почему для объяснения подобного феномена людям понадобилось придумать богов. Но жизнь требует уважения даже от тех, кто не верит в богов. В жизни практически каждого из нас бывают дни, которые проходят словно в пелене, и почти у каждого в этот момент возникает чувство, что он теряет нечто драгоценное. Как сказал Бенджамин Франклин: "Любишь ли ты жизнь? Если любишь, то не трать времени, потому что это материя, из которой соткана жизнь".

Поэтому в зарабатывании денег нет ничего особенно выдающегося. Не оно оправдывает тяготы стартапа. Что важно в стартапе, так это скорость. Сжимая скучную, но неизбежную задачу зарабатывания на жизнь до минимума, вы выказываете уважение к жизни, а в этом есть частица великого.

Если Вам понравилось это эссе, то, возможно, Вам понравится и другое эссе Пола Грэма - "Наем устарел". Вы также можете оставить свое мнение об эссе или замечание по переводу в нашем блоге.

Примечания

[1] Стартап может погибнуть из-за выпуска продукта, полного ошибок, к тому же недостаточно быстро исправляемых. Но мне неизвестен ни один стартап, погибший из-за очень раннего выпуска минимального стабильного продукта и быстрой его доработки.

[2] Я знаю, что именно поэтому я так и не выпустил Arc. Как только я это сделаю, меня начнут донимать запросами новых функциональностей.

[3] Web-сайт в этом отношении отличается от книг, фильмов и десктоп-приложений. Пользователи расценивают сайт не как отдельный снимок, а как фильм с множеством кадров. Сравнивая два фактора между собой, я бы сказал, что скорость изменений для пользователей важнее, чем текущее состояние.

[4] Хотя это не всегда стоит говорить пользователям. Например, MySpace по сути является просто новым супермаркетом для "тусовщиков из супермаркета". Но разумнее было притвориться в начале, что сайт посвящен музыкальным группам.

[5] Аналогично, не требуйте от пользователей регистрации для просмотра вашего сайта. Не исключено, что вы обладаете настолько ценными вещами, что пользователи должны с радостью регистрироваться, чтобы заполучить их, но они привыкли ожидать обратного. Большинство виденного ими в Интернете оказывалось ерундой, и, пожалуй, в первую очередь это были именно сайты, требовавшие регистрации.

[6] Такому поведению венчурных капиталистов есть разумное объяснение. Они зарабатывают (если, конечно, им это удается) не на средних проектах. В типичном фонде половина компаний терпит крах, большинство остальных показывают посредственные результаты, а "погоду делают" один-два феерических успеха. Так что если они упустят всего несколько наиболее многообещающих возможностей, это может погубить весь фонд.

[7] В европейском футболе такой подход не сработает, и хотя обводящий нескольких защитников форвард смотрится великолепно, игрок, раз за разом пытающийся всех обвести, стратегически хуже игрока, отдающего пас.

[8] Y Combinator никогда не вступает в обсуждение оценки компании, поскольку мы не являемся профессиональными переговорщиками и не хотим ими стать.

[9] Есть два пути к занятию любимым делом: (а) заработать денег, после чего заняться тем, что вы любите, или (б) получить работу, на которой вам будут платить за занятие тем, что вам нравится. На практике начальные ступени обоих путей заполнены в основном рутиной, а в случае (б) последующие ступени менее надежны.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The 18 Mistakes That Kill Startups

Оригинал Перевод

Октябрь 2006

Во время дискуссии после одного из моих выступлений кто-то спросил по каким причинам проваливаются стартапы. Я был в замешательстве, и, немного поразмыслив, понял, насколько это каверзный вопрос. Все равно, что спросить как сделать стартап успешным – если избегать того, что неминуемо ведет к провалу, очевидно, вас ждет успех. Это слишком сложный вопрос, чтобы ответить на него без подготовки.

Позже я понял, что полезно рассмотреть проблему с этой точки зрения. Если у вас есть список того, что не следует делать, вы получите рецепт успешной работы, просто поступая наоборот. Гораздо проще поймать себя на том, что делаешь что-то неправильно, чем постоянно держать себя в руках и делать только то, что нужно. [1]

В некотором смысле, стартапы убивает одна-единственная ошибка: вы делаете не то, чего хочет целевая аудитория. Если вы сможете предложить то, что будет востребовано целевой аудиторией, вероятно, вы добьетесь успеха независимо от того, что вы делаете или чего не делаете помимо этого. А если вы предлагаете не то, чего от вас ждут, то вы обречены на неудачу независимо от всего остального. Далее я привожу 18 причин, по которым стартапы оказываются совсем не тем, чего хочет целевая аудитория.

1. Единственный основатель

Вы никогда не замечали, как мало успешных стартапов было основано одним человеком? Даже те компании, у которых, как вы думаете, всего один основатель, подобно Oracle, создавались несколькими учредителями. Вряд ли это простое совпадение.

Почему же единственный основатель – это недостаток? Во-первых, это говорит об отсутствии доверия. Вероятно, единственный основатель не смог убедить ни одного из своих друзей создать компанию вместе с ним. Это наводит на размышления, поскольку никто не знает человека лучше его друзей.

Но даже если все друзья основателя ошибались, и у компании неплохие перспективы, все равно отсутствие нескольких основателей – это недостаток. Стартап – слишком тяжелое дело для одного человека. Даже если вы можете сделать всю работу самостоятельно, нужны коллеги, вместе с которыми вы искали бы новые идеи, и которые могли бы отговорить вас от принятия глупых решений и подбодрить вас, когда дела идут не лучшим образом.

Последняя причина, вероятно, важнее всего. Запуск может оказаться настолько тяжелым, что не каждый справится в одиночку. Когда у компании несколько основателей, их связывает дух единства, который может помочь справиться с любыми трудностями. Каждый думает: ”я не могу подвести своих друзей”. Это одна из самых ярких черт человеческой природы, которой не хватает компаниям с единственным основателем.

2. Неудачное расположение

Стартапы удаются в одних местах и не удаются в других. Силиконовая долина остается лидером по числу удачных стартапов, за ней идут Бостон, Сиэтл, Остин, Денвер и Нью-Йорк. И это почти весь список, причем в Нью-Йорке количество стартапов составляет всего-навсего двадцатую часть от их количества в Силиконовой долине. В Хьюстоне, Чикаго или Детройте стартапы – настолько редкое явление, что нет смысла даже заниматься подсчетами.

Почему возникает такой разрыв? По тем же причинам, что и в любой другой индустрии. Назовите шестой по значимости город в мире моды в США? Шестой по значимости город в нефтяном бизнесе или в мире финансов? А в издательском деле? Неважно, что это за города, но они настолько отдалены от центра, нельзя даже называть их значимыми.

Было бы интересно выяснить, почему некоторые города становятся центрами успешных стартапов, одна причину можно назвать точно: в таких городах сконцентрированы лидеры. Действуют более высокие стандарты, люди вокруг небезучастны к тому, что вы делаете. Потенциальные работники живут недалеко, равно как и вспомогательные отрасли. Вы регулярно взаимодействуете с сотрудниками других компаний. Никто не скажет, как именно сочетание всех этих факторов влияет на успехи стартапов в Силиконовой долине и их неудачи в Детройте, но их очевидное влияние подтверждается количеством успешных стартапов в каждом из этих регионов.

3. Узкоспециальная ниша

Большинство предпринимателей, которые обращаются в Y Combinator, сталкиваются с одной и той же проблемой: они выбирают узкоспециальную нишу в надежде избежать конкуренции.

Если понаблюдать за тем, как маленькие дети играют в спортивные игры, станет заметно, что дети младше определенного возраста боятся мяча. Когда мяч оказывается рядом с ними, они инстинктивно пытаются избежать контакта. Когда мне было восемь лет, я не мог похвастаться большими успехами в бейсболе, потому что каждый раз, когда отбитый мяч летел в мою сторону, я закрывал глаза и поднимал перчатку для защиты, а не для того, чтобы поймать мяч.

Выбор малопривлекательных проектов можно сравнить с моей игрой в восьмилетнем возрасте. Если вы занимаетесь чем-то стоящим, у вас будут конкуренты, и вы должны быть к этому готовы. Избежать конкуренции вы сможете только в одном случае – если у вас не будет хороших идей.

Мне кажется, что подобное стремление избежать серьезных проблем в значительной степени продиктовано подсознанием. Не думаю, что люди думают о чем-то грандиозном, но занимаются чем-то менее значительным, только потому, что это не так рискованно. Ваше подсознание не позволит вам даже думать о чем-то большом. Поэтому выход – это ставить большие цели, абстрагируясь от самого себя. Какие серьезные задачи могут быть в чьем-то стартапе?

4. Вторичная идея

В большинстве заявлений, которые мы получаем, копируются схемы развития уже существующих успешных компаний. Это не самый лучший источник идей. Рассматривая успешные проекты, становится очевидно, что лишь малая доля занималась копированием запущенных ранее проектов. Откуда берутся идеи? Чаще всего основатели выявляют некую проблему, требующую решения.

Мы создавали компанию для разработки программного обеспечения для интернет-магазинов. Когда мы начинали, ничего подобного просто-напросто не было. Несколько сайтов, на которых можно было делать заказы, создавались вручную за большие деньги. Мы знали, что если интернет-магазины начнут развиваться, их создания потребуется специальное ПО и решили написать его сами. Ничего особенного мы не придумали.

Есть мнение, что лучше всего решаются проблемы, затрагивающие вас лично. У Apple все получилось, потому что Стиву Возняку был нужен компьютер, Ларри и Сергей создали Google, потому что не могли что-то найти в сети, а сервис Hotmail возник в результате того, что Сабир Бхатия и Джек Смит не могли обмениваться электронными письмами на работе.

Поэтому вместо того, чтобы копировать Facebook с какими-то изменениями, от которых создатели Facebook имели все основания отказаться, начните поиск идей в других направлениях. Вместо того чтобы ориентироваться на другие компании и возвращаться к проблемам, которые они успешно решили, ищите другие проблемы и старайтесь придумать компанию, которая сможет их решить. [2] Чем недовольны люди? Чего не хватает лично вам?

5. Упрямство

В некоторых областях путь к успеху лежит через четкое понимание того, чего вы хотите достичь, независимо от трудностей на пути к поставленной цели. Стартап – совсем другое дело. Четко следовать намеченному курсу необходимо, когда вы ставите целью выиграть олимпийскую медаль, и задачи ясно определены. У стартапов гораздо больше общего с научными исследованиями, когда вы идете по следу, не зная, куда он ведет.

Поэтому держитесь за ваш исходный план, ведь он может быть ошибочным. В большинстве успешных стартапов в результате получалось не совсем то, что планировалось изначально, а иногда результат настолько отличается от замысла, что даже не похоже, что речь идет об одной и той же компании. Вы должны быть готовы рассмотреть новые и лучшие идеи, если они появляются. Самое сложное при этом – найти в себе силы отказаться от первоначального замысла.

Но открытость новым идеям тоже следует контролировать. Смена направлений каждую неделю также неминуемо приведет к неудаче. Существует ли какая-то внешняя проверка, на которую вы сможете положиться? Например, проанализировать, связаны ли ваши идеи друг с другом. Если в каждом новом проекте вы можете использовать что-то из предыдущих, скорее всего, вы на правильном пути. Если же каждый раз вам приходится начинать с нуля, ни о чем хорошем это не говорит.

К счастью, всегда есть, к кому обратиться за советом: не забывайте о целевой аудитории. Если ваши пользователи заинтересованы в новом направлении развития стартапа – стоит попробовать.

6. Плохие программисты

Я забывал включить этот пункт в предыдущие варианты списка, потому что почти все известные мне основатели компаний – программисты. Конечно, они могут случайно нанять некомпетентного сотрудника, но это не разрушит их компанию. В крайнем случае, они могут сделать все самостоятельно.

Но, думая о том, что же погубило большинство стартапов в области электронной торговли в 90-х, я склоняюсь к выводу, что это были именно плохие программисты. Многие из таких компаний были основаны предпринимателями, думавшими, что для удачного стартапа достаточно иметь достойную идею и пригласить программистов, чтобы ее реализовать. На деле же это гораздо сложнее, а, зачастую, просто-напросто невыполнимо: предприниматели не знают, что такое хороший программист. Они с ними никогда не сталкивались, ведь ни один действительно хороший программист не станет искать работу, которая бы состояла в реализации идеи какого-то неизвестного ему предпринимателя.

На практике же предприниматели выбирают тех, кто им кажется хорошими программистами (в резюме же указано, что он является сертифицированным разработчиком Microsoft), на деле таковыми не являясь. Вскоре основатели с удивлением узнают, что их стартап движется со скоростью бомбардировщика времен Второй мировой войны, в то время как конкуренты несутся вперед как современные истребители. Такой стартап обладает недостатками большой компании, но при этом не имеет ее преимуществ.

Как же выбрать хорошего программиста, если вы сам не программист? Сомневаюсь, что ответ существует. Я чуть было не написал, что нужно найти хорошего программиста, чтобы он помогал набирать сотрудников. Но как, если вы не можете отличить хорошего программиста от плохого?

7. Неправильно выбранная платформа

С предыдущим пунктом связана другая проблема (поскольку подобные решения принимают плохие программисты) – это неправильный выбор платформы. Например, я считаю, многие стартапы периода краха доткомов оказались неудачными из-за решения заниматься разработкой серверных приложений на Windows. Сервис Hotmail продолжал работать на базе FreeBSD в течение еще нескольких лет после его приобретения компанией Microsoft: сервера на Windows не могли справиться с такой нагрузкой. Если бы основатели Hotmail использовали Windows, почтовик бы обречен.

PayPal также был близок к тому, чтобы прекратить существование. После слияния сX.com новый исполнительный директор хотел перейти на Windows даже несмотря на то, что один из основателей PayPal Макс Левчин утверждал, что на Windows сервис будет масштабироваться лишь на 1% от возможностей Unix. К счастью для PayPal, вместо этого они поменяли исполнительного директора.

Платформа – понятие расплывчатое. Оно может означать операционную систему, язык программирования или фреймворк. Платформа – как фундамент дома, поддерживает строение, но и накладывает ограничения.

С платформами связана следующая опасность: та или иная платформа может показаться подходящей человеку со стороны, но выбор этой платформы погубит весь проект, как было в случае с Windows в 90-х. Java-апплеты – один из ярчайших примеров. Они должны были стать новым способом доставки приложений. Предположительно, они погубило 100% стартапов, основатели которых разделяли веру в технологию.

Как подобрать правильную платформу? Пригласить классных программистов и предоставить им возможность выбирать. Но даже если вы не программист, есть один хороший способ сделать правильный выбор: посетите факультет информатики известного университета и посмотрите, что они используют в исследовательских проектах.

8. Промедление с запуском

Компании любого уровня переживают нелегкие времена, работая над программным обеспечением. Это отличительная особенность индустрии: программа всегда готова только на 85%. Бывает достаточно тяжело переступить через себя и объявить о релизе. [3]

Основатели ищут любые оправдания, чтобы отложить запуск. Большинство из них совпадает с причинами прокрастинации в повседневной жизни. Сначала должно что-то произойти. Наверное. Но если бы программа была готова на 100% по нажатию кнопки, разве кто-нибудь стал бы ждать?

Одна из причин для скорейшего запуска заключается в том, что в этом случае вы будете вынуждены действительно закончить какую-то часть работы. Ничто не может считаться финальным пока вы не запустились. Об этом свидетельствует огромное количество работы, сопровождающей любой релиз, независимо от того, насколько готовым к релизу казался ваш продукт. Другая причина не медлить с запуском заключается в том, что только по реакции ваших пользователей на идеи, у вас образуется полная картина.

Некоторые стандартные проблемы выливаются как раз в промедление с запуском: слишком медленная работа, непонимание проблемы на самом деле, страх перед реакцией пользователей, боязнь оценки, работа над большим количеством разных задач, чрезмерный перфекционизм. К счастью, есть простое средство справиться с такими проблемами: просто заставьте себя запустить что-нибудь достаточно быстро.

9. Поспешный запуск

Промедление при запуске погубило в сто раз больше стартапов, чем спешка, но слишком быстрый запуск также может нести в себе угрозу. Опасность в этом случае связана с тем, что вы рискуете погубить свою репутацию. Вы запускаете что-то, пользователи это пробуют, и если им не нравится, они могут больше никогда к вам не вернуться.

Что же входит в тот минимум, необходимый для запуска? Мы считаем, что для стартапа следует разработать план ваших действий и определить некоторые ключевые элементы, которые (а) были бы полезны сами по себе и (б) могли бы, постепенно расширяясь, использоваться в завершенном проекте, и реализовать их как можно быстрее.

Именно этот подход я (и многие другие программисты) использую для написания программ. Сначала определяется конечная цель, затем пишется небольшой кусок, который может оказаться полезным. Если это просто вспомогательный кусок программы, его все равно придется написать, так что даже в худшем случае вы не потратите время впустую. Но при этом есть вероятность, что, получив работающий кусок программы, вы почувствуете себя боле уверенно и сможете разобраться, что именно следует делать дальше.

Самые первые пользователи, на которых вам нужно произвести впечатление, достаточно терпимы. Они не думают, что только что запущенный продукт будет способен на все; но он должен делать хоть что-то.

10. Отсутствие представления о пользователе

Нельзя создать продукт, который понравится пользователю, не зная его. Ранее я уже говорил, что большинство удачных стартапов начинались, как попытки разрешить какие-то проблемы, с которыми сталкивались основатели. Можно вывести правило: качество вашего продукта пропорционально пониманию проблемы, которую вы хотите решить, а собственные проблемы вы всегда понимаете лучше, чем проблемы кого-то еще. [4]

Но просто теория. Обратное утверждение, впрочем, верно всегда: если вы пытаетесь решить проблему, не понимая ее сути, у вас нет шансов на успех.

На удивление много основателей, похоже, предполагают, что кому-то, причем точно неизвестно, кому, понадобится их продукт. Нужно ли он основателям? Нет, они не целевая аудитория. А кто тогда? Молодежь. Люди, интересующиеся местными событиями (вот это перманентная ловушка). Или бизнесмены. Но какой отрасли? Автозаправки? Киностудии? Оборонные предприятия?

Конечно, можно заниматься проектами, не актуальными для себя, а только для пользователей. Мы так делали. Но нужно понимать, насколько это рискованное предприятие. Фактически, вы летите по приборам, поэтому необходимо (а) осознавать, когда перестраиваться, не полагаясь на интуицию, и (б) следить за приборами.

В данном случае приборы – это ваши пользователи. Работая для других людей, вы не имеете права на ошибку. Вы не можете просто гадать, что сработает, а что нет; вам нужно найти пользователей и наблюдать за их реакцией. Поэтому, если вы собираетесь делать продукт для молодежи, или для бизнесменов, или для любой другой группы, в которую вы сами не входите, вам придется научиться убеждать таких людей в том, что им нужен ваш продукт. Если вы не сможете этого сделать, вы на пути в никуда.

11. Недостаточные инвестиции

Большинство стартапов привлекают внешнее финансирование на том или ином этапе. Как и присутствие нескольких основателей, это преимущество хотя бы и по статистике. Но сколько денег следует инвестировать в проект?

Финансирование стартапов связано со временем. У каждого не приносящего прибыли стартапа (то есть, изначально, почти у всех) есть определенное количество времени, пока не закончатся деньги и не придется остановить проект. Иногда, по аналогии с авиацией, его называют длиной разбега; часто спрашивают: сколько длины у вас осталось для разбега? Хорошее сравнение, потому что оно напоминает о том, что как только деньги кончатся, вы либо взлетите, либо погибните.

Поэтому, если вы берете деньги у инвесторов, необходимо взять сумму, достаточную для перехода на следующий уровень, каким бы он ни был. [5] К счастью, вы можете контролировать свои расходы и думать о следующих шагах. Наш совет – первое время тратьте по минимуму, и просто сконцентрируйтесь на создании надежного прототипа. Это даст вам пространство для маневров.

12. Слишком большие расходы

Сложно провести грань между слишком большими расходами и слишком маленькими инвестициями. Если у вас кончаются деньги, причиной может быть как первое, так и второе. Единственный способ понять, в чем дело, это провести сравнение с другими стартапами. Если вы получили $5 миллионов инвестиций, и у вас кончились деньги, вероятно, вы тратили слишком много.

Необоснованно большие расходы теперь встречаются крайне редко. Основатели, похоже, выучили урок. Кроме того, основывать стартапы постепенно становится дешевле. На момент написания данной статьи слишком большие расходы имели место всего в нескольких стартапах. Ни в одном из финансируемых нами проектов мы не столкнулись с данной проблемой. (И не только потому, что мы не инвестируем большие суммы; многие стартапы в дальнейшем получили дополнительные инвестиции).

Наиболее распространенный способ потратить больше, чем следует, это набрать большой штат сотрудников. Так вы не только увеличиваете расходы, но и замедляете свою работу – вы не только больше тратите, но и сроки приходится закладывать длиннее. Большинство хакеров понимает, почему так происходит; Фред Брукс объяснил это в книге ”Мифический человеко-месяц“.

У нас есть три предложения по набору персонала: (а) не набирайте людей, если без них можно обойтись, (б) предлагайте сотрудникам долю в компании, а не фиксированный оклад. Не только потому, что это способ сэкономить, но и потому, что вам нужны преданные сотрудники, готовые согласиться с такой формой оплаты; и (в) нанимайте только тех, кто будет или писать код или привлекать пользователей, потому что это единственное, что вам потребуется на первом этапе.

13. Слишком большие инвестиции

Очевидно, что недостаточное финансирование означает неудачу, но существует ли такое понятие, как избыточное финансирование?

И да, и нет. Проблема заключается не столько в самих деньгах, сколько в том, что с ними связано. Как сказал один из инвесторов, сотрудничающих с Y Combinator: “как только вы получаете от меня несколько миллионов долларов, часики начинают тикать”. Если инвесторы дают вам деньги, они не позволят вам просто положить эти деньги в банк и продолжать работать вдвоем и питаться «дошираком». Инвесторы хотят, чтобы их деньги работали. [6] Как минимум вы переедете в нормальный офис и наймете новых сотрудников. Это изменит общую атмосферу, и не во всем к лучшему. Теперь большинство людей вокруг вас будут вашими сотрудниками, а не основателями. Они не будут так же лояльны; им нужно будет говорить, что делать, и они станут участвовать в жизни коллектива.

Когда вы получаете большие инвестиции, ваша компания переезжает в пригород, и у нее появляются дети.

Возможно, более опасно то, что когда вы берете много денег, становится гораздо труднее изменить направление деятельности. Предположим, вы нацеливаетесь на корпоративный рынок. Взяв деньги инвесторов, вы нанимаете менеджеров по продажам. Что происходит, если вы вдруг понимаете, что ваш продукт больше подходить для потребительского рынка? Это совершенно другой тип продаж. На практике же, понимание к вам так и не приходит. Чем больше людей у вас работает, тем увереннее вы придерживаетесь изначального плана.

Другой недостаток крупных инвестиций – это время, которое тратится на их привлечение. Чем больше денег вам нужно, тем дольше займет их получение. [7] Когда речь идет о миллионах, инвесторы становятся предельно осторожными. Венчурные капиталисты никогда не говорят да или нет, вместо этого они втягивают вас в бесконечную дискуссию. На получение венчурных инвестиций уходит много труда, порой больше, чем на запуск самого стартапа. Не стоит тратить все свое время на разговоры с инвесторами, в то время как конкуренты работают над своими проектами.

Наш совет ищущим инвестиции основателям – соглашайтесь на первое разумное предложение, которое вы получаете. Если вам поступает предложение от солидной организации без каких-либо необоснованно обременительных условий, просто примите его и продолжайте создавать компанию. [8] Какая разница, что кто-то другой мог предложить вам на 30% больше? С точки зрения экономики запуск стартапа – это все или ничего. Поиск лучшего предложения среди инвесторов – пустая трата времени.

14. Плохие взаимоотношения с инвесторами

Как основатель вы должны выбрать правильную манеру поведения с инвесторами. Их не следует игнорировать, потому что у них могут возникать заслуживающие внимания идеи. Но вы также не должны позволять им управлять компанией. Предполагается, что это ваша работа. Если инвестор обладает видением, чтобы самим управлять компанией, которую они финансируют, то почему они не основали компанию самостоятельно?

Игнорирование инвесторов, вероятно, менее опасно, чем постоянные уступки. В нашем стартапе мы уделяли инвесторам слишком много внимания. Мы потратили огромное количество энергии на споры с ними вместо того, чтобы работать над продуктом. Но гораздо хуже было бы просто уступить – в этом случае компания, скорее всего, развалилась бы. Если основатели знают, что делают, будет лучше, если на продукт направлена половина их внимания, чем все внимание инвесторов, не имеющих никакого представления о сути стартапа.

Насколько тяжелым окажется ваше сотрудничество с инвесторами, зависит от размера полученных вами инвестиций. Получив крупные инвестиции, жесткого контроля инвесторов избежать не удастся. Если инвесторам принадлежит большинство голосов в совете директоров, они фактически становятся вашим руководством. Чаще всего основатели и инвесторы представлены в равной степени, и решающие голоса принадлежат независимым директорам; инвестору достаточно убедить таких директоров в своей правоте, для контроля над компанией.

Если ваши дела идут хорошо, все это не имеет никакого значения. Если развитие идет быстрыми темпами, инвесторы не будут вас беспокоить. Но стартапы далеко не всегда развиваются гладко. Инвесторы доставляли неприятности даже самым успешным компаниям. Один из самых известных примеров – это Apple, чей совет директоров принял близкое к роковому решение об увольнении Стива Джобса. И даже Google на ранних стадиях пострадал от своих инвесторов.

15. Жертвовать пользователями ради (предполагаемой) прибыли

Когда в самом начале я сказал, что если вы сделаете что-то, что будет востребовано пользователями, то все будет отлично, вы, вероятно, заметили, что я ничего не сказал о выборе правильной бизнес-модели. Не потому, что получение прибыли неважно. Я не предлагаю основателям создавать компании без шансов на получение прибыли с надеждой избавиться раньше, чем они обанкротятся. Причина, по которой мы убеждаем основателей не волноваться насчет бизнес-модели с самого начала, заключается в том, что создать что-то такое, что нужно людям, существенно труднее.

Я не знаю, почему так тяжело создать что-то, понравится людям. Это кажется простым. Но небольшое количество удачных стартапов говорит о том, насколько это сложная задача.

Создать что-то нужное людям гораздо сложнее, чем заработать на этом деньги, и поэтому выбор бизнес-модели следует отложить, как вы отложили бы внедрение какой-то очевидной, но трудозатратной функции до второй версии программы. В первой же версии необходимо решить основную задачу. А основанная задача стартапов заключается в создании достойного предложения (= заинтересованные пользователи умножить на количество таких людей), а не в переводе этого предложения в денежные средства.

Успешные компании в первую очередь думают о пользователях. Например, Google. Сначала они создали поисковую систему, и только потом стали думать о том, как на этом заработать. Но некоторые основатели по-прежнему считают, что было бы безответственно не фокусироваться на бизнес-модели с самого начала. И их часто поддерживают инвесторы, чей опыт связан с работой в более традиционных отраслях.

Не думать о бизнес-модели – это действительно безответственно. Но гораздо более безответственно не думать о продукте.

16. Нежелание пачкать руки

Почти все программисты были бы счастливы, занимаясь только написанием кода и предоставив возможность зарабатывать на этом кому-нибудь другому. И речь здесь идет не только о лентяях. Наверняка Ларри и Сергей сначала думали так же. Первое, что они сделали сразу после разработки своего алгоритма поиска, это попытались найти компанию, которая бы его купила.

Создать компанию? Какой ужас! Большинство компьютерщиков предпочли бы не идти дальше идей. Но Ларри и Сергей выяснили, что никто не хочет покупать идеи. Никто не доверяет идее, пока она не представлена в виде продукта, которым пользуется все больше и больше пользователей. Вот тогда они готовы платить, и много.

Возможно, в будущем такая ситуация изменится, но я сомневаюсь, что существенно. Ничто так не убеждает покупателей, как размеры целевой аудитории. Не то, чтобы риск уменьшался. Просто покупатели тоже люди, и им нелегко решиться заплатить паре молодых парней несколько миллионов долларов только за то, что они такие умные. Когда идея превращается в компанию с множеством клиентов, они могут сказать себе, что покупают именно эту аудиторию, а не чьи-то способности, и с этим им проще смириться. [9]

Если вы хотите привлечь пользователей, вероятно, вам придется оторваться от компьютера и поискать их. Это неприятная работа, но если вы заставите себя ее сделать, ваши шансы на успех значительно повысятся. Основатели самых первых стартапов, которые мы финансировали летом 2005 года, тратили почти все свое время на разработку. Но один из них половину времени тратил на переговоры с руководителями сотовых операторов, пытаясь заключить сделки. Разве может быть что-то более тягостным для хакера? [10] Но усилия окупились: этот стартап оказался на порядок успешнее, чем остальные из той же группы.

Если вы собираетесь запустить стартап, вам придется смириться с тем, что нельзя лишь писать код. Хотя бы один из хакеров должен будет заниматься ведением бизнеса.

17. Разногласия между основателями

Как ни странно, разногласия между основателями – достаточно распространенное явление. Примерно в 20% финансируемых нами стартапов мы сталкивались с такой ситуацией. Это происходит настолько часто, что нам пришлось пересмотреть наше отношение к опционам. Мы по-прежнему не выдвигаем жестких требований, но теперь мы советуем основателям распределять доли таким образом, чтобы у основателей оставалась возможность покинуть проект без вреда для кого бы то ни было.

Уход основателя не обязательно убивает стартап. Многие успешные стартапы прошли через это. [11] К счастью, уходят наименее целеустремленные основатели. Если из трех основателей уходит один, работавший без особого энтузиазма, в этом нет ничего страшного. Если же уходит один из двух основателей, или если проект покидает человек, на котором держалась вся техническая часть, это уже серьезная проблема. Но и с ней можно справиться. У Blogger остался единственный основатель, и компания все равно смогла успешно развиваться.

Большинства разногласий между основателями, которые я видел, можно было избежать, если бы основатели более тщательно выбирали партнеров. Большинство споров возникают не в связи с какими-то ситуациями, а из-за людей. Поэтому они неизбежны. И у большинства основателей, пострадавших от таких споров, были опасения, которые они подавляли, создавая компанию. Не старайтесь подавлять такие чувства! Гораздо проще все выяснить до создания компании, чем после. Не создавайте компанию вместе с кем-то, кто вам по-человечески не нравится, но обладает какими-то нужными вам навыками, а вы боитесь, что не найдете никого другого. Люди – самая важная составляющая стартапа, поэтому ни в коем случае не идите на компромисс.

18. Недостаточные усилия

Большинство неудачных стартапов, о которых вы слышали, провалились с шумом и треском. Это высшая категория неудачных проектов. Но чаще всего к неудаче приводят не выдающиеся ошибки, а недостаточные усилия основателей – о таких проектах мы с вами ничего не знаем, потому что их начинали пара человек в свободное от работы время, который ни к чему не привел, и его постепенно забросили.

С точки зрения статистики, если вы хотите избежать неудач, самое важное, что вам нужно сделать, это уйти с работы. Большинство основателей неудачных стартапов не уходят с работы, в то время как почти все удачные стартапы создаются людьми, которым не требуется ходить на работу каждый день. Если бы неудачный стартап был заболеванием, Центр по контролю за заболеваниями выпускал бы предупреждения о необходимости избегать полной занятости на работе.

Означает ли это, что вам нужно уволиться с работы? Не обязательно. Мне кажется, что большинству потенциальных основателей не хватает решимости для создания компании, и они сами это понимают где-то в подсознании. Они не посвящают своему стартапу больше времени, потому что осознают – оно того не стоит. [12]

Можно предположить, что каким-то основателям не удалось создать успешный стартап, потому что они не уделяли ему все свое время. Я не знаю, много ли таких основателей, но если посмотреть на статистику удачных и неудачных стартапов, можно прийти к выводу, что количество людей, у которых все могло бы получиться, если бы они ушли с работы, вероятно, на порядок больше количества людей, у которых все действительно получается. [13]

Если это так, то большинство стартапов, которые могли бы оказаться успешными, проваливаются, потому что их основатели не посвящают им все свое время. Это, безусловно, совпадает с тем, что я вижу вокруг себя. Большинство стартапов не удаются, потому что их основатели не предлагают людям то, что было бы ими востребовано, а происходит это, главным образом, из-за недостаточных усилий основателей.

Другими словами, для стартапов действуют самые общие правила. Главная ошибка, которую вы можете допустить – это не прилагать достаточно усилий. Не игнорировать это правило – вот рецепт к успеху, в той степени, в которой он вообще возможен.

Примечания

[1] Это не полный список причин неудач, а только те параметры, которые вы можете контролировать. Некоторые другие факторы вы контролировать не можете, например, отсутствие необходимых навыков и невезение.

[2] По иронии судьбы, один из вариантов Facebook, который может сработать, - это Facebook исключительно для студентов колледжей.

[3] Стив Джобс пытался мотивировать своих сотрудников словами “настоящие художники выполняют заказ вовремя”. Это отличные слова, но, к сожалению, это неправда. Многие известные произведения искусства так и остались незаконченными. Это утверждение верно для направлений, в которых работа ограничена определенными сроками, например, для архитектуры и кино, но даже там есть тенденция тянуть с представлением готового продукта до последнего.

[4] Может иметь значение еще один фактор: основатели пытаются пользоваться новейшими технологиями, так что проблемы, которые они пытаются решить, наиболее актуальны.

[5] Нужно брать в полтора-два раза больше той суммы, которая, по вашим прогнозам, вам потребуется, потому что на написание программ и на заключение сделок уходит больше времени, чем вы думаете.

[6] Поскольку люди иногда называют нас венчурными инвесторами, я должен добавить, что это не так. Венчурные инвесторы инвестируют большие суммы чужих денег. Мы вкладываем небольшие суммы своих собственных, как инвесторы-ангелы.

[7] Конечно, не линейно, иначе на привлечение пяти миллионов долларов ушла бы целая вечность. На практике кажется, что это займет вечность.

Хотя если включить случаи, когда венчурные инвесторы не инвестируют, то в среднем случае это буквально займет вечность. И, возможно, так и должно быть, потому что опасность погони за крупными инвестициями заключается не только в том, что они занимают много времени. Это в лучшем случае. Реальная опасность заключается в том, что вы потратите много времени и ничего не получите.

[8] Некоторые инвесторы предложат вам заведомо заниженную сумму, чтобы проверить, хватит ли у вас смелости попросить еще. Это не очень красивые игры, но некоторые инвесторы в них играют. Если вам попался такой, следует попросить немного увеличить размер инвестиций.

[9] Представьте себе, что создатели YouTube приходят в Google в 2005 году и говорят: “Дизайн Google Video никуда не годится. Дайте нам 10 миллионов долларов, и мы укажем вам все ваши ошибки”. Никто бы не стал с ними разговаривать. Через полтора года компания Google заплатила за аналогичный урок 1.6 миллиарда долларов отчасти потому, что они могли сказать себе, что покупают явление, сообщество или что-то похожее.

Я не хочу быть строгим к Google. Они справились лучше, чем их конкуренты, которые, возможно, теперь полностью пропустили лодку видео.

[10] Да, действительно: работа с правительством. Но телефонные компании там на высоте.

[11] Гораздо больше, чем принято считать, потому что компании это не афишируют. Известно ли вам, что изначально у Apple было три основателя?

[12] Я не осуждаю этих людей. Мне самому не хватает решимости. После Viaweb я дважды подходил к созданию стартапов, и оба раза я уходил, потому что понимал, что без подстегивающей бедности я просто не готов выдержать стресс стартапа.

[13] Как же узнать, относитесь ли вы к категории людей, которым следует уйти с работы для создания компании, или к заведомо большей категории людей, которым этого делать не следует? Я хотел сказать, что такое решение трудно принять самому, и лучше прислушаться к советам со стороны, но потом понял, что мы, в том числе, даем и такие советы. Мы считаем себя инвесторами, но, с другой стороны, Y Combinator – это сервис, помогающий людям понять, следует или не следует им уходить с работы. Мы можем ошибаться, и нам, действительно, не удается избежать ошибок, но при этом мы, по крайней мере, не боимся рисковать своими деньгами, принимая решения.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Stuff

Оригинал Перевод

Июль 2007

У меня слишком много вещей. Как, впрочем, и у большинства обитателей США. Такое чувство, что чем у человека меньше денег, тем больше у него вещей. Сложно представить себе человека настолько бедного, чтобы он не мог позволить себе владеть несколькими подержанными автомобилями.

Но так было далеко не всегда. Когда-то давно, в прошлом, вещи были ценными и редкими. И мы до сих пор можем найти подтверждение этому факту, если только немного осмотримся по сторонам. Например, в моём доме, в Кембридже, который был построен в 1876 году, в спальнях нет кладовок. В те времена имущество людей с лёгкостью умещалось в ящиках комода. Да что там девятнадцатый век — ещё каких-то двадцать лет назад вещей было гораздо меньше. Когда я смотрю на фотографии 1970-х годов, я каждый раз удивляюсь — какими пустыми выглядели дома. В детстве у меня было огромное стадо игрушечных машинок, но оно не идёт ни в какое сравнение с невероятным количеством игрушек моего племянника. Все мои игрушки вместе взятые занимали примерно треть поверхности кровати. В комнате моего племянника кровать — это единственное свободное место.

Вещи стали гораздо дешевле, однако наше отношение к вещам осталось прежним. Мы слишком высоко ценим разное барахло.

Это было большой проблемой для меня, когда я испытывал недостаток денег. Я ощущал себя бедным, а вещи казались мне ценными, так что я почти инстинктивно собирал их из разных мест. Какие-то вещи оставляли мне друзья во время переездов. Кое-что я находил сам, гуляя по улицам в ночь вывоза мусора (остерегайтесь всего, что Вы сами называете «очень хорошей вещью»). Что-то доставалось мне по смешной цене во время гаражных распродаж. Стоило мне зазеваться и хоп — у меня заводилось новое барахлишко.

Как я сейчас понимаю, эти бесплатные или почти бесплатные вещи вовсе не были выгодными покупками. Так как их ценность была ещё меньше той мизерной цены, которую я за них платил. Собираемое мной барахло, по большей части, не стоило ровным счётом ничего, так как оно было мне не нужно.

Тогда я не понимал, что выгода от покупки — это вовсе не разница между розничной ценой в магазине и ценой, за которую мне удалось приобрести вещь. Выгода от покупки — это то, что я могу получить от вещи. Вещи ведь крайне сложно превратить обратно в деньги. Ну а если Вы не можете продать своё «ценное» имущество, какая разница, сколько оно стоило в магазине? Единственный способ извлечь из такого имущества прибыль — это использовать его. Если же Вы не собираетесь начать использовать свежекупленное имущество сразу, то, скорее всего, не соберётесь уже никогда.

Компании, которые продают вещи, тратят огромные деньги, чтобы убедить нас в том, что вещи по-прежнему ценны. Но куда более верным будет считать, что вещи не стоят ровным счётом ничего.

На самом деле, даже меньше, чем просто ничего. Так как стоит Вам накопить определённое количество вещей, как они перехватывают у Вас инициативу и начинают владеть Вами. Я знаю одну семейную пару, которая не могла переехать в город, куда они хотели переехать. У них не хватало денег, чтобы купить дом, в котором могли бы жить все их вещи. Понимаете — они покупали дом не для себя. Они покупали дом для своих вещей.

И если Вы не являетесь крайне педантичным, аккуратным и организованным человеком, то полный вещей дом может быть довольно гнетущим. Беспорядок в комнатах высасывает жизненные силы. Очевидно, чем больше в комнате вещей, тем меньше в ней остаётся места для людей. Но место — это только часть проблема. Очень важно также и то, что люди постоянно осматриваются, чтобы построить в своей голове модель окружающего мира. И чем больше вокруг них вещей, тем больше сил уходит на построение этой модели. Неубранная комната буквально выматывает.

(Это, кстати, объясняет тот факт, что дети гораздо спокойнее относятся к беспорядку, чем взрослые. Дети не видят столько деталей. Они строят куда более грубую модель своего окружения, и у них уходит на это меньше энергии).

Впервые я осознал бесполезность вещей, когда я в течение года жил в Италии. Я взял с собой в эту поездку только один большой рюкзак, а всё остальное барахло оставил в США, на чердаке у хозяйки дома. И знаете что? Единственным предметами, по которым я скучал, были несколько моих любимых книг. В конце года я даже не сумел вспомнить, что же ещё я оставил на чердаке.

Но когда я вернулся, я не смог выкинуть ни единой коробки. Выкинуть почти новый дисковый телефон? Нет. Когда-нибудь он может мне пригодиться.

Особенно больно сейчас вспоминать даже не то, что я собирал всё это бесполезное барахло. Особенно больно вспоминать, как я часто тратил весьма нужные мне на тот момент деньги на вещи, которые были мне совершенно не нужны.

Почему я так поступал? Потому что люди, которые продают вещи, являются настоящими мастерами своего дела. Двадцатипятилетний молодой человек не может состязаться на равных с компаниями, которые потратили годы, исследуя способы заставить Вас потратить деньги. Эти компании сделали покупку вещей настолько приятной, что шоппинг даже стал видом отдыха.

Как защититься от этих людей? Это непросто. Я считаю себя скептиком, однако их трюки отлично срабатывали на мне, даже когда мне было далеко за тридцать. Но есть один способ, который может сработать. Спросите себя перед покупкой чего бы то ни было — «сумеет ли эта вещь значительно улучшить мою жизнь?».

Одна моя подруга вылечила себя от привычки покупать кучу одежды следующим образом. Каждый раз перед покупкой она задавала себе вопрос: «А собираюсь ли я носить это постоянно?». Если она не могла убедить саму себя, что эта вещь войдёт в число нескольких любимых, она отказывалась от покупки. Я думаю, это может сработать для любой покупки. Просто спросите себя, прежде чем достать деньги из кошелька — «Собираюсь ли я использовать эту вещь каждый день? Или это просто славная и красивая вещь? Или, возможно, это самая обыкновенная вещь?»

Самые худшие вещи, кстати, это вещи, которые Вы не используете, так как они слишком хороши. Ничего не порабощает тебя так сильно, как хрупкие вещи. Например, «изящный фарфор», которым многие владеют, но не пьют из него чай из боязни разбить.

Ещё один способ сопротивляться покупкам — это считать общую стоимость владения барахлом. Ведь цена покупки — это всего лишь начало. Далее Вы вынуждены думать о купленной вещи годами. Возможно, до конца Вашей жизни. Каждая вещь, которой Вы владеете, забирает у Вас энергию. Некоторые вещи дают больше чем забирают. И это — единственная категория вещей, которыми стоит обладать.

Сейчас я перестал копить вещи. Кроме книг. Книги — это совсем другое дело. Книги больше похожи на жидкость, чем на отдельные объекты. Нет ничего особо неудобного в обладании несколькими тысячами книг. Тогда как если бы у Вас было несколько тысяч обычных вещей, Вы были бы местной знаменитостью. Но, за исключением книг, я теперь активно избегаю вещей. Если я хочу потратить деньги на развлечения, я выберу услуги, а не вещи.

Я не заявляю, что, подобно монахам, достиг просветления и освободился от груза этого бренного мира. Я говорю про более приземлённые материи. Времена изменились, и я это теперь осознал. Раньше вещи представляли собой ценность, а теперь — нет.

В середине двадцатого века, в развитых странах то же самое произошло с едой. После того, как еда стала дешёвой (или мы стали богатыми), стало куда как опаснее переедать, чем недоедать. Ну а теперь эту невидимую границу перешли и вещи. Для большинства людей, богатых или бедных, вещи стали бременем.

Впрочем, у всего этого есть и хорошая сторона. Если Вы внезапно обнаруживаете, что Вас всю жизнь тянул к земле лишний груз — у Вас появляется возможность избавиться от него.Только представьте себе, что Вы годами носили двухкилограммовые гири на ногах и вдруг сумели их снять.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Submarine

Оригинал

Апрель 2005

"Костюмы возвращаются на корпоративный уровень", - пишет New York Times. Почему это звучит знакомо? Возможно, потому, что костюм также возвращался в феврале, сентябре 2004 года, июне 2004 года, марте 2004 года, сентябре 2003 года, ноябре 2002 года, апреле 2002 года и феврале 2002 года.

Почему СМИ продолжают печатать статьи о том, что иски возвращаются? Потому что PR-компании говорят им об этом. Одной из самых удивительных вещей, которые я обнаружил во время своей короткой деловой карьеры, было существование PR-индустрии, скрывающейся под новостями, как огромная, тихая подводная лодка. Из всех историй, которые вы читаете в традиционных СМИ и которые не касаются политики, преступлений или катастроф, более половины, вероятно, исходят от PR-фирм.

Я знаю, потому что потратил годы на поиск таких "пресс-хитов". Наш стартап тратил весь свой маркетинговый бюджет на PR: в то время, когда мы собирали собственные компьютеры, чтобы сэкономить, мы платили PR-фирме 16 000 долларов в месяц. И они того стоили. PR - это новостной эквивалент поисковой оптимизации; вместо того чтобы покупать рекламу, которую читатели игнорируют, вы вставляете себя непосредственно в истории. [1]

Наша PR-компания была одной из лучших в этом бизнесе. За 18 месяцев они получили сообщения в более чем 60 различных изданиях. И мы были не единственными, кому они помогли. В 1997 году мне позвонил другой основатель стартапа, который подумывал нанять их для продвижения своей компании. Я сказал ему, что они - боги PR и стоят каждого пенни своих запредельных гонораров. Но я помню, что название его компании показалось мне странным. Зачем называть аукционный сайт "eBay"?

Симбиоз

PR не является нечестным. Не совсем так. На самом деле, причина эффективности лучших PR-компаний заключается именно в том, что они не являются нечестными. Они предоставляют репортерам действительно ценную информацию. Хорошая PR-компания не будет доставать репортеров только потому, что так сказал клиент; они упорно работали над созданием своего доверия к репортерам и не хотят разрушать его, скармливая им простую пропаганду.

Если кто и нечестен, так это репортеры. Основная причина существования PR-фирм заключается в том, что репортеры ленивы. Или, говоря более мягко, перегружены работой. На самом деле им следовало бы самим копать истории. Но так заманчиво сидеть в своих офисах и позволять PR-фирмам приносить им истории. В конце концов, они знают, что хорошие PR-фирмы не будут им лгать.

Хороший льстец не лжет, а говорит своей жертве выборочную правду (какой у вас красивый цвет глаз). Хорошие PR-фирмы используют ту же стратегию: они предоставляют репортерам истории, которые правдивы, но правда которых выгодна их клиентам.

Например, наша PR-компания часто рассказывала истории о том, как Интернет позволяет мелким торговцам конкурировать с крупными. Это была чистая правда. Но в итоге репортеры писали статьи именно об этой правде, а не о какой-то другой, потому что мелкие торговцы были нашим целевым рынком, и мы платили за них.

Различные издания сильно различаются по степени зависимости от PR-фирм. В самом низу находятся торговые издания, которые зарабатывают большую часть своих денег на рекламе и отдавали бы журналы бесплатно, если бы рекламодатели им это позволили. [2] Средняя торговая публикация - это куча рекламы, склеенная из статей, чтобы выглядеть как журнал. Они настолько отчаянно нуждаются в "контенте", что некоторые из них напечатают ваши пресс-релизы почти дословно, если вы возьмете на себя труд написать их так, чтобы они были похожи на статьи.

Другая крайность - такие издания, как New York Times и Wall Street Journal. Их репортеры, по крайней мере в некоторых случаях, сами ищут сюжеты. Они прислушиваются к мнению PR-фирм, но недолго и скептически. Нам удавалось получать сообщения почти в каждом издании, которое мы хотели, но нам так и не удалось попасть в печатное издание "Таймс". [3]

Слабое место ведущих репортеров - не лень, а тщеславие. Вы не должны подавать им истории. Вы должны подходить к ним так, как будто вы - экземпляр под их всевидящим микроскопом, и создавать впечатление, что история, которую вы хотите, чтобы они опубликовали, - это то, что они придумали сами.

Наш величайший PR-переворот состоял из двух частей. Мы подсчитали, основываясь на довольно неформальной математике, что в Интернете существует около 5000 магазинов. Мы попросили одну газету напечатать это число, что казалось достаточно нейтральным. Но как только этот "факт" был опубликован, мы могли цитировать его в других изданиях и утверждать, что с 1000 пользователей мы занимаем 20% рынка интернет-магазинов.

Это было примерно так. У нас действительно была самая большая доля рынка интернет-магазинов, а 5000 - это наша лучшая оценка его объема. Но то, как эта история появилась в прессе, звучало гораздо более определенно.

Репортерам нравятся однозначные заявления. Например, во многих статьях об осуждении Джереми Джейнса говорится, что он был одним из 10 худших спамеров. Этот "факт" был взят из списка ROKSO компании Spamhaus, который, я думаю, даже Spamhaus признает, что это грубое предположение о лучших спамерах. Первые истории о Джейнсе ссылались на этот источник, но теперь его просто повторяют, как будто это часть обвинительного заключения. [4]

Все, что можно с уверенностью сказать о Джейнсе, это то, что он был довольно крупным спамером. Но репортеры не хотят печатать туманные вещи вроде "довольно крупный". Им нужны заявления с ударной силой, например, "десятка лучших". И PR-фирмы дают им то, что они хотят. Ношение костюмов, говорят нам, сделает нас на 3,6 процента более продуктивными.

Buzz

Где работа PR-фирм действительно становится заведомо ложной, так это в создании "шумихи". Обычно они передают одну и ту же историю сразу в несколько различных изданий. И когда читатели видят похожие истории в нескольких местах, они думают, что наметилась какая-то важная тенденция. Именно так они и должны думать.

Когда была выпущена Windows 95, люди ждали у магазинов в полночь, чтобы купить первые копии. Никто из них не оказался бы там, если бы не PR-фирмы, которые создали такую шумиху в новостных СМИ, что она стала самоподдерживающейся, как ядерная цепная реакция.

Вряд ли PR-компании еще осознают это, но Интернет позволяет отследить их работу. Если вы проведете поиск по очевидным фразам, то обнаружите несколько попыток за эти годы разместить истории о возвращении костюма. Например, статья Reuters, которую в сентябре 2004 года подхватила USA Today. "Костюм вернулся", - начинается она.

Подобные трендовые статьи - это почти всегда работа PR-фирм. Как только вы научитесь их читать, вы без труда поймете, кто является заказчиком. В случае с трендовыми статьями PR-фирмы обычно приглашают одного или нескольких "экспертов", чтобы те рассказали об отрасли в целом. В данном случае их три: NPD Group, креативный директор GQ и директор по исследованиям Smith Barney. [5] Когда вы доберетесь до конца списка экспертов, поищите клиента. И бинго, вот он: Men's Wearhouse.

Неудивительно, учитывая, что в тот момент "Men's Wearhouse" запускал рекламу "Костюм вернулся". Поговорим об успешном попадании в прессу - статья телеграфной службы, первое предложение которой - ваша собственная рекламная копия.

Секрет поиска других попаданий в прессу по данному питчу заключается в том, чтобы понять, что все они начинались с одного и того же документа в PR-фирме. Найдите несколько ключевых фраз, имена клиентов и экспертов, и вы найдете другие варианты этой истории.

Непринужденные пятницы закончились, а дресс-коды появились, пишет Дайана Э. Льюис в The Boston Globe. По удивительному совпадению, в число контактов г-жи Льюис в отрасли входит также креативный директор GQ.

Рваные джинсы и футболки уходят, пишет Мэри Кэтлин Флинн в US News & World Report. И она тоже знакома с креативным директором GQ.

Мужские костюмы возвращаются, пишет Николь Форд в Sexbuzz.Com ("самый лучший журнал о мужских развлечениях").

Нарядная одежда теряет привлекательность, так как мужчины одеваются в офис, пишет Тениша Мерсер из The Detroit News.

Теперь, когда так много новостных статей в Интернете, я подозреваю, что вы можете найти похожую картину для большинства трендовых историй, размещенных PR-компаниями. Я предлагаю назвать этот новый вид спорта "PR-дайвинг", и я уверен, что есть гораздо более яркие примеры, чем эта группа из пяти историй.

Онлайн

После нескольких лет, проведенных в погоне за ними, для меня стало второй натурой распознавать попадания в прессу. Но до того, как мы наняли PR-фирму, я понятия не имел, откуда берутся статьи в основных СМИ. Я мог сказать, что многие из них - дерьмо, но не понимал, почему.

Помните упражнения по критическому чтению, которые вы проходили в школе, где вам нужно было посмотреть на написанное произведение, сделать шаг назад и спросить, говорит ли автор всю правду? Оказывается, если вы действительно хотите быть критическим читателем, вы должны сделать еще один шаг назад и спросить не только о том, говорит ли автор правду, но и о том, почему он вообще пишет на эту тему.

В Интернете ответ, как правило, намного проще. Большинство людей, публикующихся в Интернете, пишут то, что они пишут, по той простой причине, что они этого хотят. На статьях не видны отпечатки пальцев PR-фирм, как во многих печатных изданиях, и это одна из причин, хотя они могут и не осознавать этого, что читатели доверяют блоггерам больше, чем Business Week.

Недавно я разговаривал с другом, который работает в крупной газете. Он считает, что у печатных СМИ серьезные проблемы, и что они все еще в основном отрицают это. "Они думают, что спад носит циклический характер", - сказал он. "На самом деле он структурный".

Другими словами, читатели уходят и не возвращаются.

Почему? Я думаю, главная причина в том, что в Интернете пишут более честно. Представьте, как нелепо будет звучать статья в New York Times о костюмах, если вы прочтете ее в блоге:

1. Стремление выглядеть корпоративно - элегантно, властно, благоразумно, но с легким оттенком высокомерия на вашем хорошо пошитом рукаве - это неожиданное развитие во времена позора бизнеса.

Проблема этой статьи не только в том, что она написана в PR-компании. Весь тон является фальшивым. Это тон человека, который пишет для своей аудитории.

Какими бы ни были ее недостатки, статьи, которые вы находите в Интернете, являются подлинными. Это не таинственное мясо, приготовленное из обрывков питч-писем и пресс-релизов и спрессованное в формочки для пикантной журналистики. Это люди, пишущие то, что они думают.

Пока не появилась альтернатива, я не понимал, насколько искусственной была большая часть материалов в основных СМИ. Я не говорю, что раньше я верил тому, что читал в Time и Newsweek. По крайней мере, со школьной скамьи я воспринимал подобные журналы скорее как путеводители по тому, что говорят обычным людям, чтобы они думали, чем как источники информации. Но до последних нескольких лет я не понимал, что писать для публикации не обязательно означает писать так. Я не знал, что можно писать так же откровенно и неформально, как если бы вы писали другу.

Читатели - не единственные, кто заметил изменения. PR-индустрия тоже заметила. Забавная статья на сайте PR Society of America проникает в самую суть вопроса:

1. Блоггеры чувствительны к тому, что становятся рупорами других организаций и компаний, и именно по этой причине они начали вести блоги в первую очередь.

Пиарщики боятся блогеров по той же причине, по которой они нравятся читателям. А это значит, что впереди может быть борьба. Поскольку этот новый вид письма оттягивает читателей от традиционных СМИ, мы должны быть готовы к тому, что PR мутирует, чтобы компенсировать это. Когда я думаю о том, как усердно работают PR-фирмы, чтобы добиться попадания в прессу в традиционных СМИ, я не могу представить, что они будут работать менее усердно, чтобы подавать истории блоггерам, если они смогут понять, как это сделать.

Примечания

[1] У PR есть по крайней мере одно положительное свойство: он благоприятствует небольшим компаниям. Если бы PR не работал, единственной альтернативой была бы реклама, а это могут позволить себе только крупные компании.

[2] Рекламодатели платят меньше за рекламу в бесплатных изданиях, потому что предполагают, что читатели не обращают внимания на то, что получают бесплатно. Вот почему так много отраслевых изданий номинально имеют цену за обложку, но при этом так беззастенчиво раздают бесплатные подписки.

[3] Разные отделы "Таймс" настолько сильно отличаются друг от друга в своих стандартах, что это практически разные газеты. Кто бы ни скормил репортеру отдела стиля эту историю о возвращении костюмов, обычные репортеры новостей отправили бы его в отставку.

[4] Самый яркий пример такого рода, который я знаю, - это "факт" того, что интернет-червь 1988 года заразил 6000 компьютеров. Я присутствовал при его разработке, и рецепт был таков: кто-то предположил, что к Интернету подключено около 60 000 компьютеров, и что червь мог заразить десять процентов из них.

На самом деле никто не знает, сколько компьютеров заразил червь, потому что средством борьбы с ним была перезагрузка, которая уничтожала все следы. Но людям нравятся цифры. И вот этот червь теперь размножается по всему Интернету, как маленький собственный червь".

[5] Не все данные были обязательно предоставлены PR-фирмой. Репортеры иногда сами называют несколько дополнительных источников, как будто кто-то добавляет несколько свежих овощей в банку с супом.

Исправление: В предыдущих версиях в качестве примера попадания в прессу использовалась недавняя статья Business Week с упоминанием del.icio.us, но Джошуа Шахтер сказал мне, что это произошло спонтанно.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

General and Surprising

Оригинал Перевод

Сентябрь 2017

Наиболее ценные идеи являются и банальными и прорывными. Например, F = ma. Но этого довольно трудно добиться. Эта территория обычно разбирается подчистую, именно потому, что эти идеи так ценны.

Обычно, лучшее на что способны люди, это сделать одно без другого: либо прорывное, но при этом небанальные идеи (например, сплетни), либо всем известные, но при этом совсем не поразительные идеи (например, банальности).

Интересное начинает происходить, когда появляются умеренные инсайты. Этого можно добиться, добавляя по чуть чуть того, что не хватало. Самый распространенный случай — это добавить немного банальности: часть сплетни, которая становится больше, чем просто сплетней в том случае, когда она рассказывает что-либо интересное о мире. Менее распространенный подход в том, чтобы сосредоточиться на банальных идеях и посмотреть можно ли рассказать о них что-нибудь новое. Из-за того, что информация изначально является довольно обобщенной, достаточно добавить лишь немного новизны, чтобы получить полезную идею.

Небольшая доля новизны это все, что вы будете получать большую часть времени. Это значит, что если вы пойдете по этому пути, то ваши идеи будут казаться во многом похожими на уже существующие. Иногда вы будете осознавать, что просто заново открыли идею, которая уже существовала. Но не расстраивайтесь. Помните об огромном множителе, который увеличивается каждый раз, когда вы думаете о чем-то хоть немного новом.

Мораль: чем более обобщенными являются идеи, о которых вы говорите, тем меньше вам стоит беспокоиться о том, что вы будете повторяться. Если вы пишите достаточно, то повторов не избежать. Ваш мозг остается одним и тем же из года в год, как и озарения, которые его посещают. Я чувствую себя немного плохо, когда обнаруживаю, что сказал что-то похожее на то, что я уже говорил раньше, словно я сплагиатил сам себя. Но если мыслить рационально, то этого делать не стоит. Вы не скажите что-то в точности так же, как вы сделали это в прошлый раз, и это изменение увеличивает шанс на то, что вы получите этот крошечный, но критически необходимый процент новизны.

И, разумеется, идеи порождают идеи. (Это звучит знакомо.) Идея с небольшим процентом новизны может привести к идее, в которой этот процент будет значительно выше. Но только в том случае, если вы продолжаете этим заниматься. Так что вдвойне важно не падать духом, когда люди будут утверждать, что не так много нового в том, что вы обнаружили. “Не так много нового” это хорошее достижение, когда вы говорите об в большей степени обобщенных идеях. Возможно, если вы продолжите этим заниматься, то обнаружите больше классных идей.

Говорят, что “ничто не ново под Луной”. Это не так. Есть некоторые домены, где нет почти ничего нового. Но есть большая разница между “ничего нового” и “ПОЧТИ ничего нового” в масштабах этой деятельности.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The New Funding Landscape

Оригинал Перевод

Октябрь 2010

После едва заметных изменений в течение последних десяти лет, бизнес по финансированию стартапов сейчас находится в таком состоянии, что можно было бы, по крайней мере в сравнении, назвать беспорядком. Мы увидели значительные изменения в среде финансирования стартапов в Y Combinator (YC). К счастью, одним из них можно назвать гораздо более высокие оценки стоимости.

Тенденции, которые мы увидели, возможно, конкретно для YC не специфичны. Жаль, что я не могу сказать об этом в прошедшем времени, но основная причина, скорее всего, заключается в том, что мы сначала видим тенденции частично потому, что стартапы, финансируемые нами, очень сильно вплетены в структуру Кремниевой долины и быстро используют преимущество разных нововведений, а также частично из-за того, что мы так много вкладываем, что у нас достаточно данных, чтобы четко увидеть всю схему.

То, что мы наблюдаем сейчас, вероятно, все увидят в следующие два года. Поэтому я объясню то, что мы видим, и что это будет означать для вас, если вы попытаетесь заполучить субсидирование.

Супер-ангелы

Позвольте начать с описания того, на что был некогда похож мир финансирования стартапов. Существовали два резко отличающихся типа инвесторов: бизнес-ангелы и венчурные капиталисты. Бизнес-ангелы – это отдельные богатые люди, которые вкладывают небольшие суммы из собственных денег, в то время как венчурные капиталисты – это сотрудники фондов, которые инвестируют огромные средства, принадлежащие другим людям.

В течение десяти лет были только эти два типа инвесторов, но сейчас появился третий промежуточный тип: так называемые супер-ангелы. [1] Их появляение спровоцировало венчурных капиталистов на реализацию большого числа инвестиций как у бизнес-ангелов. Поэтому ранее четкая грань между бизнес-ангелами и венчурными инвесторами стала безнадежно размытой.

Ранее между бизнес-ангелами и венчурными капиталистами была нейтральная зона. Бизнес-ангелы инвестируют от 20 до 50 тысяч долларов за раз, а венчурные капиталисты обычно от миллиона и более. Таким образом, раунд финансирования бизнес-ангела подразумевал накопление ангельских инвестиций, которые в сумме составляли, может быть, 200 тысяч долларов, а раунд финансирования венчурного капиталиста представлял собой раунд серии А, в котором один венчурный фонд (или изредка два) инвестирует 1-5 миллионов долларов.

Нейтральная зона между бизнес-ангелами и венчурными капиталистами была достаточно неудобным обстоятельством для стартапов, т.к. она совпадала с тем количеством денег, которые многие хотели заполучить. Большинство стартапов, представленных на Demo Day (закрытое мероприятие, на котором группа компаний, финансируемых YC, представляют самих себя специально приглашенному кругу лиц), хотели собрать сумму около 400 тысяч долларов. Но состыковать это требование было крайней сложно, поскольку сумма была слишком крупной для ангельских инвестиций, а большинству венчурных капиталистов делать такие мелкие вложения было неинтересно. Вот главная причина возникновения супер-ангелов. Они реагируют на потребности рынка.

Появление нового типа инвесторов стало важным известием для стартапов, потому что было всего два типа, и они редко когда могли конкурировать друг с другом. Супер-ангелы конкурируют и с теми, и с другими. Это вскоре изменит правила поиска инвестиций. Я еще не знаю, какими будут эти правила, но похоже, что большинство этих изменений пойдут только на пользу.

Супер-ангел обладает некоторыми качествами бизнес-ангела, и некоторыми качествами венчурного капиталиста. Обычно это отдельный человек, как и в случае с бизнес-ангелами. На самом деле многие из нынешних супер-ангелов были изначально бизнес-ангелами классического типа. Но, как и венчурные инвесторы, они вкладывают средства, принадлежащие другим людям. Это позволяет им инвестировать суммы крупнее, чем у бизнес-ангелов: типичное вложение супер-ангела на данный момент составляет около 100 тысяч долларов. Они быстро принимают инвестиционные решения, как и бизнес-ангелы. А еще они заключают гораздо больше инвестиционных сделок в расчете на одного партнера, в отличие от венчурных капиталистов, — до 10 раз больше.

Тот факт, что супер-ангелы инвестируют деньги других людей, делает их вдвойне опасными для венчурных капиталистов. Они не просто соревнуются за стартапы, они также соревнуются за инвесторов. Чем на самом деле являются супер-ангелы, так это новой формой динамичного, легковестного венчурного фонда. И некоторые из нас из мира технологий, знают, что обычно происходит, когда появляется то, что можно описать с данной точки зрения. Обычно это называют заменой.

А будет ли она? На данный момент, некоторые из стартапов, принимающие деньги от супер-ангелов, исключают возможность взять деньги у венчурного капиталиста. Они просто отсрочивают это событие, что все еще является проблемой для венчурных инвесторов. У некоторых стартапов, которые откладывают использование таких средств, могут так хорошо пойти дела на деньги бизнес-ангелов, что им и в голову не придет просить еще. А те, кто воспользовался финансированием венчурного капиталиста, сможет получить более высокие оценки стоимости, когда им снова эти деньги понадобятся. Если самый лучший стартап получает оценки по стоимости в 10 раз выше, когда они используют деньги из раундов финансирования серии А, то это сократило бы для венчурных капиталистов выручку от победителей по меньшей мере в 10 раз. [2]

Таким образом, я считаю, что венчурным фондам всерьез стоит побеспокоиться о супер-ангелах. Но есть одна вещь, которая может в некоторой степени их спасти. Это неравное распределение конечных результатов: фактически вся выручка сконцентрирована в нескольких стартапах, имеющих большой успех. Математическое ожидание стартапа есть выраженная в процентах вероятность того, что этот стартап Google. Поэтому, если воспринимать победу как вопрос о полном возврате средств, то супер-ангелы могли бы выиграть практически все битвы за частные стартапы и все же проиграть войну, если бы им просто не удалось бы заполучить тех нескольких крупных победителей. И существует возможность, что это могло бы произойти, потому что у топовых венчурных фондов лучше репутация, и они также могут сделать больше для своих поддерживаемых компаний. [3]

Поскольку супер-ангелы вкладывают большее количество инвестиций в расчете на одного партнера, то у них этих партнеров меньше на каждую инвестицию. Они не могут уделять вам столько же внимания, как мог бы венчурный капиталист, находясь в составе совета директоров вашего проекта. Сколько стоит это дополнительное внимание? Оно будет сильно разниться от одного партнера к другому. В общем случае в данном вопросе соглашение еще не достигнуто. Поэтому на текущем этапе каждый стартап решает это индивидуально.

До сегодняшнего момента, жалобы венчурных капиталистов на то, какую стоимость они добавили, были похожи на правительственные. Возможно, они дали вам почувствовать себя лучше, но в таком деле у вас не было бы выбора, если бы вам нужна была такая сумма, какой обеспечить могли бы только венчурные инвесторы. Теперь, когда у венчурных капиталистов появились конкуренты, это повлечет за собой установку рыночной цены на помощь, которую они предлагают. Но что интересно, никто еще не знает, какой эта цена будет.

Разве стартапам, которые действительно хотят перерости в крупные проекты, нужны некоторого рода совет и связи, которыми могут обеспечить только топовые венчурные капиталисты? Или просто подойдут деньги супер-ангела? Венчурные капиталисты будут говорить, что вы нуждаетесь в них, а супер-ангелы скажут, что нет. Но правда в том, что никто пока не знает, даже сами венчурные инвесторы и супер-ангелы. Все, что известно супер-ангелам, это то, что их новая модель кажется достаточно перспективной, и ее стоит испробовать, а все, что знают венчурные капиталисты, это то, что она кажется достаточно перспективной, чтобы об этом беспокоиться.

Раунды финансирования

Каким бы ни был исход, конфликт между венчурными капиталистами и супер-ангелами является хорошей новостью для учредителей. И не только по очевидной причине того, что более высокая конкурентная борьба за сделки ознаменовывает путь к лучшим их условиям. Изменяется сама структура этих сделок.

Одним из существенных отличий между бизнес-ангелами и венчурными инвесторами является размер доли вашей компании, которую они захотят. Венчурные капиталисты хотят очень большую долю. В раундах финансирования серии А они захотят треть вашей фирмы, если они смогут ее получить. Их не особо волнует сколько они за это заплатят, но они хотят большую долю потому, что количество инвестиций серии А, которые они могут осуществить, довольно мало. В традиционных инвестициях серии А, по крайней мере один партнер из венчурного фонда занимает место в руководстве вашей компании. [4] Поскольку находиться на руководящей позиции возможно только около пяти лет, и каждый партнер не может занимать больше десяти за раз, это означает, что венчурный фонд может совершить только около двух сделок серии А с одним партнером в год. А это означает, что им нужно заполучить как можно большую долю компании, какую только можно, в каждом из этих раундов финансирования. Вам действительно придется быть очень многообещающим стартапом, чтобы венчурный капиталист потратил бы одну из своих десяти возможностей быть в числе руководителей проекта всего лишь на малый процент доли вашей фирмы.

Поскольку обычно бизнес-ангелы не занимают мест в руководстве проекта, для них такого сдерживающего фактора нет. Они буду счастливы приобрести даже малый процент доли вашей фирмы. И хотя супер-ангелы во многих отношениях являются мини венчурными фондами, они сохраняют это критичное свойство бизнес-ангелов. Они не занимают руководящие места, поэтому им не нужен большой процент вашей компании.

Хотя это и означает, что вы, соответственно, получите меньше внимания с их стороны, в остальном это хорошие новости. Учредителям никогда особо и не нравилось отдавать такую большую долю капитала, которую запрашивают венчурные капиталисты. Это было слишком большой частью фирмы, чтобы расстаться с ней в один момент. Большинство учредителей, заключая сделки серии А, предпочли бы забрать половину этой суммы за половину пакета акций, а потом посмотреть, какую оценку они бы могли получить за вторую половину пакета акций после использования первой части средств для повышения его ценности. Но венчурные капиталисты такой возможности никогда не предлагали.

Сейчас у стартапов есть другая альтернатива. Теперь легко войти в ангельские раунды в половину суммы раундов серии А. Многие из стартапов, что мы финансируем, идут таким путем, и я полагаю, это будет справедливо для стартапов в целом.

Типичный крупный раунд ангельского финансирования мог быть на 600 тысяч долларов на основе конвертируемых займов с оценкой верхнего предела в 4 миллиона долларов до выплаты инвестиций. Подразумевая, что, когда облигация конвертируется в пакет акций (в поздних раундах, или при приобретении), в этом раунде инвесторы получат 0,6 / 4,6, или 13% от доли компании. Что намного меньше, чем 30-40% от доли фирмы, которые вы обычно отдаете в раундах серии А, если начнете эту процедуру раньше. [5]

Но преимущество этих раундов на суммы средних размеров не только в том, что обычно это способствует меньшему разводнению капитала. За вами также сохраняется больше возможностей для контроля. Почти всегда после ангельского раунда учредители еще могут влиять на дела фирмы, в то время как после раунда серии А этим они обычно похвастаться не могут. Типичная структура совета директоров после раунда серии А состоит из двух учредителей, двух венчурных капиталистов и (предположительно) беспристрастного пятого лица. К тому же, условия серии А обычно дают инвесторам право на запрет различного рода важных решений, включая продажу компании. У учредителей обычно де-факто достаточно широкие возможности для контролирования ситуации после раунда серии А, пока все идет хорошо. Но это не то же самое, что и просто иметь возможность делать что хочешь, как раньше.

Третье и довольно существенное преимущество ангельских раундов состоит в том, что сделки на них заключаются с меньшей нервотрепкой. Заключить сделку на обычный раунд серии А ранее занимало недели, если не месяцы. Когда венчурная компания может заключать только две сделки с одним партнером в год, она становится осмотрительнее в своих действиях. Чтобы заполучить обычный раунд серии А, вам придется пройти через серию совещаний, что может завершиться полноценной партнерской встречей, где фирма в целом и даст ответ да или нет. Это действительно пугающая часть для учредителей: не только потому, что раунды серии А отнимают так много времени, но и потому, что в конце этого длительного процесса венчурные инвесторы все еще могут отказать. Шанс быть отвергнутым после такой встречи в среднем составляет около 25%. В некоторых фирмах этот показатель выше 50%.

К счастью для учредителей, венчурные капиталисты стали намного проворнее. Сейчас инвесторам Кремниевой долины, вероятнее всего, потребуется две недели, а не два месяца. Но они все еще не так быстры, как бизнес-ангелы и супер-ангелы, наиболее решительные из которых иногда определяются с выбором за несколько часов.

Заключение сделок на ангельский раунд не только проходит быстрее, но вы также будете получать обратную связь в ходе процесса. Ангельский раунд не относится к области «все или ничего», как в раундах серии А. Он состоит из множества инвесторов с различной степенью серьезности намерений, от честных, которые четко вводят в дело свои ресурсы, до подонков, которые выдают вам фразы типа «возвращайтесь ко мне заполнить раунд». Вы обычно начинаете собирать деньги с наиболее обязательных инвесторов, и старательно избегаете сомнительных, чей интерес повышается по мере завершения раунда.

Но в каждой точке такого процесса вы знаете, как у вас обстоят дела. Если инвесторы охладеют к вашему проекту, то, может быть, вы соберете меньше денег, но когда инвесторы теряют интерес, находясь в ангельском раунде финансирования, то процесс, по крайней мере, учтиво сходит на нет, а не рушится у вас на глазах, оставляя ни с чем, как это происходит, когда вас отвергает венчурный фонд после полноценного партнерского собрания. Хотя, если кажется, что инвесторы зажглись вашей идеей, то вы не можете вот так взять и побыстрее завершить раунд финансирования. Но теперь конвертируемые займы становятся нормой, и фактически повышают цену, чтобы отразить спрос.

Оценка стоимости

Однако, у венчурных капиталистов есть оружие, которое они могут использовать против супер-ангелов, и они уже начали это делать. Венчурные капиталисты тоже начали осуществлять инвестиции, соизмеримые с бизнес-ангелами. Понятие «раунд ангельского финансирования» не означает, что все инвесторы, которые в него входят, являются бизнес-ангелами; оно просто описывает структуру раунда. Все чаще и чаще в состав участников входят венчурные инвесторы, осуществляющие вложения на сотню тысяч или две. А когда венчурные капиталисты вкладываются в ангелькие раунды финансирования, они могут делать то, чего так не любят супер-ангелы. Венчурные инвесторы довольно независимы от оценочных процедур в ангельских раундах — частично потому, что таковыми они являются в целом, и частично потому, что им не особо важна выручка с ангельских раундов, которые они в основном все еще расматривают как способ вербовки стартапов на раунды серии А в дальнейшем. Поэтому венчурные капиталисты, инвестирующие в ангельских раундах, могут увеличить оценку стоимости для бизнес-ангелов и супер-ангелов, которые также вкладываются в этих раундах. [6]

Кажется, что некоторых супер-ангелов заботят процессы оценки стоимости. Некоторые из них отказали стартапам, спонсируемым YC, после Demo Day, потому что оценки их стоимости были слишком высокими. Это не было проблемой стартапов; по определению высокая оценка стоимости означает достаточное количество инвесторов, желающих ее принять. Но для меня было загадкой, почему супер-ангелы препираются по поводу этих оценок. Разве они не понимали, что крупная выручка идет всего из нескольких проектов, обладающих большим успехом, и, следовательно, гораздо больше значит, какие стартапы вы выбрали, а не сколько вы за них заплатили?

Поразмыслив над этим некоторое время и обратив внимание на другие верные признаки, у меня возникла теория, объясняющая, почему супер-ангелы могуть буть умнее, чем кажутся. Для супер-ангелов имело бы смысл желать низких оценок, если они надеются вкладываться в стартапы, которые раньше купят. Если вы надеетесь замутить еще один Google, вас не должно волновать, достигнет ли оценка его стоимости 20 миллионов. Но если вы ищете фирмы, которых купят за 30 миллионов, вам будет до этого дело. Если вы вкладываете 20, а компанию покупают за 30, то ваша выручка будет только в 1,5 раза выше. Вполне можно и Apple купить.

Таким образом, если некоторые из супер-ангелов искали бы фирмы, которые быстро можно было бы приобрести, это бы объяснило, почему их волновали бы оценки стоимости. Но зачем им такие искать? Затем, что в зависимости от значения «быстро», это могло бы быть на самом деле очень выгодно. Компания, которую приобретают за 30 миллионов, для венчурного капиталиста считается провалом, но для бизнес-ангела это вылилось бы в 10-кратную выручку, и даже более того, в быструю 10-кратную выручку. Рентабельность – вот что важно в инвестировании, и не кратность полученной выручки, а кратность выручки за год. Если супер-ангел получит 10-кратно увеличенный доход за 1 год, то такая рентабельность выше, чем та, которую венчурный капиталист надеялся бы получить от компании, которой понадобилось 6 лет на то, чтобы перейти в разряд открытых. Чтобы получить аналогичные показатели, венчурному инвестору пришлось бы учитывать кратность, равную 106, т.е. 1 миллион. Даже Google не удалось к такому показателю и близко подойти.

Поэтому я думаю, что по крайней мере некоторые из супер-ангелов ищут компании, которых купят. Это единственное рациональное объяснение того, почему они фокусируются на правильных оценках стоимости, а не на правильных фирмах. И если это так, то с ними вести дела нужно не так как с венчурными капиталистами. Их требования к оценкам стоимости будут жестче, но более уступчивы, если вы захотите продать проект по-раньше.

Прогноз

Так кто же победит: супер-ангелы или венчурные капиталисты? Думаю, что ответом на это будет, некоторые представители из тех, и других. Они оба станут более похожими друг на друга. Супер-ангелы начнут инвестировать более крупные суммы, а венчурные капиталисты постепенно разработают способы для более быстрой орагизации большего количество инвестиций на меньшие суммы. Спустя 10 лет этих игроков рынка уже сложно будет различить, и, скорее всего, будут выжившие из каждой группы.

Что это означает для учредителей? Во-первых, то, что высокие оценки стоимости, которые сейчас получают стартапы, не будут такими вечно. Вплоть до того, что такие оценки управляются нечувствительными к ценам венчурными капиталистами, и они снова упадут, если венчурные инвесторы станут больше походить на супер-ангелов и начнут меньше проявлять инициативу в отношении этих оценок. К счастью, если такое и произойдет, то на этот процесс уйдут годы.

Прогноз на краткосрочный период таков: между инвесторами конкуренция только возрастет, что для вас является хорошей новостью. Супер-ангелы попытаются дестабилизировать венчурных капиталистов посредством более быстрых действий, а венчурные капиталисты попытаются вывести из равновесия супер-ангелов регулированием оценок стоимости. Что для учредителей выльется в идеальную комбинацию: быстро завершающиеся раунды финансирования с высокими оценками стоимости.

Но помните, что чтобы получить такую комбинацию, ваш стартап должен будет приглянуться как супер-ангелам, так и венчурным капиталистам. Если вам не кажется, что у вас есть потенциал перейти в разряд открытых организаций, то у вас не получится использовать венчурных инвесторов для повышения оценки стоимости ангельского раунда финансирования.

Существует опасность того, что венчурные капиталисты появятся в ангельском раунде финансирования: так называемый сигнальный риск. Если венчурные инвесторы делают это только в надежде на то, что в дальнейшем будут больше инвестировать, то что тогда произойдет, если это окажется не так? Это является сигналом для всех о том, что они считают ваш проект неудачным.

Стоит ли об этом сильно беспокоиться? Значимость сигнального риска зависит от того, в каком состоянии ваш проект находится. Если к тому моменту, когда вам понадобятся деньги, у вас на руках будут диаграммы, отражающие повышение доходов или улучшение торговых дел помесячно вам не нужно беспокоиться о каких-либо сигналах, посылаемых вашими нынешними инвесторами. Ваши результаты будут говорить сами за себя. [7]

Хотя, если в следующий раз вам понадобится деньги, а точных результатов у вас еще не будет, вам, может быть, нужно больше думать о сообщении, которое могут посылать ваши инвесторы, если они больше вкладываться не планируют. Я еще не уверен, насколько сильно вам придется поволноваться, т.к. вся эта ситуация с венчурными капиталистами, оперирующими в рамках ангельских инвестиций, возникла совсем недавно. Но инстинкты подсказывают мне, что вам не придется сильно беспокоиться. Сигнальный риск на вид как то, о чем так переживают учредители, а на самом деле не является серьезной проблемой. Как правило, единственное, что может убить хороший стартап – это сам стартап. Стартапы причиняют себе вред гораздо чаще, чем, например, их соперники. Подозреваю, что сигнальный риск тоже из этой категории.

Единственное, что сейчас делают финансируемые YC стартапы для смягчения риска использования денег венчурных капиталистов в ангельских раундах, это не брать слишком много ни у одного из них. Вероятно, это поможет, если вы можете позволить себе роскошь отклонить денежное предложение.

К счастью, все у большего количества стартапов появится такая возможнось. После десятилетий соперничества, которое лучше всего можно описать как внутреннее, в бизнесе финансирования стартапов, наконец-то, завяжется настоящая конкурентная борьба. Такое должно происходить по меньшей мере в течение нескольких лет, а, возможно, и намного дольше. Если не будет какого-нибудь крупного биржевого краха, то следующая пара лет будет прекрасным временем для поиска денежных средств для стартапов. И такая ситуация довольно волнительна, т.к. это означает, что появится еще больше стартапов.

Примечания

[1] Я также слышал, что их называют «мини-инвесторы» и «микро-инвесторы». Не знаю, какое именно из наименований закрепится.

Было несколько предшественников. Рон Конвей управлял ангельским фондом начиная с 90-х годов, и, в некотором смысле, его First Round Capital ближе к супер-ангелам, чем к венчурному фонду.

[2] Это не сократило бы их общую выручку в десятикратном размере, потому что инвестирование в дальнейшем, скорее всего, (а) приведет их к меньшим потерям от неудачных вложений, и (б) не позволит им иметь такой большой процент владения стартапом, как сейчас. Поэтому сложно точно предсказать, что случится с их выручкой.

[3] Репутация инвестора (его бренд) происходит в основном из успеха поддерживаемых им компаний. Таким образом, успешные венчурные капиталисты обладают преимуществом крупного бренда. И так продолжалось бы бесконечно, если бы они воспользовались этим для привлечения на свою сторону всех самых лучших новых стартапов. Но не думаю, что у них получится. Чтобы заполучить все самые лучшие стартапы, вам придется сделать гораздо больше, чем просто заставить их вас захотеть. Вам также придется захотеть их; вам придется распознать их, когда вы их увидите, а это намного сложнее. Супер-ангелы снимут самые сливки, которые венчурные капиталисты упустят из виду. А это повлечет за собой постепенное нивелирование разрыва в восприятии топовых венчурных капиталистов и супер-ангелов.

[4] Несмотря на то, что в ходе типичного раунда серии А венчурные капиталисты помещают двух своих партнеров в состав совета директоров вашей фирмы, существуют признаки того, что венчурные инвесторы могут начать беречь свою квоту на занятие руководящей позиции, переключаясь на то, что ранее подразумевалось под руководством ангельских раундов, состоящим из двух учредителей и одного инвестора. Что также на руку учредителям, если это означает, что они все еще управляют компанией.

[5] В раунде финансирования серии А вам обычно придется отдать большую часть фактической доли пакета акций, которую покупают венчурные капиталисты, т.к. они настаивают на понижении вами ценности этих акций (путем увеличения их количества), не говоря уже о «запасе вариантов». Предполагаю, что, все же, такая практика постепенно исчезнет.

[6] Самое лучшее для учредителей, если у них получится заполучить, это конвертируемый заем без вообще какой-либо оценки верхнего предела. В этом случае деньги, инвестируемые в ангельском раунде, просто конвертируются в пакет акций в момент оценки следующего раунда, неважно, насколько крупного. Бизнес-ангелы и супер-ангелы недолюбливают неограниченные займы. Они и понятия не имеют насколько крупную часть компании покупают. Если у фирмы дела идут хорошо и оценка следующего раунда высока, они в итоге останутся лишь с одной маленькой долей компании. Поэтому, соглашаясь на неограниченные займы, венчурные инвесторы, которым наплевать на оценки стоимости в ангельских раундах, могут выдвигать предложения, с которыми супер-ангелы просто терпеть не могут состязаться.

[7] Понятно, что сигнальный риск тоже не будет проблемой, если вам никогда не понадобится больше денег. Но стартапы часто ошибаются на этот счет.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Black Swan Farming

Оригинал Перевод

Сентябрь 2012

За годы моей жизни я занимался несколькими довольно разными делами, но я не знаю столь парадоксального занятия, как инвестирование в стартапы. Две самых важных вещи, которые нужно понять об инвестировании в стартапы как бизнесе, это: 1) практически всю прибыль приносят несколько суперуспешных проектов; 2) самые лучшие идеи вначале кажутся ужасными.

Первое правило я осознавал рационально, но не ощущал его в полной мере, пока именно это не произошло с нами самими. Общая стоимость компаний, в которые мы инвестировали — это плюс-минус 10 миллиардов. Но три четверти этой суммы приходится всего на две компании — Dropbox и Airbnb.

В сфере стартапов сверхуспешные игроки оказываются настолько велики, что это разрушает все наши представления о вероятностях и вариации. Не знаю, врожденные ли это представления или благоприобретенные, но как бы то ни было, мы просто не готовы к той вариации, которая возникает при инвестировании в стартапы — результаты разных компаний могут отличаться в тысячу раз.

Это приводит к разного рода странным последствиям. К примеру, с чисто финансовой точки зрения, в каждой серии стартапов нашего фонда Y Combinator есть (вероятно) в лучшем случае одна компания, которая существенно повлияет на наши доходы, а остальные представляют собой лишь издержки ведения бизнеса. [1] Я все еще не в полной мере усвоил этот факт, отчасти в силу его парадоксальности, а отчасти потому, что мы занимаемся всем этим не только по денежным мотивам: Y Combinator был бы ужасно одиноким местом, если бы в каждой «партии» стартапов у нас была бы только одна компания. И все же это так.

Чтобы добиться успеха в области, которая противоречит всем вашим интуитивным представлениям, вам нужно научиться отключать их, как летчик, пролетающий через облака. [2] Вам нужно делать то, что правильно с рациональной точки зрения, даже если это выглядит неправильным.

Для нас это постоянная битва. Трудно заставить себя идти на достаточно серьезный риск. Когда говоришь с основателями стартапа и думаешь: «У них вполне может получиться», трудно не профинансировать эту компанию. И все же — по крайней мере, с финансовой точки зрения — успех бывает только один: либо компания войдет в число суперуспешных игроков, либо нет — и если нет, то не важно, профинансируете вы ее или нет, поскольку даже в случае ее успеха отдача на инвестиции будет незначительной. В тот же день собеседований вы можете наткнуться на 19-летних парней, которые даже не решили, чем им по-настоящему заниматься. Их шансы на успех кажутся маленькими. Но опять-таки, важна не вероятность их успеха. а вероятность, что они добьются реально большого успеха. Шансы войти в число суперуспешных игроков микроскопически малы для любой организации, но у кучки 19-летних эти шансы могут быть выше, чем у другого стартапа, вложения в который кажутся вам более безопасными.

Вероятность большого успеха — это не просто фиксированный процент от вероятности успеха как такового. Если бы было так, то можно было бы финансировать любую компанию, которая имеет шансы на успех как таковой, и получать свою долю больших прорывов. Увы, выбирать победителей труднее. Нужно игнорировать стоящего перед вами слона, игнорировать вероятность, что эта компания добьется успеха, и вместо этого сосредоточиться на самостоятельном и практически неощутимом вопросе о том, сможет ли эта компания добиться реально большого успеха.

Осложнения

Все осложняет тот факт, что лучшие идеи в мире стартапов сперва выглядят дурными идеями. Я уже писал об этом: если бы хорошая идея была очевидно хорошей, то ее уже реализовал бы кто-то еще. Поэтому самые успешные стартаперы обычно работают над идеями, качество которых мало кто, кроме них самих, осознает. Это смахивает на описание безумия — пока вы не дойдете до точки, в которой видны результаты.

Когда Питер Тиль выступал в Y Combinator, он изобразил диаграмму Венна, блестяще иллюстрирующую эту ситуацию. Он нарисовал два пересекающихся круга, один помечен «Похоже, это плохая идея», другой — «Хорошая идея». Их пересечение — это «золотая середина» для стартапов.

Концепция простая, но в виде диаграммы она многое проясняет. Она напоминает нам, что существует область пересечения — хорошие идеи, которые кажутся плохими. Она также напоминает нам, что подавляющее большинство идей, кажущихся плохими, и вправду плохие.

В силу того факта, что хорошие идеи выглядят плохими, еще труднее выявлять настоящих победителей. Это означает, что вероятность действительно большого успеха для стартапа — это не просто процент от вероятности его успеха, и более того, что стартапы с высокой вероятностью большого успеха будут отличаться непропорционально низкой вероятностью успеха как такового.

Большие успехи переписывают историю: в ретроспективе кажется очевидным, что те или иные компании должны были преуспеть. Именно в силу этого одно из самых ценных моих воспоминаний — то, как убого звучала для меня идея Facebook, когда я впервые о ней услышал. Сайт, где студенты будут убивать время? Казалось, это абсолютный пример плохой идеи — сайт: 1) для нишевого рынка; 2) для безденежной аудитории; 3) для занятий чем-то совершенно не важным.

Microsoft и Apple когда-то можно было описать в тех же выражениях. [3]

Новые осложнения

Но стойте: все еще хуже. Вам не только предстоит решить эту сложную проблему, вам еще и предстоит это сделать, не имея перед собой никаких индикаторов, говорящих, преуспеваете вы или нет. Если вы и выбрали будущего победителя, вы не будете знать об этом еще два года.

В то же время тот показатель, что вы все-таки можете измерить, опасен и способен ввести вас в заблуждение. То, что мы можем точно отследить — это насколько успешно стартапы привлекают деньги после демонстрации своих проектов (Demo Day — презентации для инвесторов, которые дважды в год проводят стартапы, выбранные Y Combinator). Но мы знаем, что это ложный индикатор. Нет никакой корреляции между процентом стартапов, которые получают финансирование, и финансово значимым показателем: есть ли в этой группе стартапов будущий сверхуспешный игрок или нет.

Но есть показатель обратного. Это может испугать: успехи в привлечении средств — это не просто бесполезный индикатор, это однозначно вводящий в заблуждение индикатор. В нашем бизнесе приходится искать аномалии, которые выглядят совсем не многообещающе, и масштаб их успехов означает, что мы можем раскидывать свою сеть очень широко. Отдача от сверхуспешных стартапов может превысить инвестиции в 10 000 раз. Это значит, что на каждую такую компанию мы можем выбрать тысячу стартапов, которые не принесут ничего, и все равно получить десятикратную отдачу.

И если бы хоть раз случилось так, что 100% профинансированных нами стартапов смогли привлечь инвестиции после демонстрации своих проектов, то это почти наверняка означало бы, что мы отбирали их слишком консервативно. [4]

И чтобы воздержаться от этого, нужны сознательные усилия. После 15 циклов подготовки стартапов к общению с инвесторами и дальнейшего наблюдения за их результатами я могу теперь посмотреть на те стартапы, что мы отбираем, глазами будущих инвесторов. Но это неправильный взгляд!

Мы можем позволить себе как минимум в десять раз больше риска, чем эти инвесторы. И поскольку риск обычно пропорционален вознаграждению, то если вы можете позволить себе больший риск — вам стоит на него пойти. Что означает десятикратно более высокий риск? Что мы должны быть готовы финансировать в десять раз больше стартапов, чем более традиционные инвесторы.

Я не знаю, какая доля наших стартапов «поднимает» больше денег после демонстрации проектов. Я сознательно избегаю подсчета этого числа, поскольку если ты что-то измеряешь, ты начинаешь это оптимизировать; а я знаю, что это не та вещь, которую нужно оптимизировать. [5] Но эта доля определенно выше 30% (и заметно). Честно говоря, при мысли о 30% успехе в привлечении средств мне становится нехорошо. Demo Day, в результате которого лишь 30% стартапов окажутся способны привлекать средства — это катастрофа. Все скажут, что Y Combinator пошел под откос. Мы бы сами чувствовали, что идем под откос. И все же все мы были бы не правы.

К лучшему или нет, подобные рассуждения никогда не выйдут за пределы мысленного эксперимента. Мы бы не выдержали подобного. Как вам это, достаточно парадоксально? Я могу изложить то, что — я знаю — является правильным методом действий, и все же действовать не так. Я могу выдумать всевозможные правдоподобные обоснования. Наш бренд оказался бы под угрозой (по крайней мере, среди людей, не умеющих считать), если бы мы инвестировали в гигантское количество рискованных и быстро стухающих стартапов. Это может размыть ценность сети наших «выпускников». И, что самое убедительное, постоянные провалы деморализовали бы нас самих. Но я знаю, что подлинная причина нашего столь консервативного подхода — то, что мы еще не прочувствовали факт тысячекратной вариации в отдаче на наши инвестиции.

Наверное, мы никогда не сможем заставить себя идти на риски, пропорциональные отдаче в этом бизнесе. Лучшее, на что мы можем надеяться — это что когда мы начнем проводить очередно собеседование с группой предпринимателей, и нам придет в голову мысль: «Вроде бы это достойные ребята, но что подумают инвесторы об их безумной идее?», то мы сможем ответить себе: «Да кого волнуют эти инвесторы?» Вот что мы подумали, выбирая Airbnb, и если мы хотим получить новые Airbnb, нам надо и дальше уметь думать именно так.

Примечания

[1] Я не говорю, что крупные победители - это все, что имеет значение, просто они имеют финансовое значение для инвесторов. Поскольку мы занимаемся YC в основном не по финансовым причинам, крупные победители - это не все, что для нас важно. Мы рады, что профинансировали Reddit, например. Хотя мы заработали на нем сравнительно немного, Reddit оказал большое влияние на мир, и он познакомил нас со Стивом Хаффманом и Алексисом Оганяном, которые стали нашими хорошими друзьями.

Мы также не заставляем основателей пытаться стать одним из крупных победителей, если они этого не хотят. В своем собственном стартапе (Viaweb, который был приобретен за 50 миллионов долларов) мы не "замахивались на забор", и было бы довольно нечестно заставлять основателей делать то, чего мы не делали. Наше правило заключается в том, что все зависит от основателей. Кто-то хочет захватить мир, а кому-то просто нужны первые несколько миллионов. Но мы инвестируем в такое количество компаний, что нам не нужно задумываться о каком-то одном результате. На самом деле, нам вообще не нужно задумываться о том, выходят ли стартапы из бизнеса. Самые крупные выходы - единственные, которые имеют финансовое значение, и они гарантированы в том смысле, что если компания становится достаточно большой, то рынок для ее акций неизбежно возникнет. Поскольку остальные исходы не оказывают существенного влияния на доходность, мы не против, если основатели захотят продать компанию раньше за небольшую сумму, или расти медленно и никогда не продавать ее (то есть стать так называемым lifestyle-бизнесом), или даже закрыть компанию. Мы иногда разочаровываемся, когда стартап, на который мы возлагали большие надежды, не приносит успеха, но это разочарование в основном обычное, которое испытывает любой человек, когда такое случается.

[2] Без визуальных подсказок (например, горизонта) вы не сможете отличить гравитацию от ускорения. Это означает, что если вы летите сквозь облака, вы не можете определить, каково положение самолета. Вам может казаться, что вы летите прямо и ровно, в то время как на самом деле вы снижаетесь по спирали. Решение состоит в том, чтобы игнорировать то, что говорит вам ваше тело, и слушать только свои приборы. Но оказывается, что игнорировать то, что говорит вам ваше тело, очень сложно. Каждый пилот знает об этой проблеме, но она по-прежнему является одной из основных причин аварий.

[3] Однако не все крупные аварии происходят по такой схеме. Причина, по которой Google казался плохой идеей, заключалась в том, что уже существовало множество поисковых систем и, казалось, не было места для еще одной.

[4] Успех стартапа в привлечении средств зависит от двух вещей: что он продает и насколько хорошо он умеет это продавать. И хотя мы можем многому научить стартапы, как обращаться к инвесторам, даже самый убедительный питч не сможет продать идею, которая не нравится инвесторам. Я искренне переживал, что Airbnb, например, не сможет привлечь деньги после Demo Day. Я не смог убедить Фреда Уилсона финансировать их. Возможно, они вообще не смогли бы привлечь деньги, если бы не совпадение, что Грег МакАду, наш собеседник в Sequoia, был одним из немногих венчурных инвесторов, которые понимали бизнес по аренде жилья, потратив большую часть предыдущих двух лет на его изучение.

[5] Я подсчитал его один раз для последней партии, прежде чем консорциум инвесторов начал автоматически предлагать инвестиции каждому стартапу, который мы финансировали, летом 2010 года. Тогда он составлял 94% (33 из 35 компаний, которые пытались привлечь деньги, добились успеха, а одна не пыталась, потому что уже была прибыльной). Предположительно, сейчас он ниже из-за этих инвестиций; в прежние времена он повышался после Demo Day или умирал.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Tablets

Оригинал Перевод

Декабрь 2010

Недавно я размышлял: «Как же неудобно, что у нас нет одного общего термина для таких устройств как Айфон, Айпэд и похожих штук, работающих под Андройдом». Самое близкое из того, что есть это похоже «мобильные устройства», но это, во-первых, относится и к любым сотовым телефонам, а, во-вторых, в действительности не отражает важных особенностей Айпэда.

Но после секундного замешательства, я понял, мы будем называть их «интернет-планшетами» или просто «планшетами». Единственная причина, по которой мы подумали о термине «мобильные устройства» в том, что Айфон появился раньше Айпэда. Если бы сначала был Айпэд, мы бы никогда не рассматривали Айфон в качестве телефона. Мы бы воспринимали его как планшет, размер которого позволяет подносить его к уху.

Айфон не столько телефон, сколько устройство, способное заменить телефон. А это большая разница, потому что такой подход станет очень распространенным. Множество, если не большинство, окружающих нас предметов, выполняющих строго определенную задачу, будет заменено приложениями на планшетных компьютерах.

Это уже очевидно в отношении GPS-устройств, музыкальных плейеров, видео- и фотокамер. Но я думаю, люди удивятся тому, как много предметов будет заменено. Мы финансируем один стартап, который позволит избавиться от ключей. Тот факт, что вы можете менять размер шрифта у текста, попросту означает что Айпэд успешно заменяет очки для чтения. Я не удивлюсь, если в результате хитрых манипуляций со встроенным в Айпэд акселерометром, вы даже сможете заменить напольные весы.

Преимущества замены различных предметов на приложения в одном единственном устройстве настолько огромны, что все, что может превратиться в приложение станет таковым. Так что, хороший рецепт для стартапа на ближайшие несколько лет – это поискать вокруг себя такие предметы, которые пока еще не догадались заменить приложениями для планшета.

В 1938 году Бакминстер Фуллер придумал термин «эфемеризация», чтобы описать стремительную тенденцию к замене материальных, физически-существующих механизмов на виртуальные, на то, что мы бы сейчас назвали «программным обеспечением». Причина, по которой планшеты заполонят весь мир, не только в том, что Стив Джобс и компания являются волшебниками от промдизайна, но и в том, что за ними стоит эта самая сила. Айфон и Айпэд открыли дверь для эфемеризации, впустив ее во множество новых сферы. Ни один человек, изучавший историю развития технологий, не осмелится недооценивать силу тенденции, открытой Фуллером.

И меня беспокоит эта мощь, которую компания «Эппл» получит благодаря силе, стоящей за ней. Я не хочу увидеть очередную эпоху компании-монополиста, как это было с «Майкрософт» в 80-х и 90-х. Но если эфемеризация та главная сила, которая сделает планшеты популярными, то она же подсказывает как конкурировать с «Эппл» – нужно создать платформу для приложений, которая была бы еще лучше.

Отличной идеей со стороны «Эппл» оказалось встроить в планшеты акселерометр. Разработчики приложений начали его использовать способами, которые даже не могли прийти в голову сотрудникам «Эппл». Такова природа создаваемых платформ. Чем большими возможностями обладает устройство, тем сложнее предсказать, как именно люди будут его использовать. Поэтому производителям планшетов стоит задуматься: «Что же еще мы может встроить вовнутрь?» И не обязательно на уровне «железа», но и на уровне программ. Что еще мы можем предложить разработчикам? Дайте этим парням палец, и они откусят руку по локоть!

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Write Like You Talk

Оригинал Перевод

Октябрь 2015

Самым простым способом увеличения количества читателей ваших текстов является употребление простого разговорного языка.

Большинство людей, начинающих писать, пишут на совершенно другом языке, отличающемся от языка, который используется ими для общения, причем отличается как структура употребляемых предложений, так и набор слов. Например, в разговорном английском языке никто не использует глагол «pen» (писать пером, используется в качестве синонима глагола «write»). Кто-то мог бы почувствовать себя идиотом, услышав в разговоре подобные слова.

Последней каплей для меня было высказывание, которое я прочитал пару дней назад:

1. The mercurial Spaniard himself declared: «After Altamira, all is decadence!» (Изменчивый испанец провозгласил: «После Альтамиры – всё упадок!» — прим. англоязычные господа любят использовать слово «mercurial» в качестве метафоры для определения чего-нибудь непостоянного, неустойчивого, переменчивого, так как одним из переводов этого слова является слово «ртутный»).

Эта фраза из «Истории Древней Великобритании» Нила Оливера. Мне немного не по себе, из-за того, что я использовал пример именно из этой книги, потому что она написана не хуже множества других. Но только представьте себе, что называете Пикассо «ртутным испанцем» при разговоре с другом. Даже одно упоминание такого оборота речи заставит кого-угодно удивленно вскинуть брови. И все же люди так пишут целые книги.

Итак, письменный и устный язык различны. Действительно ли письменный язык хуже?

Если вы хотите, чтобы люди читали и понимали о чем вы пишете, ответом на вопрос выше будет — «да». Письменный язык сложней, что делает его более трудноусваиваемым и требующим некоторых усилий для чтения. Он также более формален и сух, что иногда приводит к дрейфу внимания читателя. Но, пожалуй, хуже всего то, что сложные предложения и замысловатые слова внушают пишущим ложное впечатление, что они говорят больше, чем есть на самом деле.

На самом деле для выражения сложных идей не нужно сложных предложений. Когда специалисты в какой-то трудной для понимания темы обсуждают друг с другом некоторые отдельные идеи из этой области, они используют речевые обороты не сложней, чем при обсуждении обеденного меню. Конечно они используют и специфические слова, но даже те, не более, чем необходимо. И по моему опыту, чем труднее предмет, тем менее формально его обсуждают эксперты. Отчасти, я думаю, это связано с тем, что они не стремятся что-то доказать, и отчасти потому, что сложные идеи предполагают меньшую лингвистическую гибкость.

Неофициальный язык является своего рода «спортивной одеждой» для идей.

Я не утверждаю, что разговорный язык всегда работает лучше. Поэзией, как и большинством музыкальных текстов, можно выразить такие вещи, которые не поддаются разговорному стилю. Некоторые писатели могут успешно использовать замысловатые слова в прозе. Есть случаи, когда писатели не хотят упрощать понятие своих текстов, но почти всегда разговорный язык лучше.

Может показаться, что большинству трудно писать разговорным языком. В таком случае возможно, лучшим решением был бы набросок первого черновика в обычном режиме и стиле. После чего нужно взглянуть на каждое предложение и задать себе вопрос: «Смог бы я так выразиться, если бы разговаривал с другом?» Если нет, то представьте, что бы вы сказали и используйте это выражение вместо первоначального. Через некоторое время этот фильтр начнет действовать автоматически. Когда вы будете писать что-то непроизносимое, вы будете слышать воображаемый скрежет, ложащихся на страницу, неудобоваримых слов.

Прежде, чем опубликовать новое эссе, я читаю его вслух и исправляю все, что не похоже на речь. Также исправляются незначительные фонетические шероховатости. Не знаю нужно ли это, но такие правки не отнимают много сил и времени.

Конечно, подобный трюк не всегда помогает. Бывает настолько далекие от разговорного языка тексты, что одни высказывания не могут быть заменены на другие. Для таких случаев есть более радикальные решения. После написания черновика, попробуйте объяснить другу написанное. Затем замените черновик только что сказанным.

Люди часто говорят мне, что мои эссе звучат как обычная речь, и то, что такой факт удостаивается отдельного комментария, показывает насколько редко кому-нибудь удается писать в разговорном стиле.

Если вы просто постараетесь писать в разговорном стиле, уже будете на голову выше 95% пишущих. А это так легко сделать — просто не позволяйте высказываниям быть более громоздкими, чем при общении с друзьями.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Taste for Makers

Оригинал Перевод

Февраль 2002

«... их [эквантов] эстетическое неприятие Коперником послужило одной из основных причин отказа от Птолемеевой системы...»

- Томас Кун, Коперниканская революция

«Все мы прошли школу Келли Джонсона и фанатично верили в его утверждение, что самолет, выглядящий красиво, будет летать так же».

- Бен Рич, Сканк уоркс

«Красота – первый тест: в вечности нет места для некрасивой математики»

- Г.Х. Харди, Оправдание математики

Недавно я говорил со своим другом, преподавателем Массачусетского Технологического института. Его область сейчас очень популярна и каждый год на него обрушивается шквал заявок от потенциальных дипломников. «Многие из них кажутся очень неглупыми.» - сказал он, - «Но я не могу сказать, обладают ли они каким-либо вкусом».

Вкус. Нечасто теперь можно услышать это слово. И все же, нам не обойтись без такого понятия - как бы его ни называли. Мой друг имел в виду, что нужны студенты, являющиеся не только хорошими специалистами, но и способные использовать свои знания для создания красивых вещей.

Математики называют хорошую работу «красивой» точно так же, как – сейчас и в прошлом – это делают и делали ученые, инженеры, музыканты, архитекторы, конструкторы, писатели и художники. Вопрос в том, используют ли все они одно слово случайно или же в случайности есть своя закономерность? Если таковая присутствует, то можем ли мы критерии красоты, определенные в одной области, применить в другой?

Для людей, создающих новое, это не отвлеченные теоретические вопросы. Если существует такая вещь, как красота, нам нужно уметь распознавать ее. Хороший вкус нужен для создания хороших вещей. Чтобы не рассуждать об отвлеченных абстракциях, зададимся практическим вопросом: как делать хорошие вещи?

Стоит упомянуть вкус и многие скажут: «вкус субъективен». И в этом утверждении они совершенно искренни, людям действительно так кажется. Когда им что-то нравится, они не имеют ни малейшего представления, почему. Может быть, это оттого, что объект их симпатий на самом деле красив. Или же у их матери была такая вещица / они видели ее на знаменитости в глянцевом журнале / знают о ее немалой цене. Мысли этих людей – клубок неподотчетных им импульсов.

Родительское воспитание чаще всего не способствует распутыванию этого клубка. Когда вы поднимаете на смех своего братишку за инопланетные цветовые гаммы в его книжке раскрасок, то мама, скорее всего, скажет вам: «на вкус и цвет товарища нет». В этот момент она не пытается донести до вас какую-либо важную истину об эстетике. Она просто хочет помирить вас.

Как и многие другие половинчатые истины, что говорят детям взрослые, эта противоречит другим их речам. Внушив нам, что вкус – лишь вопрос личных предпочтений, они ведут нас в музей и заставляют всматриваться в вывешенные там картины, поскольку Леонардо – великий художник.

Что же происходит в голове ребенка в эту минуту? Чем становится для него «великий художник»? После того, как ему годы повторяли, что каждому мил свой вкус и цвет, он вряд ли откроет для себя, что великий художник – это тот, чьи работы лучше всех прочих. Скорее всего, в его Птолемеевой модели Вселенной «великий» будет означать вещь, полезную самому ребенку (как брокколи), – ведь так сказано в книге.

Сказать, что вкусы субъективны, - неплохой способ погасить споры о них. Беда в том, что это ложь. Это начинаешь понимать при создании нового.

В какое бы дело ни вкладывались люди, они всегда хотят делать его лучше. Футболисты хотят выигрывать. Управляющие директора хотят увеличивать прибыли. Сделать лучше – это и вопрос гордости, и удовольствие само по себе. Но если работа заключается в создании нового, и нет такой вещи как красота, то нет возможности сделать работу лучше. Если вкус – лишь вопрос личных предпочтений, то каждый уже совершенен: у каждого человека есть своя мера, и они друг другу подходят.

Как и в любой другой работе, продолжая созидать, вы растете над собой. Ваш вкус меняется. И, как любой другой, кто совершенствуется в своем деле, вы ощущаете свой рост. Значит. прежние вкусы не просто иные, они – хуже. Так рассыпается в пух и прах утверждение, что вкус не может быть ложным.

Релятивизм нынче в моде, что может заставлять не обращать внимания на вкус, даже когда он улучшается. Но если признаться, по крайней мере самому себе, что есть хороший дизайн - красота - и плохой дизайн - уродство, то можно начать детально изучать красоту. Как изменился ваш вкус? Чем были вызваны ваши ошибки? Что узнали другие о красоте?

Начав изучать этот вопрос, вы будете удивлены тем, насколько схожи могут быть принципы красоты в совершенно несхожих областях человеческой деятельности.

Красота проста. Так говорят все: от математиков до художников. В математике это означает, что чем короче доказательство, тем оно лучше. Когда речь заходит об аксиомах, то воистину: меньше – да лучше. Во многом то же самое верно и в программировании. Для архитекторов и дизайнеров это значит, что красота должна основываться на нескольких тщательно выбранных структурных элементах, а не на обилии внешнего орнамента. (Орнамент плох не сам по себе, а лишь когда он пытается скрыть безвкусную форму). Аналогично в живописи, натюрморт, составленный из нескольких точно подобранных объектов с тщательной моделировкой, будет более интересен, чем, например вычурное переплетение кружев. В писательском деле этот принцип говорит: скажи все, что имеешь в виду, и без лишних слов.

Кто-то подумает: странно обращать внимание на простоту. Казалось бы, простота присутствует изначально, а сложность требует дополнительных усилий. Но, видимо, что-то находит на людей, когда те пытаются блеснуть творчеством. Начинающие писатели изъясняются напыщенными фразами, которые никогда не употребляют в обычной речи. Дизайнеры в стремлении к артистизму прибегают к выписыванию «красивостей». Художники преображаются в экспрессионистов. Но это лишь увертки, за витиеватыми словесами и «экспрессивными» мазками ничего нет - и это страшно.

Минимум средств выражения заставляет вас обращаться к реальной проблеме. Когда вы не можете изощряться в форме, остается донести суть.

Красота не стареет. В математике не устаревает ни одно из доказательств, если только оно не содержит ошибки. Так что же имел в виду Харди, сказав, что в вечности нет места для некрасивой математики? Да то же, что и Келли Джонсон: некрасивое решение не может быть лучшим. Обязательно должно быть лучшее, и кто-нибудь в конце концов найдет его.

Устремление в будущее – один из способов найти лучший ответ: если вы чувствуете, что кто-то может вас превзойти, то сделайте это сами. Некоторые из великих мастеров настолько приблизились к этому идеалу, что оставили очень мало места для тех, кто шел следом. Каждый гравер после Дюрера обречен творить в его тени.

Устремитесь в будущее – и избегнете веяний сиюминутной моды. Ведь мода - почти по определению - меняется со временем, и если создать вещь, что будет выглядеть хорошо и в далеком будущем, то ее притягательность будет гораздо больше основываться на благих, вневременных качествах и меньше – на текущей моде.

Почти парадокс: если вы хотите привлечь своим творением будущие поколения, один из способов – это привлечь поколения ушедшие. Трудно представить, каким будет будущее, но оно, несомненно, как и прошлое, будет равнодушно к модам этого дня. Поэтому, сделав вещь, которая пришлась бы по нраву не только вашим современникам, но и жившим в XVI веке, есть все шансы полагать, что она придется по нраву и обитателям века XXVI-го.

Красота целесообразна, цель - верна. На типичной кухонной плите есть четыре конфорки, расположенных по углам квадрата, и ручка для регулировки огня на каждой из них. Как расположить эти ручки? Простейший ответ – поместить их в ряд. Но это ответ на неправильный вопрос. Ручки делаются для людей, и если разместить их в один ряд, то несчастная домохозяйка первое время будет постоянно вспоминать, какая ручка какой конфорке соответствует. Лучше расположить ручки квадратом, как и конфорки.

Немало плохих дизайнерских решений приняты совершенно осознанно, но с использованием неверных предпосылок. В середине двадцатого века существовала мода на набор текстов рублеными шрифтами. Эти шрифты по своему облику ближе к исходным формам букв. Но это не та цель, которую нужно достигнуть. Что важно, так это читаемость текста, и она напрямую зависит от того, насколько легко отличить одну букву от другой. Может быть, это и отдает викторианской эпохой, но в шрифтах Times Roman строчную g легко отличить от строчной y (в отличие от шрифтов без засечек).

Рассматриваемые проблемы можно улучшать также, как и решения. В разработке ПО неразрешимая проблема обычно может быть заменена эквивалентной ей и вполне разрешимой. Физика сделала огромные успехи с того момента, как ее задачей стало предсказание наблюдаемых явлений, а не согласование их с Писанием.

Красота дает пищу уму. В романах Джейн Остин вы почти не найдете описаний, вместо этого ее стиль настолько хорош, что вы сами представляете себе всю обстановку. Также и картина, оставляющая место воображению, захватывает нас гораздо больше, чем та, что точно фиксирует события. Каждый самостоятельно продолжает историю Моны Лизы.

В архитектуре и дизайне тот же принцип гласит, что здание или объект должны допускать любое его использование. Хороший дом позволить организовать жизнь его обитателей так, как те пожелают, и не будет диктовать единственно возможный уклад, словно они выполняют программу, написанную архитектором.

В программном обеспечении это означает, что следует дать пользователем несколько базовых элементов, которые те смогут комбинировать любым образом, по образу конструктора Лего. В математике доказательство, становящееся основой для множества новых работ, предпочтительнее того, что не ведет к будущим открытиям. В научной среде в целом частота цитирования служит грубым индикатором ценности работы.

Красота часто слегка забавна. Этот признак верен не всегда. Но гравюры Дюрера, кресло Womb Эро Сааринена, Пантеон и оригинальный Порше 911 кажутся мне чем-то забавными. Теорема Гёделя о неполноте похожа на розыгрыш.

Мне кажется, причина - в связи юмора и силы. Обладать чувством юмора – значит обладать силой: способность отвечать улыбкой на удары судьбы защищает от жизненных невзгод, а неспособность воспринимать их с юмором уменьшает защищенность. Поэтому признак силы – или хотя бы ее право – не относиться к себе чересчур серьезно. Нередко уверенные в себе люди создают словно играючи – как Хичкок в своих фильмах или Брегель в своих картинах, или Шекспир, если уж на то пошло.

Возможно, красота и не обязана быть забавной, но тяжело представить что-либо, не вызывающее ни малейшей улыбки и в то же время обладающее красотой.

Красота нелегка. Если посмотреть на людей, что создавали великие творения, то можно выделить общую черту: они работали на пределе своих сил. Если вы не выкладываетесь полностью, то, вполне возможно, впустую тратите время.

Неразрешимые проблемы ждут своих титанов. В математике сложные доказательства требуют искусных решений, они же являются наиболее интересными. Сходная ситуация - в инженерном деле.

Когда вам предстоит подъем на гору, вы выкидываете из рюкзака все ненужное. Точно так же архитектор, возводящий здание на неудобном участке или в условиях ограниченного бюджета, будет вынужден найти элегантное решение. Все прикрасы становятся ненужны, когда речь идет о решении задачи на пределе возможностей.

Но не всякие трудности хороши. Есть хорошая боль и плохая. Нормальный человек всегда предпочтет ту боль, что возникает в ногах после долгой пробежки, а не после вонзившегося в ступню гвоздя. Сложная проблема будет благом для конструктора, но ненадежный клиент или плохие материалы – вряд ли.

В живописи высочайшее место традиционно отводится изображениям людей. Это не случайно – но не по одной лишь причине, что портреты посылают в наш мозг какие-то сигналы, которые не посылают другие картины. Мы все видели столько людских лиц, что видим малейшую фальшь в портрете. Если нарисовать дерево и изменить угол наклона ветви на пять градусов, то никто не заметит. Но если поменять угол наклона глаз на те же пять градусов, то разницу заметят все.

Когда конструкторы Баухаус приняли девиз Салливана «Форма следует функции», они подразумевали: форма должна следовать функции. И чем больше требований предъявляется к функциональности, тем более отточенной должна быть форма – ведь не допускается и возможности ошибки. Дикие животные потому и красивы, что жизнь не дает им поблажек.

Красота выглядит легкой. Как и у выдающихся спортсменов, результаты труда великих творцов выглядят легкодостижимыми. Чаще всего это иллюзия. Легкий стиль, разговорная манера хорошего произведения получается только с восьмой попытки.

В науке и инженерном деле некоторые из величайших открытий кажутся настолько элементарными, что мы говорим себе: «Я сам мог бы до этого додуматься». В этот момент первооткрыватель имеет полное право спросить: «Ну и почему же не додумался?»

Некоторые портреты Леонардо состоят всего из нескольких линий. Смотря на них, думаешь: стоило бы провести восемь-десять линий в нужном месте – и красивый портрет был бы готов. Ну да, так оно и есть, но линии-то нужно провести в том самом нужном месте. Малейшая ошибка разрушает рисунок.

На самом деле, штриховые рисунки – сложнейшие из всех, поскольку они требуют почти совершенной техники. Выражаясь математически, это решение в замкнутом виде; художники уровнем пониже обычно решают ту же задачу последовательными приближениями. Одна из причин, почему дети бросают рисовать примерно в десять лет, - это желание начать рисовать как взрослые. И вот в числе их первых попыток – штриховой рисунок лица. Не тут-то было!

В большинстве областей подобная легкость появляется с практикой. Вероятно, роль практики – в тренировке вашего подсознания, чтобы переложить на него задачи, ранее занимавшие сознание. Иногда это сводится к тренировке тела. Пианист-виртуоз может играть ноты быстрее, чем его мозг посылает сигналы пальцам. Схожим образом художник после некоторой тренировки может воспринимать картину визуально и воспроизводить руками так же автоматически, как кто-то отстукивает ногой ритм.

Когда люди говорят о нахождении в «состоянии потока», я думаю, они подразумевают взятие спинным мозгом ситуации под свой контроль. Спинной мозг реже сомневается и освобождает сознательную мысль для сложных задач.

Красота содержит симметрию. Я считаю, что симметрия может быть одним из путей достижения простоты, но она достаточно важна сама по себе и заслуживает отдельного упоминания. Симметрия часто встречается в природе, а это хороший знак.

Существуют два вида симметрии: повторение и рекурсия. Рекурсия означает повторение в подэлементах, например расположение прожилок в листе.

Симметрия непопулярна сейчас в некоторых областях, это обратная реакция на ее чрезмерное применение в прошлом. Архитекторы стали намеренно создавать асимметричные постройки в викторианскую эпоху, и к 1920-м годам асимметрия была непременным признаком архитектуры модерна. Но даже тогда, убирая симметрию относительно главных осей, они сохраняли сотни симметрий в малых деталях.

В литературе симметрия присутствует на любом уровне, от фраз в предложении до композиции целого романа. Подобное можно обнаружить в музыке и живописи. Мозаика (и некоторые произведения Сезанна) обретают дополнительный визуальный эффект за счет создания единой картины из отдельных частиц. Композиционная симметрия приводит к появлению наиболее запоминающихся картин, особенно когда две половины соотносятся друг с другом, как в Сотворении Адама или Американской готике.

В математике и инженерном деле рекурсия приносит особенно щедрые плоды. Индуктивные доказательства изумительно компактны. В разработке программного обеспечения задача, которая может быть решена с помощью рекурсии, практически всегда решается ею лучше всего. Эйфелева башня выглядит так поразительно отчасти потому, что это рекурсивное решение – башня на башне.

Опасность симметрии, и повторения в особенности, в том, что она может заменять мысль вообще.

Красота подражает природе. Ценен не факт подражания сам по себе, а то, что у природы было немало времени для поиска решения. Поэтому использование в вашей работе решений, наработанных природой, - хороший знак.

Копировать не зазорно. Мало кто станет отрицать, что литература должна быть подобна жизни. Черпание сюжетов из жизни весьма помогает и в живописи, но суть процесса здесь часто не понимают. Цель ведь не просто сделать слепок реальной жизни. Смысл рисования с натуры в том, что оно дает художнику пищу для размышлений. Когда его глаза смотрят на что-то, то кисть создает более интересные картины.

Подражание природе срабатывает и в конструировании. Длительное время у лодок имелся хребет и ребра, как в грудной клетке животного. Порой приходится ждать лучшей технологии: первые конструкторы самолетов ошибочно замышляли свои машины похожими на птиц, не обладая ни достаточно легкими материалами и двигателями (двигатель братьев Райт весил 70 кг при мощности в 12 л.с.), ни системами управления, позволяющими машинам двигаться как птицы. Но я могу представить небольшие беспилотные самолеты-разведчики, летающие как птицы, лет через пятьдесят.

Сейчас, обладая достаточной вычислительной мощью, мы можем моделировать как метод природы, так и ее результаты. Генетические алгоритмы могут позволить создавать вещи слишком сложные для обычных методов.

Красота – результат многих попыток. Редко когда удается сделать все хорошо с первого раза. Мастера готовы выбросить часть старого труда. И в планах их есть место новым планам.

Чтобы отказаться от уже сделанного, нужно быть уверенным в своих силах. Нужно уметь помыслить: я могу сделать лучше. К примеру, когда люди начинают рисовать, они довольно часто отказываются перерисовывать части, которые выполнены неправильно. Им кажется, что имеющийся результат – уже большое везение, и если они станут его переделывать, то непременно получится хуже. Поэтому они убеждают себя в том, что рисунок не так уж и плох, более того, возможно, они так и хотели все нарисовать.

Но это скользкий путь; если и следует что-либо взращивать в себе, так это неудовлетворенность. В рисунках Леонардо часто присутствует по пять-шесть попыток провести нужную линию. Характерный облик Порше 911 возник только после переделки неказистого прототипа. У Райта в ранних чертежах музея Гугенхайма правая половина была выполнена в виде зиккурата, перевернув ее, он получил текущий облик музея.

Ошибки естественны. Учитесь не воспринимать их как катастрофу, а с легкостью признавать и исправлять. В какой-то мере Леонардо изобрел эскиз – для большей свободы в экспериментах. Открытое программное обеспечение содержит меньше ошибок, потому что при его создании признается возможность ошибок.

Хорошим подспорьем является носитель, который легко допускает исправления. Когда в XV веке темперу сменила масляная краска, она немало облегчила написание таких сложных объектов, как фигуры людей, потому что масляную краску, в отличие от темперы, можно было смешивать и закрашивать.

Красота допускает копирование. Отношение к копированию в процессе становления творца часто совершает полный оборот. Начинающий художник имитирует мастера, не подозревая об этом; затем он осознанно пытается быть оригинальным; наконец, он решает, что важнее следовать истине, чем быть оригинальным.

Невольная имитация почти всегда – гарантия плохого дизайна. Если вы не знаете, откуда появляются ваши задумки, возможно, вы подражаете подражателю. Рафаэль так повлиял на вкусы середины XIX века, что практически каждый художник подражал ему, зачастую он подражал подражателям подражателей Рафаэля и т.д. Последнее беспокоило прерафаэлитов даже больше, чем подражание самому Рафаэлю.

Амбиции не позволяют удовлетвориться подражанием. Вторая фаза в росте вкуса – осознанная попытка быть оригинальным.

Мне кажется, великие мастера пошли еще дальше, достигнув самоотвержения. Они стремились к истине, и если часть ее была уже открыта кем-то другим, не было никакой причины не воспользоваться этим. Они были достаточно уверенны в себе, чтобы копировать чужие работы без страха, что их собственный стиль в результате будет утерян.

Красота часто бывает странной. Некоторые из лучших работ обладают непривычным качеством: формула Эйлера, Охотники на снегу Брегеля, SR-71, Лисп. Они не только красивы, они странно красивы.

Я затрудняюсь объяснить причину этого. Возможно, дело в моей глупости – консервный ключ, должно быть, собаке покажется чудом. Вероятно, если бы я был достаточно умен, формула ei*pi = -1 казалась бы мне самой естественной вещью в мире. В конце концов, она истинна.

Большинство уже упомянутых качеств могут быть сознательно достигнуты, но я не думаю, что можно сознательно добиться странности. Лучшее, что здесь можно сделать, - это не душить странную идею в зародыше. Эйнштейн не пытался сделать Теорию Относительности такой странной. Он лишь хотел открыть истину, но открытая истина оказалась странной.

Учащиеся художественной школы, где я когда-то обучался, больше всего хотели развить свой собственный стиль. Но если вы стремитесь делать вещи хорошо, вы неизбежно станете делать это по-своему, точно так же, как неповторима походка каждого человека. Микеланджело не стремился рисовать как Микеланджело, он лишь хотел рисовать хорошо и не мог ничего поделать с тем стилем, который у него выработался.

Единственный стиль, который стоит иметь, - это тот, с которым вы ничего не можете поделать. И это особенно верно в случае странности: к ней нет царских путей. Северо-западный проход, что искали маньеристы, романтики и два поколения американских студентов, судя по всему, не существует. Единственный способ попасть туда – пройти путем красоты и истины.

Красота концентрируется во времени и пространстве. Среди жителей Флоренции XV века мы находим Брунеллески, Гиберти, Донателло, Мазаччо, Филиппо Липпи, Фра Анджелико, Веррокьо, Боттичелли, Леонардо и Микеланджело . Милан в то время был не меньшим городом, но сколько художников он подарил миру в XV веке?

Что-то такое происходило во Флоренции в XV веке. И это нельзя отнести к наследственности, поскольку это не повторяется сейчас. Следует признать, что какими бы врожденными способностями ни обладали Леонардо и Микеланджело, в Милане были точно такие же люди. Так что же случилось с Леонардо из Милана?

Сейчас в США проживает примерно в тысячу раз больше людей, чем жило тогда во Флоренции. Тысячи Леонардо и тысячи Микеланджело бродят среди нас. Если бы за все отвечала ДНК, то в искусстве каждый день происходили бы открытия. Но это не так, и причина в том, что для появления Леонардо недостаточно его врожденных способностей. Нужна еще Флоренция 1450-го года.

Нет ничего более мощного, чем сообщество талантливых людей, работающих над сходными проблемами. Гены в этом случае не играют определяющую роль: даже обладай вы полным набором генов Леонардо, ничего не вышло, родись вы не во Флоренции, а в Милане. Сегодня мы меньше ограничены в передвижениях, но лучшие результаты по-прежнему достигаются в определенных местах: Баухаус, Проект Манхэттен, Нью-Йоркер, “Мастерские скунса” Локхид, Ксерокс Парк.

В любой момент времени существовало несколько актуальнейших областей и несколько групп, добивавшихся в них великих результатов. Но практически невозможно достичь больших успехов ни в одной из этих областей, если вы слишком удалены от таких групп. Этот закон довольно гибок, но обойти его нельзя. (Может быть, вы можете, но Леонардо из Милана не смог).

Красота вызывает сопротивление. Какую историческую эпоху ни возьми, ее современники верили в вещи, кажущиеся теперь смешными, и верили настолько сильно, что вы могли стать изгоем и даже жертвой насилия, высказывая противоположные суждения.

Было бы поразительно, если бы наше время отличалось в лучшую сторону. И насколько я могу судить, это не так.

Эта проблема затрагивает не только каждую эпоху, но в некоторой степени и каждую область. Немалая часть искусства Возрождения считалась в свое время чрезмерно мирским: если верить Васани, Боттичелли покаялся и бросил занятия живописью, а Фра Бартоломео и Лоренцо ди Креди сожгли некоторые из своих работ. Теория относительности Эйнштейна вызвала неприятие многих современных ему физиков и не получала окончательного признания несколько десятилетий (во Франции – до 1950 года).

Сегодняшняя экспериментальная ошибка – теория завтрашнего дня. Если вы мечтаете о великих открытиях, то надо не закрывать глаза на те места, где обыденная мудрость и истина противоречат друг другу, а пристально изучать их.

На практике, я считаю, легче опознать уродство, чем представить красоту. Большинство людей, созидавших красивые вещи, делали это путем исправления чего-то, что они считали уродливым. Великие труды, похоже, зачастую появляются оттого, что кто-то смотрит и думает: «Я мог бы сделать лучше». Так, изображения Мадонн, выполненные согласно византийским традициям, удовлетворявшим всех на протяжении веков, Джотто казались безжизненными и неестественными. Коперник был настолько недоволен «заплаткой», устраивавшей его современников, что почувствовал: должно быть лучшее решение.

Одной только нетерпимости к уродству недостаточно. Вам нужно хорошо знать соответствующую область прежде, чем вы поймете, что в ней требует вмешательства. Нужно сделать свою домашнюю работу. Но когда вы станете экспертом в этой области, вы начнете слышать голоса, шепчущие: «Что за поделка! Должно быть лучшее решение!» Не глушите в себе эти голоса. Хольте и лелейте их. Ибо секрет великого труда таков: точнейший вкус и способность его воплотить.

Примечания

На самом деле, Салливан сказал «форма всегда следует функции», но я считаю, неточность, обычно допускаемая в этой цитате, точнее отражает мысль архитекторов модерна.

Stephen G. Brush, "Why was Relativity Accepted?" Phys. Perspect. 1 (1999) 184-214.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

How to Think for Yourself

Оригинал Перевод

Ноябрь 2020

В некоторых видах деятельности для успеха необходимо мыслить иначе, чем все остальные. Например, чтобы быть успешным ученым, недостаточно просто выдвигать правильные идеи. Они должны быть одновременно правильными и новаторскими. Вы не можете публиковать статьи, в которых говорится о чем-то, что всем уже известно. Вы должны предложить что-то такое, о чем никто еще не говорил.

То же самое и с инвесторами. Инвестору на фондовом рынке недостаточно правильно предсказать, как будет работать компания. Если много других людей сделают такой же прогноз, курс акций скорректируется, и заработать не получится. Единственные ценные идеи — это те, которые не разделяют другие инвесторы.

Эта же закономерность наблюдается и среди основателей стартапов. Стартап с общепризнанно хорошей идеей не нужен, потому что это значит, что другие компании уже ею занимаются. Вы должны сделать что-то, что большинству людей покажется плохой идеей, но вы знаете, что это не так. Например, написать программное обеспечение для крошечного компьютера, которым пользуются несколько тысяч любителей, или создать сайт, чтобы люди могли арендовать надувные кровати у незнакомцев.

То же самое с эссеистами. Эссе, рассказывающее людям то, о чем они уже знают, будет скучным. Нужно рассказать им что-то новое.

Но этот шаблон не универсален. В большинстве занятий он не работает. Например, в работе администратора все, что вам нужно — только первая часть, то есть делать правильно. И не обязательно, чтобы все остальные ошибались.

В большинстве занятий есть место для новизны, но на практике существует довольно четкое различие между занятиями, в которых важно иметь независимое мышление, и делами, в которых оно не важно.

Мне жаль, что никто не рассказал мне об этом отличии, когда я был ребенком, потому что это одна из самых важных вещей при выборе рода занятий. Хотите ли вы заниматься такой работой, в которой успех приходит, только если мыслить иначе, чем все остальные? Я подозреваю, что подсознание большинства людей ответит на этот вопрос прежде, чем они успеют задуматься.

Независимость мышления, кажется, больше зависит от природы, чем от воспитания. Это означает, что выбрав неправильный род занятий, вы будете несчастны. Если вы от природы обладаете независимым разумом, вам будет некомфортно быть менеджером среднего звена. А если у вас от природы традиционное мышление, то попытки провести оригинальное исследование будут выглядеть как поход на парусах против ветра.

Однако одна из трудностей заключается в том, что люди часто ошибаются, оценивая свое место в этом спектре мышления. Традиционно мыслящим людям не нравится думать о себе в таком ключе. Им всегда искренне кажется, что они принимают собственные решения обо всем. И это просто совпадение, что их убеждения совпадают с убеждениям окружающих. А люди с независимым мышлением часто не осознают, насколько их идеи отличаются от традиционных, по крайней мере, пока не заявят о них публично. [1]

К совершеннолетию большинство людей примерно знают, насколько они умны (то есть способны решать заранее поставленные задачи), потому что их постоянно проверяют и оценивают в соответствии с этим. Но школы обычно игнорируют независимое мышление, кроме тех случаев, когда они пытаются его подавить. Так что мы не можем получить обратную связь о том, насколько мы независимы в своих взглядах.

Здесь возможно даже что-то вроде эффекта Даннинга-Крюгера: люди с заурядным мышлением уверены, что мыслят независимо, в то время как другие, с подлинно независимым мышлением, опасаются, что думают недостаточно свободно.

Можно ли развить в себе независимое мышление? Я думаю, да. Это качество может быть в значительной степени врожденным, но, кажется, есть способы усилить его или, по крайней мере, не подавить.

Один из самых эффективных методов — это тот, который непреднамеренно используют большинство гиков: просто меньше задумываться, что вообще такое общепринятые убеждения. Трудно быть конформистом, если вы не знаете, чему нужно соответствовать. Хотя, возможно, такие люди уже обладают независимым мышлением. Традиционно мыслящий человек, вероятно, чувствует беспокойство, не зная, что думают другие, и прилагает больше усилий, чтобы выяснить это.

Очень важно ваше окружение. Если вас окружают люди с общепринятым мышлением, это ограничит то, какие идеи вы можете выражать, и, в свою очередь, ваши собственные идеи. Но если вы окружите себя людьми с независимым складом ума, опыт будет противоположным: вы сможете слышать от других удивительные вещи, и это побудит вас думать о большем.

Поскольку людям с независимым складом ума некомфортно находиться в окружении людей с ординарным мышлением, они стараются изолироваться, как только появляется такая возможность. Проблема в том, что в старшей школе она им не представляется. К тому же школа, как правило, представляет собой маленький мир, жители которого испытывают недостаток уверенности в себе. И то, и другое усиливает силы конформизма. И поэтому средняя школа — зачастую плохое время для независимо мыслящего человека. Но есть здесь и преимущество: этот период учит, чего следует избегать. Если в будущем вы окажетесь в ситуации, которая напомнит вам школу, знайте, что пора на выход. [2]

Еще одно место, где объединяются независимые и традиционные взгляды, — это успешные стартапы. Основатели и первые сотрудники почти всегда мыслят независимо, иначе бизнес не будет успешным. Но людей с ограниченным мышлением намного больше, чем с независимым, поэтому по мере роста компании изначальный дух независимости неизбежно ослабевает. Это вызывает множество проблем (помимо, очевидно, того, что компания становится отстойной). И в какой-то момент основатели обнаруживают, что общаются с другими предпринимателями более свободно, чем с собственными сотрудниками. [3]

К счастью, не обязательно проводить все свое время с независимо мыслящими людьми. Достаточно одного-двух, с которыми можно регулярно разговаривать. И когда вы их находите, обычно оказывается, что они так же хотят общения, как и вы: вы им тоже нужны. Хотя у университетов больше нет такой монополии на образование, как раньше, хорошие университеты по-прежнему дают отличную возможность встретить людей с независимым мышлением. Большинство студентов по-прежнему придерживаются общепринятых взглядов, но все равно можно найти группы людей с независимым складом ума.

Это работает и в обратном направлении: стоит не только культивировать небольшую группу независимо мыслящих друзей, но и знакомиться с самыми разными людьми. Так вы уменьшите влияние конкретной группы и, будучи частью нескольких разных миров, сможете импортировать идеи из одного в другой.

Говоря про разные типы людей, я имею в виду не социодемографические характеристики. Чтобы метод сработал, это должны быть люди с разными типами мышления. Конечно, отличная идея — ездить в другие страны, но, вероятно, даже где-то за углом вы найдете людей, которые мыслят иначе. Когда я встречаю человека, который разбирается в чем-то необычном (а это практически каждый, если копнуть достаточно глубоко), я пытаюсь узнать то, что знает он и не знают другие. Здесь почти всегда бывают сюрпризы. Это хороший способ завязать разговор с незнакомцем, но я делаю это не ради беседы. Я действительно хочу что-то узнать.

Вы можете расширить источники влияния как во времени, так и в пространстве, читая исторические книги. Когда я изучаю историю, я делаю это не только для того, чтобы узнать, что произошло, но чтобы попытаться проникнуть в головы людей, которые жили в прошлом. Как они смотрели на вещи? Это сложно сделать, но приложенные усилия того стоят по той же причине, по которой стоит путешествовать в далекие страны.

Вы также можете принять более конкретные меры, чтобы не принимать избитые истины автоматически. Самый общий подход — культивация скептицизма. Когда вы слышите чье-то высказывание, остановитесь и спросите себя: «Правда ли это?» Не говорите это вслух. Не стоит возлагать на каждого собеседника бремя доказывания своих слов. Скорее советую взять на себя бремя оценки сказанного ими.

Относитесь к этому как к головоломке. Вы знаете, что некоторые общепринятые идеи позже окажутся ошибочными. Посмотрим, сможете ли вы угадать, какие именно. Конечная цель не в том, чтобы найти недостатки в сказанном, а в том, чтобы найти новые идеи, которые скрывались за ошибочными. Так что это увлекательный квест по поиску новинок, а не скучный протокол интеллектуальной гигиены. И вы, когда начнете спрашивать «Правда ли это?», будете удивлены, как часто ответ не будет немедленным «да».

В более общем плане цель состоит в том, чтобы не допустить ничего непроверенного в свою голову. И идеи не всегда приходят в голову в форме утверждений. Порой что-то неочевидное, неявное оказывает на нас сильное влияние. Как вообще это заметить? Стоя в стороне и наблюдая, как другие люди придумывают идеи.

Отдалившись на достаточное расстояние, вы увидите, что идеи расходятся по группам людей, как волны. Самые очевидные из них касаются моды: вы замечаете, что сначала несколько человек носят определенный тип рубашки, а затем все больше и больше, и в конце концов половина окружающих людей носят одинаковые рубашки. Возможно, вам все равно, что носить, но есть и интеллектуальная мода, и определенно не стоит ей следовать. Не только потому, что важна власть над своими мыслями, но и потому, что немодные идеи непропорционально часто приводят к интересным результатам. Лучшее место для поиска неизведанных идей — там, где не ищет никто другой. [4]

Чтобы выйти за рамки этого общего совета, нужно взглянуть на внутреннюю структуру независимого мышления — на отдельные мышцы, которые нужно тренировать, фигурально выражаясь. Мне кажется, что она состоит из трех компонентов: требовательность и щепетильность к правде, сопротивление навязываемым мыслям и любопытство.

Проявлять требовательность к правде — это не просто не верить в ложные утверждения. Это подразумевает осторожность в степени веры. Большинство людей склонны впадать в крайности: маловероятное становится невозможным, а вероятное становится несомненным. [5] Людям с независимым мышлением это кажется крайне неосмотрительным. У них в голове может быть что угодно — от весьма спекулятивных гипотез до (очевидных) тавтологий, — но по предметам, которые их волнуют, все должно быть разложено по полочкам с тщательно продуманной степенью веры. [6]

Таким образом, независимо мыслящие люди избегают идеологий, требующих одновременно принять целый набор убеждений и относиться к ним как к символам веры. Человеку с независимым складом ума это может показаться отвратительным, как гурману — кусок сэндвича с разными ингредиентами неопределенного возраста и происхождения.

Без этой щепетильности к правде невозможно быть по-настоящему независимыми. Недостаточно сопротивляться навязываемым взглядам. Немало людей отвергают общепринятые идеи, но заменяют их произвольными теориями заговора. И поскольку эти теории и создавались для того, чтобы захватить их разум, эти люди в конечном итоге оказываются еще менее независимыми, потому что подчиняются гораздо более требовательному хозяину, чем простая традиционность. [7]

Можно ли стать более требовательными к правде? Думаю, можно. По моему опыту, если вы просто думаете о чем-то, к чему относитесь щепетильно, это уже усиливает эту щепетильность. Если так, то это одна из тех редких добродетелей, которые можно развить просто по желанию. И если это похоже на другие формы требовательности, то следует поощрять ее в детях. Я определенно получил сильную дозу от отца. [8]

Второй компонент независимого мышления — сопротивление навязываемому образу мыслей — самый заметный из трех. Но даже его люди часто понимают неправильно. Большая ошибка — рассматривать его как простое отрицание. Язык, который мы используем, усиливает это представление: вы против условностей; вам не важно, что думают другие. Но это не просто иммунитет. Люди с сильным независимым образом мыслей не желают, чтобы им указывали, как думать, и это их положительная сила. Это не просто скептицизм, а активное восхищение идеями, которые опровергают мнение большинства: чем противоречивее, тем лучше.

Некоторые новаторские идеи в свое время казались почти розыгрышами. Подумайте, как часто вашей первой реакцией на новую идею бывает смех. Я думаю, это не потому, что новые идеи смешны сами по себе, а потому, что новизну и юмор объединяет определенная неожиданность. Они не идентичны, но достаточно близки, так что существует определенная корреляция между чувством юмора и независимым мышлением — точно так же, как между отсутствием чувства юмора и традиционным мышлением. [9]

Я не думаю, что можно научиться сильнее сопротивляться навязыванию каких-то взглядов. Кажется, этот компонент больше других обусловлен врожденными особенностями: люди, обладающие этим качеством во взрослом возрасте, обычно проявляли видимые признаки и в детстве. Но если мы не можем сопротивление усилить, то можем по крайней мере укрепить его, окружив себя людьми с независимым мышлением.

Третий компонент независимого мышления, любопытство, возможно, интереснее всего. Ведь краткий ответ на вопрос, откуда берутся новые идеи, — именно любопытство. Это то, что люди обычно чувствуют перед тем, как их посещает идея.

По моему опыту, независимость взглядов и любопытство идеально прогнозируют друг друга. Все мои знакомые с независимым складом ума глубоко любопытны, а вот те, кто придерживается традиционных взглядов, нет. Кроме, что любопытно, детей. Все маленькие дети любопытны. Возможно, причина в том, что даже люди с традиционным мышлением должны вначале проявить любопытство, чтобы понять, что такое общепринятые нормы. В то время как независимые мыслители никак не могут удовлетворить свое любопытство и продолжают есть даже после того, как насытились. [10]

Три компонента независимого мышления работают согласованно: требовательность к правде и сопротивление навязываемому образу мыслей освобождают место в мозге, а любопытство находит новые идеи, чтобы его заполнить.

Интересно, что эти три компонента могут заменять друг друга почти так же, как и мышцы. Если вы достаточно щепетильны в отношении правды, вам не нужно слишком сопротивляться навязываемому мышлению, потому что сама по себе щепетильность создаст достаточные пробелы в ваших знаниях. И любой из них может компенсировать любопытство, потому что, если вы освободите в своем мозге достаточно места, дискомфорт от образовавшегося вакуума усилит ваше любопытство. Или любопытство может компенсировать остальное: если вы достаточно любопытны, вам не нужно расчищать пространство в мозге, потому что новые идеи, которые вы обнаружите, вытеснят принятые по умолчанию.

Поскольку компоненты независимого мышления настолько взаимозаменяемы, каждый из них может быть развит у вас в разной степени — а результат будет тот же самый. Поэтому не существует единой модели независимого мышления. Некоторые люди с независимым складом ума открыто проявляют бунтарство, а другие тихо любопытны.

Есть ли способ развить любопытство? Для начала — избегать ситуаций, которые его подавляют. Насколько ваша работа стимулирует любопытство? Если ответ «немного», возможно, стоит что-то изменить.

Самый важный активный шаг, который вы можете предпринять для развития любопытства, — это, вероятно, поиск тем, которые его возбуждают. Немногие взрослые одинаково любопытны во всем, и, похоже, мы не можем выбирать интересующие нас темы. Так что найти их — ваша задача. Или придумать, если нужно.

Еще один способ усилить любопытство — потакать ему, исследуя то, что вас интересует. В этом отношении любопытство отличается от большинства других потребностей: когда вы ему потворствуете, это его, как правило, усиливает, а не насыщает. Вопросы приводят к новым вопросам.

Любопытство кажется более индивидуальным, чем щепетильность к правде или сопротивление навязанным взглядам. В какой бы степени ни были развиты последние два компонента, они обычно довольно общие, в то время как разные люди могут интересоваться самыми разными вещами. Так что, возможно, любопытство тут — главное. Возможно, если ваша цель — открыть для себя новые идеи, вашим девизом должно быть не столько «делай то, что любишь», сколько «делай то, что тебе любопытно».

Примечания

[1] Одно из удобных последствий того, что никто не считает себя конвенционально мыслящим, заключается в том, что вы можете говорить все, что вам нравится, о конвенционально мыслящих людях без особых проблем. Когда я написал "Четыре квадранта конформизма", я ожидал бурю гнева со стороны агрессивно настроенных конвенциональных людей, но на самом деле она была довольно приглушенной. Они чувствовали, что в эссе есть что-то, что им очень не нравится, но им было трудно найти конкретный отрывок, на который можно было бы это свалить.

[2] Когда я спрашиваю себя, что в моей жизни похоже на среднюю школу, ответом является Twitter. Он не просто полон условно мыслящих людей, как неизбежно бывает в любом другом месте такого размера, но и подвержен сильным штормам условного мышления, которые напоминают мне описания Юпитера. Но хотя время, проведенное там, вероятно, является чистым убытком, это, по крайней мере, заставило меня больше думать о различии между независимым и общепринятым мышлением, чего я, вероятно, не сделал бы в противном случае.

[3] Снижение уровня независимого мышления в растущих стартапах все еще остается открытой проблемой, но решения, возможно, есть.

Основатели могут отсрочить проблему, прилагая сознательные усилия для найма только независимо мыслящих людей. Что, конечно же, имеет дополнительное преимущество - у них появляются лучшие идеи.

Другим возможным решением является создание политики, которая каким-то образом нарушает силу конформизма, подобно тому, как управляющие стержни замедляют цепную реакцию, так что конвенционально мыслящие люди становятся не такими опасными. Физическое разделение цеха Skunk Works компании Lockheed, возможно, дало побочный эффект. Недавние примеры показывают, что форумы для сотрудников, такие как Slack, не являются безусловным благом.

Самым радикальным решением может стать рост доходов без роста компании. Вы думаете, что наем младшего специалиста по связям с общественностью будет стоить дешевле, чем программиста, но как это повлияет на средний уровень независимого мышления в вашей компании? (Рост числа сотрудников по отношению к числу преподавателей, похоже, оказал аналогичный эффект на университеты). Возможно, правило о передаче на аутсорсинг работы, которая не является вашей "ключевой компетенцией", следует дополнить правилом о передаче на аутсорсинг работы, выполняемой людьми, которые разрушили бы вашу культуру в качестве сотрудников.

Некоторые инвестиционные компании уже, похоже, могут увеличивать доходы, не увеличивая число сотрудников. Автоматизация плюс все более четкая формулировка "технологического стека" позволяют предположить, что однажды это станет возможным и для продуктовых компаний.

[4] В каждой области существуют интеллектуальные моды, но их влияние различно. Одна из причин, почему политика, например, имеет тенденцию быть скучной, заключается в том, что она чрезвычайно подвержена им. Порог, позволяющий иметь мнение о политике, гораздо ниже, чем порог, позволяющий иметь мнение о теории множеств. Поэтому, хотя в политике и есть какие-то идеи, на практике они, как правило, захлестываются волнами интеллектуальной моды.

[5] Люди с общепринятыми взглядами часто обманываются силой своих мнений, полагая, что они независимы. Но сильные убеждения не являются признаком независимого мышления. Скорее наоборот.

[6] Приверженность к истине не означает, что независимый человек не будет нечестным, а означает, что он не будет заблуждаться. Это похоже на определение джентльмена как человека, который никогда не бывает неумышленно груб.

[7] Особенно это заметно среди политических экстремистов. Они считают себя нонконформистами, но на самом деле они нишевые конформисты. Их мнение может отличаться от мнения среднего человека, но они часто находятся под большим влиянием мнений своих сверстников, чем средний человек.

[8] Если мы расширим понятие привередливости к истине, исключив из него потворство, фальшивость и напыщенность, а также ложь в строгом смысле слова, наша модель независимого мышления может распространиться и на искусство.

[9] Однако эта корреляция далека от совершенства. Гёдель и Дирак, похоже, не были очень сильны в юморе. Но тот, кто одновременно "нейротипичен" и лишен чувства юмора, скорее всего, будет придерживаться общепринятых взглядов.

[10] Исключение: сплетни. Почти каждому человеку любопытны сплетни.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Top of My Todo List

Оригинал Перевод

Апрель 2012

Медсестра Бронни Вэир, оказывающая моральную поддержку душевнобольным, составила список самых больших сожалений перед смертью. Этот список выглядит очень правдоподобно. И я совершал (и до сих пор совершаю) минимум 4 из этих 5 ошибок.

Главная мысль — не будьте винтиком в системе. Из этих пяти сожалений и состоит образ пост-индустриального человека, который вгоняет себя в рамки своих реалий и покорно вертится в них, пока не остановится.

Настораживает то, что все эти ошибки, которые приводят к сожалению, это «ошибки упущения». Вы забиваете на свои мечты, игнорируете свою семью, подавляете свои чувства, пренебрегаете своими друзьями и забываете быть счастливыми. «Ошибки упущения» = самый опасный тип ошибок, потому что вы совершаете их по умолчанию.

Мне бы хотелось избегать таких ошибок. Но как? В идеале вы должны изменить свою жизнь так, чтобы она имела другие «установки по умолчанию». Но это может быть невозможно сделать полностью. Пока вы совершаете эти ошибки, вы, вероятно, должны напоминать себе, что их не стоит делать. Я решил инвертировать этот список сожалений в список пяти команд:

1. не забивайте на свои мечты; не работайте слишком много; говорите всегда то, что думаете; поощряйте дружбу; будьте счастливы.

А потом поместил их в начало списка своих дел.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Top Idea in Your Mind

Оригинал Перевод

Июль 2010

Недавно я понял, что недооценивал важность того, о чем люди думают в душе по утрам. Я и раньше знал, что в это время в голову часто приходят отличные идеи. Теперь я скажу больше: вряд ли вы сможете сделать что-то действительно выдающееся, если не будете думать об этом в душе.

Вероятно, каждый, кто работал над сложными проблемами, знаком с этим явлением: вы прилагаете все усилия, чтобы разобраться, терпите неудачу, начинаете заниматься чем-то другим – и вдруг видите решение. Это мысли, которые приходят в голову, когда вы не пытаетесь думать целенаправленно. Я всё более уверен, что для решения трудных задач такой способ мышления не просто полезен, но необходим. Проблема в том, что при этом вы можете только косвенно управлять своим мыслительным процессом. [1]

Я думаю, у большинства людей в голове в любое время есть одна главная идея. Это то, о чем человек начинает думать, если позволяет своим мыслям течь свободно. И эта главная идея, как правило, получает все выгоды того типа мышления, о котором я писал выше. А значит, если вы позволили неподходящей идее стать главной, она превратится в стихийное бедствие.

Я понял это после того, как мою голову дважды на долгое время захватывала идея, которую я не хотел бы там видеть.

Я замечал, что стартапам удается сделать гораздо меньше, если они начинают искать деньги, но понять, почему это происходит, мне удалось только после того, как мы сами их нашли. Проблема не во времени, которое тратится на встречи с инвесторами. Проблема в том, что как только вы начинаете привлекать инвестиции, привлечение инвестиций становится вашей главной идеей. И вы начинаете думать об этом в душе по утрам. А значит, перестаете думать о других вещах.

Я ненавидел искать инвесторов, когда руководил Viaweb, но забыл, почему я настолько ненавидел это делать. Когда мы искали деньги для Y Combinator, я запомнил почему. Денежные вопросы с очень большой вероятностью становятся вашей главной идеей. Просто потому что они должны ей стать. Найти инвестора непросто. Это не та вещь, которая случается сама собой. Инвестиций не будет, пока вы не позволите им стать вещью, о который вы думаете в душе. И после этого вы почти перестанете продвигаться во всех остальных делах, над которыми работаете. [2]

(Я слышал аналогичные жалобы от своих друзей-профессоров. Сегодня профессора, похоже, превратились в профессиональных фандрайзеров, которые в дополнение к поиску денег немножко занимаются исследованиями. Может быть, настало время исправить это.)

Это поразило меня так сильно, что в течение последующих десяти лет я был в состоянии думать только о том, о чем хотел. Разница между этим временем и тем, когда я не мог так делать, была велика. Но я не думаю, что эта проблема актуальна только для меня, потому что почти каждый стартап, который я видел, тормозит в своем развитии, когда начинает поиск инвестиций или переговоры насчет поглощения.

Вы не можете непосредственно контролировать свободный ход ваших мыслей. Если вы их контролируете, они не свободны. Но вы можете управлять ими косвенно, контролируя, в какие ситуации вы позволяете себе попадать. Это и стало уроком для меня: смотри внимательнее, чему ты позволяешь становиться важным для тебя. Загоняйте себя в такие ситуации, в которых самой актуальной проблемой будет та, над которой вы хотите подумать.

Конечно, вы не сможете полностью контролировать это. Любая чрезвычайная ситуация выбьет все остальные мысли из вашей головы. Но, борясь с чрезвычайными ситуациями, вы имеете хорошую возможность косвенно влиять на то, какие идеи становятся главными в вашем сознании.

Я обнаружил, что существует два типа мыслей, которых следует избегать более всего: это мысли, которые вытесняют интересные идеи, как нильский окунь – других рыб из водоема. Первый тип я уже упоминал: это мысли о деньгах. Получение денег по определению приковывает к себе всё внимание. Другой тип – мысли об аргументации в спорах. Они тоже могут увлечь, поскольку умело маскируются под действительно интересные идеи. Но реального содержания в них нет! Поэтому избегайте споров, если хотите иметь возможность заниматься реальными делами. [3]

Даже Ньютон попадался в эту ловушку. После публикации своей теории цвета в 1672 он на годы погряз в бесплодной дискуссии, и в конечном итоге, решил прекратить публиковаться:

1. Я понял, что сделался рабом Философии, но если я освобожу себя от необходимости отвечать господину Лайнусу и позволю ему выступать против меня, то вынужден буду навечно порвать с Философией, за исключением той ее части, которой занимаюсь для собственного удовлетворения. Поскольку я считаю, что человек должен либо решиться не высказывать на публике никаких новых мыслей, либо поневоле становиться на их защиту. [4]

Лайнус и его студенты в Льеже были среди его наиболее упорных критиков. По мнению Вестфола, биографа Ньютона, он реагирует на критику чересчур эмоционально:

1. к тому времени, как Ньютон написал эти строки, его «рабство» заключалось в написании пяти писем в Льеж, общим объемом 14 страниц, на протяжении года.

Но я хорошо понимаю Ньютона. Проблема была не в 14 страницах, а в том, что этот глупый спор все время не выходил у него из головы, которая так хотела подумать о других вещах.

Оказывается, у тактики «подставь другую щеку» есть свои преимущества. Тот, кто наносит вам оскорбление, причиняет двойной вред: во-первых, собственно оскорбляет, а во-вторых, отнимает ваше время, которое вы тратите на то, чтобы думать об этом. Если вы научитесь игнорировать оскорбления, то сможете избежать как минимум второй части. Я понял, что могу в какой-то мере не думать о неприятных вещах, которые делают мне люди, говоря себе: это не заслуживает места в моей голове. Я всегда рад обнаружить, что забыл подробности споров – это означает, что я не думал о них. Моя жена думает, что я более великодушен, чем она, но на самом деле мои мотивы чисто эгоистические.

Я подозреваю, многие люди не уверены в том, какая именно главная идея владеет сейчас их головой. Я сам часто ошибаюсь на этот счет. Зачастую я принимаю за главную идею ту, которую я бы хотел видеть главной, а не ту, которая является ей в действительности. На самом деле, главную идею легко вычислить: просто примите душ. К какой теме всё время возвращаются ваши мысли? Если это не то, о чем бы вы хотели думать, возможно, вы захотите что-то изменить.

Примечания

[1] Несомненно, для этого типа мышления уже есть название, но я предпочитаю называть его «естественное мышление».

[2] Это было особенно заметно в нашем случае, потому что мы довольно легко получили средства от двух инвесторов, но и с тем и с другим процесс растянулся на месяцы. Перемещение больших сумм денег никогда не бывает чем-то, к чему люди относятся небрежно. Необходимость уделять этому внимание повышается при увеличении суммы, функция это, может быть, и не линейная, но, безусловно, монотонная.

[3] Вывод: не становитесь администратором, иначе ваша работа будет состоять из решения денежных вопросов и споров.

[4] Письма к Ольденбургу, цитата по Westfall, Richard, Life of Isaac Newton, стр. 107.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Trolls

Оригинал Перевод

Февраль 2008

Один пользователь недавно оставил на Hacker News комментарий, который заставил меня задуматься:

1. В хакерской культуре меня всегда поражала одна вещь - язвительность... Я просто не понимаю, зачем эти люди занимаются троллингом.

В последние два года я много думал о проблеме троллинга. Это старая проблема, такая же старая, как и форумы, но мы до сих пор пытаемся понять, в чем её причины и как с ними бороться.

У слова "тролль" есть два значения. Изначально это понятие применялось к человеку, обычно пришедшему со стороны, который намеренно вызывал перепалки на форуме, высказывая противоречивые суждения. [1] Например, человек, не работающий с определенным языком программирования, заходил на форум, где собирались люди, работающие с этим языком, и пренебрежительно высказывался о нем, после чего наблюдал, как люди ловятся на его удочку. Такой вид троллинга представлял собой нечто вроде шутки, вроде той, когда в комнату, полную людей, запускают крысу.

Впоследствии определение стало распространяться и на людей, которые вели себя на форумах как полные уроды, независимо от того, намеренно или нет. Сейчас, когда люди говорят о "троллях", они, как правило, имеют в виду именно это расширенное определение. Хотя, в какой-то степени, такое использование слова исторически неверно, с другой стороны, это более точно, потому что, когда кто-то ведет себя как урод, никогда нельзя быть уверенным, делает ли он это нарочно или нет. Это, несомненно, одно из определяющих свойств уродов.

Мне кажется, у троллинга в широком смысле есть четыре причины. Наиболее важная причина -- это расстояние. Люди анонимно говорят в форумах такие вещи, которые они никогда бы не осмелились произнести в лицо, так же, как и за рулем автомобиля они делают то, что никогда не сделали бы, будь они пешеходами: едут вплотную к другим машинам, сигналят им, подрезают их.

Особенно троллинг распространён в форумах на компьютерные темы, и я думаю, это связано с тем типом людей, которых там можно встретить. Большинство из них (в том числе и я) больше привыкли иметь дело с абстрактными понятиями, чем с живыми людьми. Хакеры могут быть грубиянами и в жизни. А когда они приходят на анонимный форум, проблема только усугубляется.

Третья причина троллинга связана с некомпетентностью. Если вы несогласны с кем-то, гораздо легче сказать "идиот", чем попытаться сформулировать и объяснить, с чем именно вы несогласны. К тому же, такого рода высказывания невозможно опровергнуть. В этом отношении троллинг очень похож на граффити. Граффити -- это смесь амбиций и некомпетентности: люди хотят послать своё сообщение миру, но не находят других способов, кроме как буквально написать это сообщение на стене.

И последний фактор - это культура форума. Тролли похожи на детей (а многие и есть дети) в том, что они могут вести себя очень по-разному, в зависимости от того, что, по их мнению, сойдет им с рук, а что - нет. В местах, где грубость не допускается, большинство посетителей ведут себя вежливо. И наоборот.

К троллингу может быть примением закон Грэшема (Gresham's Law): троллям нравится участвовать на форумах с множеством интеллигентных людей, но интеллигентные люди не желают быть на форуме со множеством троллей. Это означает, что как только троллинг начинает иметь место, как правило, он начинает преобладать на форуме. Это уже произошло со Slashdot и Digg к тому времени, как я начал просматривать там комментарии, и я видел как это происходило с Reddit.

News.YC отличается от других тем, что здесь мы пытаемся предотвратить эту напасть. Правила сайта явно предписывают пользователям не писать вещи, которые бы они не могли бы сказать в лицо. Если кто-то начинает грубить, другие пользователи вступают и говорят ему прекратить. Когда люди начинают намеренно троллить, мы их безжалостно баним.

Также могут помочь технические решения. На Reddit оценки ваших комментариев не влияют на вашу карму, на News.YC они влияют. И похоже, что людей, которые дорожат своей репутацией на сайте, это удерживает от дурацких комментариев. Довольно часто люди, написав комментарий, немного подумав, позже его удаляют.

Могут возникнуть опасения, что такая система будет вынуждать людей не писать спорные, неоднозначные вещи, но опыт показывает что это не так. Когда пользователи пишут что-то, что кажется им важным, и это что-то оценивается негативно, они всё равно упорно поднимают эту тему. Люди с лёгкостью удаляют лишь такие комментарии, как саркастические замечания, потому что для них они не имеют большого значения.

Похоже, что пока эта система работает. Уровень обсуждений на News.YC не ниже, чем на любом форуме, который я когда-либо видел. Хотя, конечно, у нас пока всего 8000 уникальных посещений в день. На Reddit тоже были хорошие дискуссии пока его сообщество было небольшим. Нам предстоит попытаться сохранить наш уровень и в будущем.

Я думаю, что у нас получится. Мы не полагаемся только на техническую сторону. Основная масса пользователей News.YC это люди, покинувшие другие сайты, которые были захвачены троллями. Их отношение к троллям примерно такое же, как отношение беженцев с Кубы или Восточной Европы к диктатурам. Таким образом, большое количество людей у нас прикладывает много усилий, чтобы этого не произошло опять.

Примечания

[1] Под форумом я подразумеваю любое место для обмена мнениями. Первоначально, интернет-форумы были группами Usenet, а не веб-сайтами.

[2] Я имею в виду обычные надписи на стенах. Некоторые графитти довольно впечатляющие (всё что угодно может стать искусством, если вы вкладываете в это свою душу), но обычно графитти это просто визуальный мусор.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Why Twitter is a Big Deal

Оригинал

Апрель 2009

Ом Малик - самый последний из многих, кто задавался вопросом, почему Twitter - это такая важная вещь.

Причина в том, что это новый протокол обмена сообщениями, в котором вы не указываете получателей. Новые протоколы - это редкость. Точнее, новые протоколы, которые взлетают. Существует лишь несколько широко используемых: TCP/IP (Интернет), SMTP (электронная почта), HTTP (веб) и так далее. Поэтому любой новый протокол - это большое дело. Но Twitter - это протокол, принадлежащий частной компании. Это еще более редкое явление.

Любопытно, что тот факт, что основатели Twitter не спешили монетизировать его, в долгосрочной перспективе может оказаться преимуществом. Поскольку они не пытались контролировать его слишком сильно, Twitter кажется всем похожим на прежние протоколы. Можно забыть, что он принадлежит частной компании. Это, должно быть, облегчило распространение Twitter.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

An Alternative Theory of Unions

Оригинал

Май 2007

Люди, которые беспокоятся об увеличении разрыва между богатыми и бедными, обычно вспоминают середину двадцатого века как золотой век. В те времена у нас было большое количество высокооплачиваемых рабочих мест в профсоюзном производстве, что способствовало росту среднего дохода. Я бы не стал называть высокооплачиваемую профсоюзную работу мифом, но думаю, что люди, которые зацикливаются на ней, слишком много в нее вкладывают.

Как ни странно, именно работа со стартапами помогла мне понять, откуда взялась высокооплачиваемая работа в профсоюзе. На быстро растущем рынке вы не слишком беспокоитесь об эффективности. Важнее быстро расти. Если на вашем пути встает какая-то обыденная проблема, и есть простое решение, но несколько дорогостоящее, просто возьмите его и займитесь более важными делами. EBay выиграла не за счет того, что платила за серверы меньше, чем их конкуренты.

Хотя сейчас это трудно представить, но в середине двадцатого века производство было отраслью роста. Это была эпоха, когда небольшие фирмы, производящие все, от автомобилей до конфет, объединялись в корпорации нового типа с национальным охватом и огромным эффектом масштаба. Вы должны были расти быстро или умереть. Рабочие были для этих компаний тем же, чем являются серверы для интернет-стартапов. Надежность поставок была важнее низкой цены.

Если бы вы заглянули в голову руководителю автомобильной компании 1950-х годов, его позиция, должно быть, была такой: конечно, дайте им все, что они попросят, лишь бы новая модель не задерживалась.

Другими словами, этим рабочим не платили столько, сколько стоил их труд. Обстоятельства сложились так, как сложились, и компании было бы глупо настаивать на том, чтобы платить им так мало.

Если вам нужен менее противоречивый пример этого явления, спросите любого, кто работал консультантом по созданию веб-сайтов во времена интернет-пузыря. В конце девяностых вам могли заплатить огромные деньги за создание самых тривиальных вещей. И все же есть ли у кого-нибудь из тех, кто там работал, надежда, что те времена когда-нибудь вернутся? Я сомневаюсь в этом. Наверняка все понимают, что это было лишь временное отклонение.

Эпоха профсоюзов, похоже, была такой же аберрацией, только растянутой на более длительный период и смешанной с большим количеством идеологии, которая не позволяет людям смотреть на это так же холодно, как они смотрели бы на что-то вроде консалтинга во время "пузыря".

По сути, профсоюзы были просто Razorfish.

Люди, которые считают, что рабочее движение было творением героических профсоюзных организаторов, сталкиваются с проблемой: почему профсоюзы сокращаются сейчас? Лучшее, что они могут сделать, это вернуться к стандартному объяснению людей, живущих в падших цивилизациях. Наши предки были гигантами. Рабочие начала двадцатого века должны были обладать моральным мужеством, которого не хватает сегодня.

На самом деле есть более простое объяснение. Начало двадцатого века было просто быстрорастущим стартапом, переплачивающим за инфраструктуру. И мы, живущие сегодня, не являемся падшим народом, который отказался от таинственных высоких принципов, породивших высокооплачиваемую работу в профсоюзе. Мы просто живем в то время, когда быстрорастущие компании перерасходуют средства на разные вещи.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Made in USA

Оригинал Перевод

Ноябрь 2004

(Это новый очерк, написанный для японского издания "Хакеров и художников". Этот очерк пытается объяснить почему американцы делают хорошо одни вещи, а другие плохо.)

Несколько лет назад одна моя итальянская подруга путешествовала на поезде из Бостона в Провиденс. На тот момент, она провела в Америке только пару недель и видела немного. По приезду она выглядела удивленной. "Так уродливо!".

Люди из других богатых стран с трудом представляют убожество рукотворных кусочков Америки. В книгах о путешествиях им показывают в основном природу: Большой Каньон, сплав на плотах, лошадей в поле. Если вы видите изображения рукотворных объектов, то это будет или панорамный вид Нью-Йорка, снятый с благоразумного расстояния, или же тщательно выбранное изображение прибрежного городка в Мэне.

Как такое возможно, должно быть, удивляются приезжие. Как может богатейшая страна выглядеть таким образом?

Как это не странно, но это может быть и неслучайно. Американцы хороши в одних вещах, и плохи в остальном. Мы хороши в создании фильмов и программного обеспечения, и плохи в создании автомобилей и городов. Я думаю, что мы хороши в том в чём мы хороши по той же самой причине, почему мы плохи в том в чём мы плохи. Мы нетерпеливы. В Америке, если вы хотите что-то сделать, вы не беспокоитесь о том, что это может выйти плохо, или нарушить деликатное социальное равновесие, или о том что люди подумают о вас, будто вы пытаетесь прыгнуть выше головы. Если вы хотите что-то сделать, то, как говорит Nike, "просто делайте это".

Это хорошо работает в одних областях и плохо в других. Я догадываюсь, что это хорошо работает с кино и софтом из-за того, что это - раздолбайские процессы. "Систематичность" это последнее слово для описания того, как хороший программист пишет софт. Код это не то, что тщательно собирают после всеобъемлющего планирования, как пирамиды. Это что-то во что бросаются сломя голову, трудятся быстро и постоянно изменяют своё мнение, как при создании наброска мелом.

С программным обеспечением, как бы парадоксально это не звучало, хороший уровень мастерства предполагает быструю работу. Если вы работаете медленно и методично, то в конце-концов вы получаете просто хорошую реализацию своей первоначальной ошибочной идеи. Медленная и методичная работа - это преждевременная оптимизация. Лучше всего быстро разработать прототип, и посмотреть какие новые идеи он даёт.

Создание фильмов происходит так же как и создание программного обеспечения. Каждый фильм это Франкенштейн, полный несовершенств и обычно достаточно далёк от первоначального виденья. Но интересен, и закончен довольно быстро.

Я думаю, мы достигли многого таким образом с фильмами и программным обеспечением из-за того что это податливый материал. Смелость вознаграждается. И если в последнюю минуту две части не полностью подходят друг к другу, то можно придумать какой-нибудь хак, по крайней мере, облегчающий проблему.

Но это не так с машинами и городами. Они слишком материальны. Если бы авто-промышленность работала как софтостроение или киноиндустрия, то вы бы попытались бы обойти конкурентов производя автомобиль весящий всего пятьдесят фунтов, или складывающийся до размеров мотоцикла когда вы хотите припарковать его. Но у материальных продуктов больше ограничений. Вы не можете выиграть значительными нововведениями столько же сколько хорошим вкусом и вниманием к деталям.

Неприятность заключается в том, что само слово "вкус" звучит слегка нелепо для американского уха. Оно кажется претенциозным, или легкомысленным, или даже женственным. Голубые статоры!!(Blue staters) считают, что он "субъективен", а красные статоры!! - что он для неженок. Так что, любой кто действительно заботится о дизайне в Америке будет плыть против ветра.

Двадцать лет назад мы постоянно слышали, что главная проблема авто-индустрии США заключается в рабочих. Сейчас, когда японские компании делают автомобили в США, этого больше не слышно. Проблема американских автомобилей заключается в плохом дизайне. Это можно увидеть просто глядя на них.

Все эти дополнительные куски металла на AMC Matador не были добавлены рабочими. Проблема этого автомобиля, как и с остальными американскими автомобилями сегодня, заключается в том, что он был разработан людьми из маркетинга, вместо дизайнеров.

Почему японцы делают лучшие машины чем делаем мы? Некоторые скажут, что это из-за того что их культура поощряет сотрудничество. Частично это так. Но в данном случае, более соответствующим данному вопросу кажется то, что их культура ценит дизайн и мастерство.

Веками японцы делали более прекрасные вещи, чем то, чем мы владеем на западе. Когда вы смотрите на меч, сделанный ими в 1200, то вы просто не можите поверить в то, что дата на ярлычке верна. Наверное их машины лучше чем наши по той же причине, почему и их столярное ремесло всегда было лучше. Они одержимы идеей делать вещи хорошо.

Но не мы. Когда мы в Америке что-то делаем - наша цель просто выполнить работу. Как только мы этого добиваемся мы идём по одному из двух путей. Мы можем остановиться на этом, и получить нечто грубое и пригодное к эксплуатации, как Vice-grip. Или же, мы можем улучшать это, что обычно означает украшение бессмысленным орнаментом. Когда мы хотим сделать авто "лучше", мы прилепляем хвостовые плавники на неё, или делаем её длиннее, или уменьшаем окна, в зависимости от современной моды.

Тоже самое относится и к домам. В Америке вы можете владеть или непрочной коробкой, собранной из двух-четырёх частей и со стенами из фанеры(drywall), или McMansion - непрочной коробкой, собранной из двух-четырёх частей и со стенами из фанеры(drywall), но больше, выглядящим более внушительно, и полным дорогой обстановкой. Богатые люди не получают лучший дизайн или лучшее качество; они получают более крупную, более заметную версию стандартного дома.

Мы не особо ценим дизайн или мастерство в этом. Нам нравится скорость, и мы желаем делать что-нибудь уродливо для того чтобы сделать это быстро. В некоторых областях, таких как программное обеспечение или кино, - это чистая победа.

Но не только фильмы и программы являются податливыми средами. В таких областях бизнеса, дизайнеры(хотя, в основном их так не называют) обладают большей властью. Компании создающие ПО, по крайней мере удачливые, в основном управляются программистами. В киноиндустрии, несмотря на то, что продюссер может указывать режисёру, режисёр контролирует большую часть того, что появится на экране. И таким образом американское ПО и фильмы и японские автомобили, схожи в том, что руководство заботится о дизайне - первые из-за того что дизайнеры руководят, а вторые из-за того что вся культура озабочена дизайн.

Я думаю, что большая часть японских руководителей ужаснётся от идеи сделать плохой автомобиль. В то время, как большая часть американских руководителей до сих пор верит в то, что в автомобиле наиболее важно то, какой образ он выражает. Сделать хороший автомобиль? Что значит "хороший"? Это так субъективно. Если вы хотите узнать как спроектировать хороший автомобиль - спросите у фокус-группы.

Вместо того чтобы полагаться на свой внутренний дизайн-компас(как это делал Генри Форд), американские автомобильные компании пытаются заставить людей из маркетинга выяснить чего хотят потребители. Но это не работает. Доля рынка американских автомобилей продолжает сокращаться. И причина в том, что потребитель не хочет того, что, как он думает, он хочет.

Позволяя фокус-группам разрабатывать ваши автомобили за вас, вы получаете только краткосрочное преимущество. В долгосрочном плане, такой подход проигрывает качественному дизайну. Фокусная группа может сказать, что им хочется показную фишку-однодневку, но ещё больше они хотят изобразить изощрённых покупателей, и они, хотя и меньшинство из них, действительно заботятся о хорошем дизайне. В конце концов сутенёры и наркоторговцы заметили, что врачи и юристы переключились с Кадилака на Лексус, и сделали то же самое.

Apple является интересным примером подхода обратного основной американской традиции. Если вы хотите приобрести милый CD плейер, то вы скорее всего купите японский. Но если вы хотите купить MP3 плейер, то скорее всего, приобретёте iPod. Что произошло? Почему Sony не доминирует на рынке MP3 плейеров? Из-за того что Apple сейчас в бизнессе потребительской электроники, и в отличее от других американских компаний, они одержимы хорошим дизайном. Или, более точно, их CEO одержим.

Я только что достал один iPod, и он не просто приятен. Он удивительно приятен. Для того чтобы удивить меня, он должен был удовлетворять те ожидания о которых я даже не знал, что у меня они есть. Ни одна фокус группа не обнаружит этого. Только великие дизайнеры могут.

Машины это не худшее, что производится в Америке. Наши города, а вернее exurbs!! - пример того, где модель "просто делай это" терпит неудачу наиболее явно. Если масштаб работы застройщика достаточно велик, если он возводит целый город, рыночные силы будут вынуждать его возводить города не являющиеся отстоем. Но если они строят зараз только пару офисных зданий или улицу в пригороде, то результат настолько подавляющий, что обитатели рассматривают полет в Европу на пару недель для того чтобы просто пожить в условиях обычных для местных жителей, как отличное лечение.

Но модель "просто делай это" имеет свои преимущества. Она в чистую выигрывает в создании богатства и технических инноваций (которые являются практически одним и тем же). Я предполагаю, что причина в скорости. Сложно создать богатство создавая обычные вещи. Настоящая ценность в новых вещах, и если вы хотите быть первым в создании чего-либо, то вам стоит работать быстро. Хорошо это или плохо, модель "просто делая это" - быстра, являетесь ли вы Деном Бриклином, пишущим прототип VisiCalc за одни выходные, или застройщиком строящим квартал дрянных жилых домов за месяц.

Если мне пришлось выбирать между моделью "просто-делай-это" и тщательной моделью, то я, вероятно выбрал-бы модель-"просто-делай-это". Но должны ли мы выбирать? Не можем ли мы идти двумя путями? Могут ли американцы жить в приятных домах без подрыва нетерпеливого духа индивидуальности, делающего нас настолько сильными в создании ПО? Могут ли другие страны добавить больше индивидуализма в свои технологические компании и исследовательские лаборатории?(without having it metastasize as strip malls?) Я оптимист. Трудно сказать о других странах, но, по крайней мере, в США мы можем обладать и тем и другим.

Apple является вдохновляющим примером. Они умудрились сохранить достаточно нетерпеливого, хакерского духа, необходимого для написания софта. Но когда вы берёте настольный компьютер Apple он не выглядит американским. Он слишком совершенен. Он выглядит так, как будто он был сделан шведской или японской компанией.

Во многих технологиях версия 2 имеет большее разрешение. Но почему не в дизайне? Я думаю, что постепенно мы будем видеть как национальные черты будут сменяться профессиональными: хакеры в Японии смогут вести себя с преднамеренностью, не выглядящей японской, а в Америке продукты будут разрабатываться с упором на вкус, который сейчас не показался бы американским. Возможно, наиболее удачливыми странами, в будущем будут наиболее желающие игнорировать национальные черты, и выполнять каждый тип работ способом, который работает лучше всего. Готовтесь к гонке!

Примечания

[1] Японские города тоже неприглядны, но по другой причине. Япония склонна к землетрясениям, так что, здания традиционно считались чем-то временным; в Японии нет великих традиций планирования городов, подобных унаследованным Европой от Рима. Другая причина - печально известные высокой коррупцией отношения между правительством и строительными компаниями.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

How to Write Usefully

Оригинал Перевод

Февраль 2020

Каким должно быть эссе? Многие сказали бы — убедительным. Так нас учили… Но я думаю, что мы можем стремиться к чему-то более амбициозному: эссе должно быть полезным.

Прежде всего эссе должно быть корректным. Но недостаточно просто быть корректным. Легко сделать утверждение корректным, сделав его расплывчатым. Это распространенный недостаток академического письма. Даже если вы ничего не знаете о предмете, вы не ошибетесь, сказав, что проблема сложная, что есть много факторов, которые следует учитывать, что слишком простой взгляд на неё был бы ошибкой, и так далее.

Такие утверждения, несомненно, корректны, но они ничего не сообщают читателю. Хороший текст содержит в себе сильные высказывания — настолько сильные, что сделать их еще немного сильнее означало бы превратить их в ложь.

Например, полезнее было бы сказать, что Пайкс-Пик находится рядом с центром штата Колорадо, чем просто где-то в Колорадо. Но если я скажу, что это точно в центре Колорадо, окажется, что я преувеличил, так как на самом деле это немного восточнее середины.

Точность и корректность подобны противостоящим силам. Легко удовлетворить одну, игнорируя другую. Поддержание академического стиля — смело, но фальшиво, это риторика и демагогия. Полезное писательство — смело и правдиво.

Здесь также есть 2 других момента: говорить людям что-то важное и то, что, по крайней мере, некоторые из них еще не знают.

Говорить людям то, что они не знают, не всегда означает удивлять их. Иногда это означает говорить им то, что они бессознательно знали, но никогда не выражали при помощи слов. На самом деле это может дать более ценные прозрения, потому что имеет тенденцию быть более фундаментальными.

Давайте объединим все это вместе. Полезное эссе говорит людям что-то правдивое и важное, то, что они еще не знали, и делает это настолько однозначно, насколько это возможно.

Заметьте, что все это вопрос уровня. Например, вы не можете ожидать, что идея будет нова для всех. Любое прозрение, которое было у вас, вероятно также было хотя бы у одного из 7 миллиардов людей, живущих в мире. Но на самом деле достаточно, если идея будет новой для большого числа читателей.

То же самое касается правильности, важности и прямоты. По сути, эти четыре компонента подобны числам, которые вы можете перемножить, чтобы получить оценку полезности. Я признаю, что это неуклюжее упрощение, но тем не менее — верное.

Как вы можете быть уверены, что то, что вы говорите, истинно, ново и важно? Хотите, верьте, хотите нет, но для этого есть хитрость. Я научился этому у своего друга Роберта Морриса, который боится говорить глупости. Его трюк — ничего не говорить, пока он не уверен, что это стоит услышать. Поэтому трудно получить его мнение, зато когда это удаётся, оно обычно верное.

В смысле создания эссе это означает, что если вы пишете плохое предложение, вы его не публикуете. Вы удаляете его и повторяете попытку. Часто вы отказываетесь от целых веток повествования из четырех или пяти абзацев. Иногда — от целого очерка.

Невозможно гарантировать, что каждая идея, пришедшая в голову, хороша, но можно удостовериться, что хороша каждая опубликованная. Просто не публикуйте те, что неудачны.

В науке это называется систематическая ошибка отбора и считается помехой. Когда некоторая гипотеза приводит к неубедительным результатам, в любом случае полагается донести их до людей. Но при написании эссе отбор это естественный способ.

Моя стратегия: ослабить, а затем затянуть. Я пишу первый набросок эссе быстро, пробуя все идеи. А затем провожу долгое время, тщательно его переписывая.

Я никогда не пытался подсчитать, сколько раз я корректировал (proofread) эссе, но я уверен, что есть предложения, которые я прочитал 100 раз, прежде чем публиковать их. Когда я корректирую эссе, обычно есть отрывки, которые выглядят раздражающими, иногда потому, что они неуклюже написаны, а иногда потому, что я не уверен, что они правдивы. Я раздражаюсь неосознанно, но после десятого чтения или около того я говорю «Тьфу, вот этот кусок» каждый раз, когда отлавливаю его. Они становятся как быки, которые кусают твой рукав, когда ты проходишь мимо. Обычно не публикую эссе, пока они все не исчезнут, — пока я не смогу прочитать всё без зацепок.

Иногда я пропускаю предложение, которое кажется неуклюжим, если не могу придумать как его перефразировать, но я никогда сознательно не пропущу предложение, которое кажется неправильным. И вы никогда не должны это пропускать. Если предложение кажется неправильным, всё, что вам нужно сделать, это спросить, почему это не так, и обычно сразу в вашей голове возникает замена.

Здесь эссеисты имеют преимущество перед журналистами. У вас нет крайнего срока. Вы можете работать над сочинением столько времени, сколько вам нужно, чтобы все было правильно. Вам не нужно публиковать эссе вообще, если вы не можете сделать его таким, как надо. Ошибки, похоже, теряют мужество перед лицом врага с неограниченными ресурсами. Ну, или это так чувствуется. Что на самом деле происходит, так это то, что у тебя разные ожидания от себя самого. Ты как родитель, говорящий ребенку: «Мы можем сидеть здесь всю ночь, пока ты не съешь свои овощи». Есть только один нюанс — ты и есть этот ребенок.

Я не говорю писать вообще без ошибок. Например, я добавил условие (с) в «Способ обнаружить предвзятости» после того, как читатели отметили, что я его пропустил. Но на практике вы можете поймать почти все из них.

Также есть трюк, чтобы донести важность. Он похож на тот, что я предлагаю молодым основателям при выборе идей для стартапа: делайте то, в чем лично вы нуждаетесь. Вы можете использовать себя как посредника для читателя. Читатель совершенно не похож на вас. Пишите о важных для себя темах, тогда они возможно покажутся важными значительному количеству читателей.

Есть два фактора, которые определяют важность. Число людей, для которых это имеет значение, умноженное на величину этой значимости. Конечно, это не значит, что мы получаем прямоугольник. Скорее нечто вроде рваного гребня, как график функции суммы Римана.

Чтобы достичь новизны, следует писать на те темы, на которые вы много думали. В таком случае, вы можете стать проводником в эту область также и для читателя. Всё, что вызвало удивление у вас — того, кто много думал на эту тему — наверняка удивит и значительное число читателей. И тут, чтобы убедиться в этом, также как с корректностью и важностью, вы можете использовать технику Морриса. Не публикуйте эссе, если из его написания вы не извлекли ничего нового для себя.

Чтобы оценить новизну, вы должны быть скромным — ведь осознавая новшество идеи, вы осознаете, что не замечали его в прошлом. Уверенность и скромность часто противопоставляются друг другу, но в этом случае, как и во многих других, уверенность помогает вам смириться. Когда вы знаете, что являетесь экспертом в какой-либо области, вы можете смело признать, что поняли что-то, чего не знали раньше, потому что будете уверены, что большинство людей скорее всего тоже об этом не знали.

Четвертый компонент практического письма, убедительность, складывается из 2 аспектов: четкий ход мысли и умелое использование оговорок. Эти аспекты уравновешивают друг друга, как педаль газа и сцепление в автомобилях с механической коробкой передач. По мере шлифования формулировки идеи, вы соответственно корректируете и оговорки. Знайте, вы можете не делать оговорок вообще, если говорите напрямик, как в моем случае с четырьмя компонентами практического письма. Неоднозначные тезисы также не должны вызывать никаких догадок.

В процессе доработки идеи вы стремитесь свести к минимуму количество оговорок. Однако, крайне редко получается вовсе отказаться от них. Иногда и не стоит этого делать, например, если это дополнительные аргументы и полностью доработанная версия получается слишком длинной.

Некоторые считают, что оговорки делают письмо неубедительным. Например, что вы никогда не должны начинать предложение в эссе со слов “Я считаю”, потому что если вы пишите об этом, очевидно, что вы так считаете. Действительно, утверждение “Я считаю, что х” звучит слабее, чем просто “х”. Как раз поэтому вам и нужно это “Я считаю”. Это нужно для выражения степени вашей уверенности.

Но оговорки не скаляры. Это не просто экспериментальная ошибка. Существует 50 вещей, которые они могут выразить: насколько широко что-то применимо, как вы это знаете, насколько вы счастливы, даже, как это может быть сфальсифицировано. Я не собираюсь пытаться исследовать структуру оговорки здесь. Это, вероятно, сложнее, чем вся тема о написании с пользой. Вместо этого я просто дам вам практический совет: не стоит недооценивать оговорку. Это важный навык сам по себе, а не просто какой-то налог, который вы должны заплатить, чтобы избежать ложных высказываний. Так что учитесь и используйте его в полном объеме. Возможно, это не половина того, чтобы иметь хорошие идеи, но это часть их наличия.

В эссе я стремлюсь к еще одному качеству: объяснять что-то как можно проще. Но я не думаю, что это компонент полезности. Это скорее вопрос для размышления читателям. И это практическая помощь в понимании вещей; ошибка более очевидна, когда выражается простым языком. Но я признаю, что основная причина, по которой я пишу, — это не ради читателя или потому, что это помогает понять все правильно, а потому, что это мешает мне использовать больше слов или более причудливые слова, чем мне нужно. Это кажется не элегантным, как слишком длинная программа.

Я понимаю, что некоторые люди пишут замысловато. Но если вы уверены, что являетесь одним из них, то лучший совет — писать как можно проще. Я верю, что формула, которую я вам дал, важность + новизна + корректность + сила — это рецепт хорошего эссе. Но я должен предупредить вас, что это также рецепт для того, чтобы сводить людей с ума.

Корень проблемы — новизна. Когда вы говорите людям что-то, чего они не знали, они не всегда благодарят вас за это. Иногда причина, по которой люди чего-то не знают, заключается в том, что они не хотят этого знать. Обычно потому, что это противоречит какой-то заветной вере. И действительно, если вы ищете новые идеи, популярные, но ошибочные убеждения являются хорошим местом для их поиска. Каждое распространенное ошибочное убеждение создает вокруг себя мертвую зону идей, которые относительно не исследованы, поскольку противоречат ей.

Компонент силы только ухудшает положение. Если есть что-то, что раздражает людей больше, чем противоречие их заветным предубеждениям, то это категорически противоречит им.

Плюс, если вы использовали технику Морриса, написанное вами будет казаться довольно уверенным. Возможно, оскорбительно уверенным для людей, которые не согласны с вами. Причина, по которой вы будете казаться таким заключается в том, что вы уверены: вы схитрили, публикуя только то, в чем вы не сомневаетесь. Людям, которые пытаются с вами спорить, покажется, что вы никогда не признаете свою неправоту. На самом деле вы постоянно признаете, что ошибаетесь. Вы просто делаете это до публикации, а не после.

И если ваш текст настолько прост, насколько это возможно, это только ухудшает ситуацию. Краткость — это умение командовать. Если вы наблюдаете, как кто-то передает нежелательные новости с позиции низкого качества, вы заметите, что они склонны использовать много слов, чтобы смягчить удар. В то время как для того чтобы быть кратким с кем-то означает быть с ним грубым.

Иногда это используется, чтобы ослабить категоричность высказывания. Поставить «возможно» перед чем-то, в чем вы действительно уверены. Но вы заметите, что когда авторы делают это, они обычно делают это подмигивая читателю.

Я не очень люблю это делать. Глупо использовать ироничный тон для всего эссе. Я думаю, что мы просто должны признать тот факт, что элегантность и лаконичность-это два названия для одной и той же вещи.

Вы можете подумать, что если вы достаточно усердно работаете, чтобы убедиться, что эссе написано правильно, оно будет неуязвимо. Это в некотором роде правда. Оно будет неуязвимо для обоснованных атак. Но на практике это слабое утешение.

На самом деле, компонент силы полезного написания сделает вас особенно уязвимым для искажения информации. Если вы изложили свою идею со всей уверенностью, не делая ее ложной, все, что вам нужно сделать, — это слегка преувеличить то, что вы сказали, и теперь это ложь.

По большей части они даже не делают это сознательно. Одна из самых удивительных вещей, которые вы обнаружите, если начнете писать эссе, это то, что люди, не согласные с вами, редко не соглашаются с тем, что вы на самом деле написали. Вместо этого они интерпретируют то, что вы сказали, и не согласны с этим.

Для этого стоит попросить кого-то, кто поступает так, процитировать конкретное предложение или отрывок, которые вы написали, которые они считают ложными, и объяснить, почему. Я говорю «для этого стоит», потому что они никогда так не делают. Поэтому, хотя может показаться, что это может привести к провалу в дискуссии, истина заключается в том, что она никогда и не была на верном пути.

Следует ли вам явно предупреждать возможные неверные интерпретации? Да, если они неверно истолкованы, то достаточно умный и благонамеренный человек может сделать это. На самом деле иногда лучше сказать что-то слегка вводящее в заблуждение, а затем добавить поправку, чем пытаться сформулировать идею сразу правильно. Это может быть более эффективным, а также может моделировать способ обнаружения такой идеи.

Но я не думаю, что вы должны явно предупреждать намеренные неверные интерпретации в структуре эссе. Эссе — это место встречи с честными читателями. Вы же не хотите испортить свой дом, поставив решетки на окна, чтобы защитить их от нечестных людей. Место для защиты от преднамеренных неверных толкований находится в конечных примечаниях. Но не думайте, что вы можете предсказать их все. Люди так же изобретательны в том, чтобы исказить вас, когда вы говорите то, что они не хотят слышать, как и в том, чтобы придумать рациональные объяснения для того, что они хотят сделать, но знают, что не должны этого делать.

Как и в любом другом деле, чтобы стать лучше в написании эссе, нужно практиковаться. Но с чего начать? Теперь, когда мы рассмотрели структуру полезного письма, мы можем перефразировать этот вопрос более точно. Какое ограничение вы ослабляете изначально? Ответ таков: первый компонент важности: количество людей, которым небезразлично то, что вы пишете.

Если вы достаточно сузите тему, то, вероятно, сможете найти что-то, в чем вы являетесь экспертом. Напиши об этом для начала. Если у вас есть только десять читателей, которым не все равно, это прекрасно. Ты помогаешь им, и ты пишешь. Позже вы можете расширить круг тем, о которых пишете.

Другое ограничение, которое вы можете ослабить, немного удивляет: публикация. Написание эссе вовсе не обязательно означает их публикацию. Это может показаться странным сейчас, когда существует тенденция публиковать каждую случайную мысль, но это сработало для меня. Я писал то, что составляло эссе в тетрадях, около 15 лет. Я никогда не публиковал ни одного из них и никогда не ожидал этого. Я написал их как способ разобраться в происходящем. Но когда появилась сеть, у меня было много практики.

Кстати, Стив Возняк сделал то же самое. В старших классах он для забавы создавал компьютеры на бумаге. Он не мог их построить, потому что не мог позволить себе купить компоненты. Но когда Intel запустила 4K DRAMs в 1975 году, он был готов.

А сколько еще эссе осталось написать? Ответ на этот вопрос, вероятно, является самой невероятной мыслью, которую я понял о написании эссе. Почти все из них осталось написать.

Хотя эссе — это старая форма, она не была усердно культивирована. В печатную эпоху публикация была дорогой, и не было достаточного спроса на эссе, чтобы публиковать их так много. Вы могли бы публиковать эссе, если бы уже были хорошо известны тем, что пишете что — то другое, например романы. Или вы можете написать рецензии на книги, которые вы взяли на себя, чтобы выразить свои собственные идеи. Но на самом деле прямого пути к тому, чтобы стать эссеистом, не было. А это означало, что писалось очень мало эссе, а те, что писались, как правило, были посвящены узкому кругу тем.

Теперь, благодаря интернету, есть путь. Любой желающий может опубликовать эссе в интернете. Вы начинаете в неизвестности, возможно, но, по крайней мере, вы можете начать. Тебе не нужно ничье разрешение.

Иногда случается, что та или иная область знания спокойно сидит годами, пока какое-нибудь изменение не заставит ее взорваться. Криптография сделала то же самое с теорией чисел. Интернет делает то же самое с эссе.

Самое захватывающее — это не то, что нам еще многое предстоит написать, а то, что нам еще многое предстоит открыть. Есть определенные идеи, которые лучше всего раскрываются через написание эссе. Если большинство эссе все еще не написаны, то большинство таких идей все еще не открыты.

Примечания

[1] Поставьте перила на балконах, но не ставьте решетки на окнах.

[2] Даже сейчас я иногда пишу эссе, которые не предназначены для публикации. Я написал несколько, чтобы выяснить, что должен делать Y Combinator, и они были действительно полезны.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Life is Short

Оригинал Перевод

Январь 2016

Как все мы знаем, жизнь коротка. Я часто размышлял об этом, ещё когда был ребёнком. Действительно ли жизнь так уж коротка, или же мы просто сожалеем о том, что она конечна? Казалось бы нам, что жизнь так же коротка, если бы мы жили в десять раз дольше?

Я не нашёл способа ответить на эти вопросы и прекратил об этом раздумывать. Потом у меня появились дети. Это дало мне возможность ответить на беспокоившие меня вопросы и выяснить, что жизнь на самом деле очень коротка.

Дети показали мне, как «сконвертировать» непрерывный поток времени в набор отрезков ограниченной длины. Вы можете провести только 52 пары выходных с вашим двухлетним ребенком. Магия Рождества длится для детей с трёх до десяти лет — это значит, что вы увидите своего ребёнка в таком настроении не больше восьми раз. Сложно сказать, много или мало того, что длится непрерывно — как, например, время, — но все мы понимаем, что 8 — это не слишком большое число. Например, у вас есть восемь орехов или восемь книг — это, безусловно, ограниченное число.

Итак, жизнь действительно очень коротка. Однако есть ли хоть какая-то разница?

Для меня — есть. Это значит, что аргументы вроде «Жизнь слишком коротка для Х» теперь приобретают большую силу. Это не просто фигура речи. Это не синоним для того, что вам просто надоело делать. Если вы поймаете себя на мысли, что жизнь слишком коротка для чего-либо, вам следует по возможности выкинуть это из своей жизни.

Когда я спрашиваю себя, для чего же слишком коротка моя жизнь, в голове всплывает одно слово — для всякой ерунды. Я понимаю, что это кажется тавтологией. Фактически, ерунду можно определить как нечто, для чего жизнь слишком коротка. Однако кое-что всё-таки отличает ерунду от остального — её «фальшивый» характер. Это фастфуд среди пищи, которую даёт нам опыт.

Спросите себя, тратите ли вы время на ерунду — ведь вы уже знаете ответ. Ненужные встречи, бессмысленные споры, бюрократия, обсуждение чужих ошибок, дорожные пробки, — вызывающие привыкание, но не приносящие никакой пользы занятия.

Такие вещи проникают в вашу жизнь двумя путями: вас либо заставляют этим заниматься, либо вы верите, что это действительно приносит пользу. В какой-то степени вы вынуждены мириться с тем, что вам навязывают обстоятельства. Вам нужны деньги, а их зарабатывание в основном заключается в исполнении вереницы поручений. Закон спроса и предложения гарантирует: чем лучше вознаграждается тот или иной вид работы, тем больше людей будут ей заниматься — за меньшие деньги.

Однако возможно, что вам навязывают гораздо меньше, чем вам кажется. Всегда были и будут люди, которые бросают рутинную работу и уезжают туда, где возможностей меньше, но жизнь кажется более «натуральной». Это становится всё более распространённой практикой.

Вы можете поступить так же, но в меньших масштабах — для этого не обязательно куда-то переезжать. Количество времени, которое вам придётся потратить на бесполезные вещи, варьируется в зависимости от работодателя. Большинство крупных и некоторые мелкие организации погружены в такую работу по уши. Но если вы осознанно расставите свои авторитеты, и избавление от бесполезных занятий окажется в вашей системе ценностей выше денег или престижа, возможно, вам удастся найти компанию, где вы будете тратить меньше времени на ерунду.

Если вы фрилансер или руководите небольшой компанией, вы можете сделать то же самое на клиентском уровне. Откажитесь от «токсичных» клиентов — и вы избавитесь от большей части бесполезной работы. Это нечто большее, чем просто уменьшение дохода.

Вам действительно навязывают некоторое количество бесполезных действий. Однако большая часть такой работы проникает в вашу жизнь по вашей вине — хотя вам и кажется, что вам её навязывают. Что ещё неприятнее, такую бесполезную работу — которую вы выбираете сами, — может быть гораздо сложнее выкинуть из своей жизни.

Пример, который знаком многим — споры в интернете. Когда кто-то не соглашается с вашим мнением, он в каком-то смысле вас атакует — иногда довольно открыто. Естественная реакция для человека — уход в оборону. Это инстинкт. Но этот инстинкт, как и многие другие, не предназначен для того мира, в котором мы теперь живём. Это может показаться нелогичным, но зачастую лучше не защищаться. Это отнимает мгновения вашей жизни.

Существует множество вещей, которые гораздо более опасны, чем споры в интернете. Одним из побочных эффектов технического прогресса является то, что вещи, которые нам нравятся, становятся всё более затягивающими. Нам всё чаще приходится делать сознательные усилия и спрашивать себя: «Действительно ли это то, как я хотел бы потратить своё время?» — чтобы отказаться от ненужных занятий.

Нужно активно искать вещи, которые действительно важны — так же активно, как и пытаться избавиться от бесполезных дел. Для разных людей важны разные вещи, и задача состоит в том, чтобы выяснить, что важно для вас. Некоторым повезло больше остальных — они ещё в раннем возрасте выяснили, что любят математику, заботиться о животных или писать заметки или книги. Затем они нашли способ посвящать этим занятиям большую часть своего времени. Но большинство людей только учатся отличать вещи, которые действительно имеют для них значение, от всего остального.

Молодым оказывается особенно сложно — из-за того, что они попадают во множество искусственных ситуаций, которые меняют их представления о важном. В школе самым важным ученику кажется то, что о нём думают сверстники. Но спросите любого взрослого, какова была его самая большая ошибка в юности, — и он, скорее всего, ответит, что его слишком заботило мнение окружающих.

Один из способов отличить нечто важное от всего остального — спросить себя, будет ли это так же важно через несколько лет. График «важности» бесполезных вещей, как правило, имеет острый пик. Именно так ерунда и обманывает нас. Она колет наше сознание этими «пиками», как булавками.

Вещи, которые действительно имеют значение, иногда сложно назвать «важными». Выпить кофе с друзьями — вот что имеет значение. Вы никогда не скажете, что это была пустая трата времени.

Маленькие дети помогают вам тратить время на важные вещи: на них самих. Они хватают вас за рукав, заставляя отвлечься от своего смартфона, и спрашивают: «Ты со мной поиграешь?».

Жизнь коротка — и, скорее всего, понимание этого застанет вас врасплох. Вы принимаете некоторые вещи как должное, а они уходят или заканчиваются. Вы полагаете, что всегда успеете написать книгу, подняться на гору или сделать что-то ещё — а потом понимаете, что дверь уже закрыта.

Хуже всего, когда другие люди умирают. Их жизнь тоже слишком коротка. Мне бы хотелось провести больше времени с моей покойной матерью. Я жил так, будто она могла быть со мной вечно. Она только поддерживала эту иллюзию с типичным для неё молчанием. Но это была лишь иллюзия. Множество людей совершают те же ошибки, что и я.

Верный способ избежать сюрпризов — постоянно быть к ним готовым. Раньше, когда сама жизнь была опаснее, люди были постоянно готовы к смерти — до такой степени, что сейчас это кажется пугающим. Мне кажется, это не совсем правильно — постоянно напоминать себе о том, что смерть со своей косой парит где-то за вашей спиной. Возможно, лучше взглянуть на проблему с другой стороны и развивать в себе привычку не откладывать до завтра. Не нужно ждать подходящего времени, чтобы забраться на гору, написать книгу или приехать в гости к своим родителям. И не нужно напоминать себе о том, почему вам не нужно чего-то ждать. Просто не ждите.

Когда человеку чего-то не хватает, он работает в двух направлениях: пытается сохранить то, что у него уже есть, и получить ещё больше. Такой подход работает и в этом случае.

То, как вы живёте, влияет на продолжительность вашей жизни. Многие из нас могли бы сделать свою жизнь лучше — и я в том числе.

Постарайтесь обратить внимание на время, которое у вас есть. Очень просто погрузиться в непрерывный поток дней и перестать обращать внимание на то, что происходит вокруг, занимаясь исполнением бесконечных поручений и тревожась о мелочах.

Попробуйте «замедлить» время. Мне в этом помогли дети. Дети дарят множество прекрасных моментов, на которых невозможно не обратить внимание.

Ещё одна вещь, которая помогает это прочувствовать, — сожаления об упущенном опыте. Я грущу о своей матери не только потому, что скучаю по ней, но и потому, что раздумываю о том, сколько всего мы не сделали вместе и сколько могли бы сделать. Моему старшему сыну скоро исполнится семь лет. Конечно, я скучаю по нему трёхлетнему, но у меня не осталось сожалений о том, что мы чего-то не успели. Нам повезло провести это время так хорошо, как только могут проводить время отец со своим трёхлетним сыном.

Неустанно отбрасывайте бесполезное, не ждите подходящего момента, чтобы сделать нечто действительно важное и наслаждайтесь временем, которое у вас есть. Жизнь слишком коротка.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Venture Capital Squeeze

Оригинал

Ноябрь 2005

В ближайшие несколько лет венчурные фонды окажутся зажатыми с четырех сторон. Они уже столкнулись с рынком продавца из-за огромных сумм, которые они собрали в конце "пузыря" и до сих пор не инвестировали. Само по себе это не конец света. На самом деле, это просто более экстремальный вариант нормы в венчурном бизнесе: слишком много денег в погоне за слишком малым количеством сделок.

К сожалению, эти немногие сделки требуют все меньше и меньше денег, потому что создание стартапа становится все дешевле. Четыре причины: открытый исходный код, который делает программное обеспечение бесплатным; закон Мура, который делает аппаратное обеспечение в геометрической прогрессии ближе к бесплатному; веб, который делает продвижение бесплатным, если вы хороши; и лучшие языки, которые делают разработку намного дешевле.

Когда мы начинали наш стартап в 1995 году, первые три пункта были нашими самыми большими расходами. Нам пришлось заплатить $5000 за Netscape Commerce Server, единственное программное обеспечение, которое тогда поддерживало безопасные http-соединения. Мы заплатили $3000 за сервер с процессором 90 МГц и 32 мегабайтами памяти. И мы заплатили PR-фирме около $30 000 за продвижение нашего запуска.

Теперь вы можете получить все три услуги за бесценок. Вы можете получить программное обеспечение бесплатно; люди выбрасывают компьютеры мощнее, чем наш первый сервер; и если вы сделаете что-то хорошее, вы можете получить в десять раз больше трафика из уст в уста через Интернет, чем наша первая PR-компания получила через печатные СМИ.

И, конечно, еще одно важное изменение для среднего стартапа заключается в том, что улучшились языки программирования - или, скорее, средний язык. В большинстве стартапов десять лет назад разработка программного обеспечения подразумевала работу десяти программистов, пишущих код на C++. Сейчас ту же работу могут выполнять один или два, используя Python или Ruby.

Во время "пузыря" многие предсказывали, что стартапы будут передавать свои разработки на аутсорсинг в Индию. Я думаю, что лучшей моделью для будущего является Дэвид Хайнемайер Ханссон, который вместо этого передал свою разработку на аутсорсинг более мощному языку. Многие известные приложения сейчас, как BaseCamp, написаны всего одним программистом. И один человек в 10 раз дешевле, чем десять, потому что (а) он не будет тратить время на совещания, и (б) поскольку он, скорее всего, основатель, он может ничего себе не платить.

Поскольку создание стартапа обходится так дешево, венчурные капиталисты теперь часто хотят дать стартапам больше денег, чем стартапы хотят взять. Венчурные капиталисты любят инвестировать по несколько миллионов за раз. Но как сказал мне один венчурный инвестор после того, как стартап, который он финансировал, взял только полмиллиона, "Я не знаю, что мы будем делать. Возможно, нам придется отдать часть средств обратно". То есть отдать часть фонда обратно институциональным инвесторам, которые его предоставили, потому что не было возможности вложить его весь.

В этой и без того плохой ситуации возникает третья проблема: Sarbanes-Oxley. Сарбейнса-Оксли - это закон, принятый после "Пузыря", который резко увеличивает нормативное бремя для публичных компаний. Помимо расходов на соблюдение закона, которые составляют не менее двух миллионов долларов в год, он создает пугающую юридическую опасность для руководителей компаний. Один мой знакомый финансовый директор сказал: "Я бы не хотел сейчас быть финансовым директором публичной компании".

Вы можете подумать, что ответственное корпоративное управление - это та область, где нельзя заходить слишком далеко. Но в любом законе можно зайти слишком далеко, и это замечание убедило меня в том, что Сарбейнс-Оксли должен быть. Этот финансовый директор - и самый умный, и самый порядочный денежный парень, которого я знаю. Если закон Сарбейнса-Оксли удерживает таких людей, как он, от работы финансовым директором публичных компаний, то это достаточное доказательство того, что он сломан.

Во многом из-за закона Сарбейнса-Оксли сейчас мало стартапов выходят на биржу. Для всех практических целей успех теперь равен покупке. Это означает, что венчурные инвесторы теперь занимаются поиском перспективных маленьких стартапов, состоящих из 2-3 человек, и превращением их в компании, приобретение которых стоит 100 миллионов долларов. Они не собирались заниматься этим бизнесом; это просто то, во что превратился их бизнес.

Отсюда вытекает четвертая проблема: приобретатели начали понимать, что они могут покупать оптом. Почему они должны ждать, пока венчурные инвесторы сделают нужные им стартапы более дорогими? Большая часть того, что добавляют венчурные инвесторы, приобретателям все равно не нужна. У приобретателей уже есть узнаваемость бренда и отделы кадров. Что им действительно нужно, так это программное обеспечение и разработчики, а это то, чем является стартап на ранней стадии: концентрированное программное обеспечение и разработчики.

Google, как правило, кажется, первым понял это. "Приносите нам свои стартапы на ранней стадии", - сказал спикер Google на Школе стартапов. Они говорят об этом вполне определенно: им нравится приобретать стартапы как раз на том этапе, когда они будут проводить раунд серии А. (Серия А - это первый раунд реального венчурного финансирования; обычно это происходит в первый год). Это блестящая стратегия, которую, несомненно, попытаются повторить другие крупные технологические компании. Если только они не хотят, чтобы Google съел еще больше их обеда.

Конечно, у Google есть преимущество в покупке стартапов: многие сотрудники богаты или рассчитывают разбогатеть, когда их опционы будут реализованы. Обычным сотрудникам очень трудно рекомендовать приобретение; просто слишком раздражает видеть, как кучка двадцатилетних богатеет, когда ты еще работаешь за зарплату. Даже если это правильное решение для вашей компании.

Решение(я)

Как бы плохо ни выглядела ситуация сейчас, у венчурных инвесторов есть способ спастись. Им нужно сделать две вещи, одна из которых их не удивит, а другая покажется анафемой.

Начнем с очевидного: лоббировать ослабление закона Сарбейнса-Оксли. Этот закон был создан для предотвращения будущих "Энронов", а не для уничтожения рынка IPO. Поскольку рынок IPO был практически мертв, когда закон был принят, мало кто предвидел, к каким плохим последствиям он приведет. Но теперь, когда технологии восстановились после последнего кризиса, мы ясно видим, каким узким местом стал закон Сарбейнса-Оксли.

Стартапы - это хрупкие растения, по сути, саженцы. Эти саженцы стоит защищать, потому что они вырастают в деревья экономики. Большая часть роста экономики - это их рост. Думаю, большинство политиков это понимают. Но они не понимают, насколько хрупкими являются стартапы, и как легко они могут стать сопутствующим ущербом законов, призванных решить какую-то другую проблему.

Еще более опасно то, что когда вы уничтожаете стартапы, они поднимают очень мало шума. Если вы наступите на пятки угольной промышленности, вы об этом услышите. Но если вы непреднамеренно подавите индустрию стартапов, все, что произойдет, это то, что основатели следующего Google останутся в аспирантуре вместо того, чтобы создать компанию.

Мое второе предложение покажется венчурным инвесторам шокирующим: позволить основателям частично обналичивать средства в раунде серии А. В настоящее время, когда венчурные инвесторы инвестируют в стартап, все акции, которые они получают, являются вновь выпущенными, и все деньги идут в компанию. Они могли бы также купить часть акций непосредственно у основателей.

Большинство венчурных инвесторов придерживаются почти религиозного правила не делать этого. Они не хотят, чтобы основатели получили ни копейки, пока компания не будет продана или не выйдет на биржу. Венчурные инвесторы одержимы идеей контроля, и они беспокоятся, что у них будет меньше рычагов влияния на основателей, если у основателей будут деньги.

Это глупый план. На самом деле, если позволить основателям продать немного акций на ранних этапах, это будет лучше для компании, потому что это приведет к тому, что отношение основателей к риску выровняется с отношением венчурных инвесторов. В настоящее время их отношение к риску диаметрально противоположно: основатели, у которых ничего нет, предпочтут 100%-ный шанс получить $1 млн 20%-ному шансу получить $10 млн, в то время как венчурные инвесторы могут позволить себе быть "рациональными" и предпочесть последнее.

Что бы они ни говорили, причина, по которой основатели продают свои компании на ранних стадиях, а не проводят раунды серии А, заключается в том, что они получают деньги вперед. Этот первый миллион стоит намного больше, чем последующие. Если бы основатели могли продать немного акций на ранней стадии, они бы с радостью взяли деньги венчурного фонда, а остальное поставили бы на более крупный результат.

Так почему бы не позволить основателям получить этот первый миллион или хотя бы полмиллиона? Венчурные инвесторы получили бы за эти деньги столько же акций. А что если часть денег достанется основателям, а не компании?

Некоторые венчурные инвесторы скажут, что это немыслимо, что они хотят, чтобы все их деньги были направлены на развитие компании. Но дело в том, что огромные размеры нынешних венчурных инвестиций продиктованы структурой венчурных фондов, а не потребностями стартапов. Зачастую эти крупные инвестиции идут на разрушение компании, а не на ее развитие.

Инвесторы-ангелы, финансировавшие наш стартап, позволили основателям продать часть акций напрямую им, и это была выгодная сделка для всех. Ангелы получили огромный доход от этих инвестиций, поэтому они довольны. А для нас, основателей, это притупило пугающий эффект "все или ничего" стартапа, который в сыром виде скорее отвлекает, чем мотивирует.

Если венчурных инвесторов пугает идея позволить основателям частично обналичить средства, позвольте мне сказать им еще более страшную вещь: теперь вы напрямую конкурируете с Google.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

A Unified Theory of VC Suckage

Оригинал

Март 2005

Пару месяцев назад я получил письмо от рекрутера с вопросом, не заинтересован ли я в том, чтобы стать "технологом в резиденции" в новом венчурном фонде. Думаю, идея заключалась в том, чтобы сыграть роль Карла Роува для Джорджа Буша из венчурного фонда.

Я раздумывал над этим около четырех секунд. Работать на венчурный фонд? Отвратительно.

Одно из моих самых ярких воспоминаний о нашем стартапе - посещение Greylock, знаменитого бостонского венчурного фонда. Это были самые высокомерные люди, которых я встречал в своей жизни. А я встречал много высокомерных людей. [1]

Конечно, я не одинок в своем мнении. Даже мой друг, занимающийся венчурным инвестированием, недолюбливает венчурных инвесторов. "Засранцы", - говорит он.

Но в последнее время я все больше узнаю о том, как устроен мир венчурных компаний, и несколько дней назад меня осенило, что есть причина, по которой венчурные компании такие, какие они есть. Дело не столько в том, что бизнес привлекает придурков, и даже не в том, что власть, которой они обладают, развращает их. Настоящая проблема в том, как им платят.

Проблема с венчурными фондами заключается в том, что это фонды. Как и управляющие паевыми или хедж-фондами, венчурные инвесторы получают процент от денег, которыми они управляют: около 2% в год в виде платы за управление, плюс процент от прибыли. Поэтому они хотят, чтобы фонд был огромным - сотни миллионов долларов, если это возможно. Но это означает, что каждый партнер отвечает за инвестирование большого количества денег. А поскольку один человек может управлять только большим количеством сделок, каждая сделка должна быть на несколько миллионов долларов.

Оказывается, это объясняет почти все характеристики венчурных компаний, которые так не нравятся основателям.

Это объясняет, почему венчурным инвесторам требуется так мучительно много времени, чтобы принять решение, и почему их комплексная проверка похожа на досмотр тела. [2] Поскольку на карту поставлено так много, они должны быть параноиками.

Это объясняет, почему они крадут ваши идеи. Каждый основатель знает, что венчурные инвесторы выдадут ваши секреты вашим конкурентам, если в итоге инвестируют в них. Не редки случаи, когда венчурные инвесторы встречаются с вами, не имея намерения финансировать вас, только для того, чтобы выведать ваши секреты у конкурентов. Такая перспектива делает наивных основателей неуклюжими и скрытными. Опытные основатели относятся к этому как к издержкам ведения бизнеса. В любом случае это отстой. Но опять же, единственная причина, по которой венчурные инвесторы так хитры, - это гигантские сделки, которые они заключают. Когда на карту поставлено так много, они вынуждены быть хитрыми.

Это объясняет, почему венчурные инвесторы склонны вмешиваться в дела компаний, в которые они инвестируют. Они хотят быть в вашем совете директоров не только для того, чтобы консультировать вас, но и для того, чтобы наблюдать за вами. Часто они даже устанавливают нового генерального директора. Да, у него может быть большой опыт ведения бизнеса. Но он также и их человек: эти вновь назначенные генеральные директора всегда играют что-то вроде роли политического комиссара в подразделении Красной Армии. Когда на карту поставлено так много, венчурные инвесторы не могут удержаться от микроменеджмента.

Сами по себе огромные инвестиции - это то, что не понравилось бы основателям, если бы они понимали, насколько пагубными они могут быть. Венчурные фонды инвестируют $x млн не потому, что вам нужна именно такая сумма, а потому, что именно такую сумму требует от них структура их бизнеса. Подобно стероидам, эти внезапные огромные инвестиции могут принести больше вреда, чем пользы. Google пережил огромное финансирование со стороны венчурных фондов, потому что мог законно поглощать большие суммы денег. Им пришлось купить много серверов и большую пропускную способность, чтобы охватить весь Интернет. Менее удачливые стартапы просто нанимают целые армии людей, которые сидят и проводят совещания.

В принципе, вы можете взять огромные инвестиции венчурного фонда, вложить их в казначейские векселя и продолжать работать экономно. Вы только попробуйте.

И, конечно, гигантские инвестиции означают гигантские оценки. Они должны быть, иначе не останется достаточно акций, чтобы удержать интерес основателей. Вы можете подумать, что высокая оценка - это здорово. Многие основатели так и делают. Но вы не можете есть бумагу. Вы не сможете извлечь выгоду из высокой оценки, если не сможете каким-то образом достичь того, что те, кто занимается бизнесом, называют "событием ликвидности", и чем выше ваша оценка, тем меньше у вас возможностей для этого. Многие основатели были бы рады продать свою компанию за 15 миллионов долларов, но венчурные инвесторы, которые только что инвестировали в компанию с предварительной оценкой в 8 миллионов долларов, и слышать об этом не хотят. Вы снова бросаете кости, нравится вам это или нет.

В 1997 году один из наших конкурентов привлек 20 миллионов долларов за один раунд венчурного финансирования. В то время это было больше, чем оценка всей нашей компании. Волновался ли я? Вовсе нет: я был в восторге. Это было похоже на то, как машина, за которой вы гонитесь, поворачивает на улицу, на которой, как вы знаете, нет выезда.

Самым разумным шагом с их стороны в тот момент было бы взять каждый пенни из этих 20 миллионов долларов и использовать их для покупки нас. Мы бы продали. Их инвесторы, конечно, были бы в ярости. Но я думаю, что главная причина, по которой они никогда об этом не думали, заключалась в том, что они не представляли, что нас можно купить так дешево. Вероятно, они полагали, что мы находимся на том же поезде подливки, что и они.

На самом деле за все время существования мы потратили всего около 2 миллионов долларов. И это давало нам гибкость. Мы могли продать себя Yahoo за 50 миллионов долларов, и все были в восторге. Если бы так поступил наш конкурент, последний раунд инвесторов, предположительно, потерял бы деньги. Я предполагаю, что они могли наложить вето на такую сделку. Но в те дни никто не платил намного больше, чем Yahoo. Поэтому, если их основатели не смогли провести IPO (что было бы непросто с Yahoo в качестве конкурента), у них не было выбора, кроме как пустить дело на самотек.

Надутые компании, вышедшие на IPO во время "пузыря", сделали это не только потому, что их втянули в это недобросовестные инвестиционные банкиры. Большинство из них были подтолкнуты с другой стороны венчурными инвесторами, которые вложили средства по высокой оценке, оставив IPO единственным выходом. Единственными, кто был глупее, были розничные инвесторы. Так что это было буквально IPO или крах. Или, скорее, IPO, затем крах, или просто крах.

Суммируйте все свидетельства поведения венчурных инвесторов, и в результате вы получите не слишком привлекательную личность. По сути, это классический злодей: попеременно трусливый, жадный, подлый и властный.

Раньше я считал само собой разумеющимся, что венчурные инвесторы такие. Жаловаться на то, что венчурные директора - придурки, казалось мне таким же наивным, как жаловаться на то, что пользователи не читают справочное руководство. Конечно, венчурные инвесторы были придурками. Как может быть иначе?

Но теперь я понимаю, что они не являются придурками по своей сути. Венчурные инвесторы похожи на продавцов автомобилей или бюрократов: характер их работы превращает их в придурков.

Я встречал нескольких венчурных инвесторов, которые мне нравились. Майк Мориц кажется хорошим парнем. У него даже есть чувство юмора, что почти неслыханно среди венчурных инвесторов. Из того, что я читал о Джоне Дорре, он тоже кажется хорошим парнем, почти хакером. Но они работают в самых лучших венчурных фондах. И моя теория объясняет, почему они отличаются от других: как самые популярные дети не обязаны преследовать ботаников, так и самые лучшие венчурные инвесторы не обязаны вести себя как венчурные инвесторы. Они выбирают все лучшие сделки. Поэтому им не нужно быть такими параноиками и хитрецами, и они могут выбирать те редкие компании, такие как Google, которые действительно выиграют от гигантских сумм, которые они вынуждены инвестировать.

Венчурные инвесторы часто жалуются, что в их бизнесе слишком много денег в погоне за слишком малым количеством сделок. Мало кто понимает, что это также описывает недостаток в том, как работает финансирование на уровне отдельных фирм.

Возможно, именно такие стратегические идеи я должен был предложить в качестве "технолога в резиденции". Если так, то хорошая новость в том, что они получают ее бесплатно. Плохая новость заключается в том, что если вы не входите в число самых лучших фондов, вы обречены быть плохими парнями.

Примечания

[1] После того как Greylock выгнала основателя Филипа Гринспуна из ArsDigita, он написал об этом уморительное, но в то же время очень информативное эссе.

[2] Поскольку большинство венчурных инвесторов не являются технарями, технологическая сторона их due diligence обычно похожа на обыск полости тела человеком, плохо знающим анатомию человека. Через некоторое время нам стало очень больно от того, что венчурные инвесторы пытались прощупать наше несуществующее отверстие для базы данных.

Нет, мы не используем Oracle. Мы просто храним данные в файлах. Наш секрет в том, чтобы использовать ОС, которая не теряет наши данные. Какую ОС? FreeBSD. Почему вы используете ее вместо Windows NT? Потому что она лучше и ничего не стоит. Что, вы используете бесплатную ОС?

Сколько раз повторялся этот разговор. Затем, когда мы добрались до Yahoo, мы обнаружили, что они тоже используют FreeBSD и хранят свои данные в файлах.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Snapshot: Viaweb, June 1998

Оригинал Перевод

Январь 2012

За несколько часов до того, как продаться «Yahoo» в июне 1998 года, я сделал скриншот сайта Viaweb. Мне показалось, что интересно будет однажды на него взглянуть.

Первая вещь, на которую вы сразу обратите внимание, это то, как компактны страницы. В 1998-ом экраны были заметно меньше нынешних. Если я правильно припоминаю, то наша главная страница помещалась как раз в стандартное окно, открываемое большинством пользователей в те времена.

Браузеры тогда (IE 6 появился только спустя 3 года) имели всего несколько шрифтов, и у тех не было сглаживания. Если вам хотелось, чтобы страница выглядела хорошо, вам нужно было обрабатывать отображаемый текст в изображения.

Возможно, вы заметили некоторую схожесть логотипов Viaweb’a и Y Combinator’a. Когда мы начинали Y Combinator, это было нашей внутрикомпанейской шуткой. Учитывая то, как прост красный круг, я был удивлен тем, как мало компаний используют его в качестве своих логотипов, однако позже я понял почему:

На странице, посвященной нашей компании, вы можете обнаружить загадочного индивида, которого зовут Джон МкАртъем. Роберт Моррис (также известный как “Rtm”) был так отстранен от общественности после своего «Червя», что не захотел, чтобы его имя присутствовало на сайте. Я смог убедить его пойти на компромисс: мы использовали его биографию, а имя заменили. После этого он немного успокоился на этот счет.

Тревор выпустился из университета примерно в то же время, когда произошла продажа “Yahoo”. Таким образом, ему удалось за 4 дня превратиться из неплатежеспособного выпускника университета в миллионера-кандидата наук. Именно статья, в которой отмечалось это мероприятие, и стала кульминационной в моей карьере журналиста. В ней я также приложил рисунок Тревора, сделанный мной во время той встречи.

(Тревор также появлялся как “Trevino Bagwell” в категории веб-дизайнеров нашего сайта. Там состояли люди, которых предприниматели могли нанять, чтобы те разработали для них онлайн-магазины. Мы внедрили его на случай, если кто-то из конкурентов захочет запугать наших веб-дизайнеров. Кстати, наше предположение о том, что его лого может отпугивать наших клиентов, оказалось ошибочным.)

В 90-ых, чтобы привлечь виртуальных посетителей, нужно было светиться в газетах и журналах – не было тех путей быть найденными в сети, которые есть сейчас. Поэтому мы отдавали $16,000 ежемесячно одной PR-фирме, чтобы быть упомянутыми в прессе. К счастью, газетчики нас полюбили.

В нашей статье о получении трафика с поисковых систем (не думаю, что термин “SEO” в те времена имел место быть) мы назвали только 7 значимых для этой функции поисковиков: “Yahoo”, “AltaVista”, “Excite”, “WebCrawler”, “InfoSeek”, “Lycos”, и “HotBot”. Не кажется, что чего-то не хватает? “Google” появился в сентябре того же года.

Наш сайт поддерживал возможность интернет-транзакций с помощью сервиса “Cybercash”, ибо, если бы этой возможности у нас не было, у нас были бы серьезные проблемы со способностью к конкуренции на рынке услуг. Но сервис был настолько ужасен, а заказы, поступавшие из магазинов, были столь малы, что было бы проще, если бы предприниматели перешли на систему заказа по телефону. У нас на сайте даже была страничка, на которой был призыв к продавцам использовать именно этот метод с клиентами, которые покупают физический товар, а не ПО.

Весь сайт был сделан как мост, который сразу отправлял людей на “Test Drive”. Это возможность была новой для нас – опробовать наше ПО онлайн. Для того, чтобы не показывать конкурентам, как работает наш код, мы поместили CGI-bin’ы в наши динамические адреса.

У нас было несколько завсегдатаев. Стоит отметить, что «Frederick's of Hollywood» получал больше всего трафика. Мы установили налог в $300/месяц на самые крупные магазины нашего хостинга, ибо было несколько тревожно с финансовой точки зрения иметь пользователей с большими объемами трафика. Однажды я посчитал, сколько стоит для нас обеспечивать трафик для «Frederick's of Hollywood», и получилось что-то около $300/месяц.

Учитывая то, что мы держали все магазины на своих серверах (в общей сложности они набирали около 10 миллионов посещений за месяц), мы потребляли, как на тот момент оказалось, очень много трафика. У нас было проведено 2 линии типа T1s (пропускная способность ~3Мб/секунду), ибо в те времена не существовало AWS. Даже находящиеся рядом сервера казались нам слишком рисковой идеей, если учесть, что с ними вечно что-то не ладное творится. В общем, наши сервера находились в наших офисах. Если точнее, то в офисе Тревора. Он не захотел делить свой офис с людьми, поэтому ему пришлось делить свой офис с шестью гудящими серверами башенного типа. Мы даже назвали его офис «Банькой» из-за количества тепла, которое выделяли эти громадины. Хотя, по большей части его стопка оконных кондиционеров справлялась.

Для страниц с описанием мы использовали шаблонный язык, именуемый RTML. Оно должно было как-то расшифровываться, но на самом деле я его так назвал в честь Rtm’a. RTML был Common Lisp’ом, который дополнили макросами и библиотеками, а также конструктором структуры, который создал ощущение, будто в нем есть строй, порядок.

Мы постоянно обновляли ПО, поэтому оно толком не имело версий, однако пресса тех времен привыкла, что они есть, поэтому мы их выдумали. Если мы хотели стать действительно популярными, мы выкатили версию под номером an integer (целочисленная). Надпись «Версия 4.0» была создана нашим генератором случайных чисел. Кстати, весь сайт Viaweb был создан нашим онлайн ПО, ведь мы хотели своими глазами увидеть, как и что будет использовать клиент.

В конце 1997 года мы выпустили многоцелевой шоппинговый поисковик названный “Shopfind”. На тот момент он был достаточно сложным и продвинутым технически: в нем был «паучек», который мог «посетить» практически любой онлайн-магазин и найти нужный товар.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

How to Make Wealth

Оригинал Перевод

Май 2004

(Это эссе было впервые опубликовано в книге Hackers & Painters.)

С чего бы вы начали, если бы вдруг решили разбогатеть? Я думаю, что самым лучшим решением было бы запустить новую компанию — стартап, или присоединиться к уже существующему. Этот способ показывает себя эффективным в течение сотен лет. Само слово “стартап” возникло в шестидесятые годы прошлого века, но то, что происходило в то время, было очень похоже на авантюрные торговые путешествия, которые предпринимались в средние века.

Обычно понятие стартап связано с высокими технологиями. Настолько сильно, что выражение “технологический стартап” — почти тавтология. Как правило, это небольшая компания, которая взялась за решение сложной технической проблемы.

Многие люди становятся богатыми, не зная ничего из того, о чем идет речь в этом эссе. Вам вовсе не нужно знать физику, чтобы быть хорошим торговцем. Однако, понимание некоторых основных принципов, может помочь. Почему стартапы должны быть маленькими компаниями? Обязательно ли они перестают быть стартапами, если вырастают? Почему они почти всегда занимаются разработкой новых технологий? Почему так много стартапов продают новые лекарства или программное обеспечение, и так мало подсолнечное масло или моющие средства?

Тезис

С экономической точки зрения к стартапу можно относиться, как к способу сжать всю вашу рабочую жизнь в несколько лет. Вместо того чтобы сорок лет работать не очень интенсивно, вы работаете четыре года настолько сильно, насколько это возможно. Это особенно важно в высоких технологиях, где успех зависит от скорости вашей работы.

Давайте порассуждаем. Предположим, что вы хороший хакер (в первоначальном, положительном смысле этого слова) 20-25 лет. Вы можете получить работу с зарплатой, например, около 80 000$ в год. Такой хакер должен выполнять работу, стоимость которой будет не меньше 80 000$ в год только для того, чтобы не быть своей компании в убыток. Положим теперь, что вы сможете работать в два раза больше, чем обычный служащий, и если вы будете работать достаточно сосредоточенно, то вы сможете сделать за час работы в три раза больше, чем обычно. [1] Если избавиться от некомпетентного менеджера, стоящего над вами, то можно увеличить эффективность еще в два или три раза. Теперь подумайте, насколько вы на самом деле умнее и работоспособнее, чем это предполагается вашей должностью? Возможно, что в два или даже в три раза. Теперь сложите все эти множители, и я утверждаю, что вы можете быть в 36 раз продуктивнее, чем это ожидается на любой корпоративной работе. [2] И если неплохой хакер в большой корпорации нарабатывает на 80 000$ в год, то отличный хакер, который работает очень интенсивно без всей этой корпоративной чуши, способен сделать работы на три миллиона.

Как и в других приблизительных расчетах, в моем тоже есть много места для маневра. Я не буду спорить, действительно ли цифры будут точно такими, как я сказал. Но я уверен, что схема вычислений верна. Я не утверждаю, что множитель равен именно 36, но он точно больше 10 и иногда даже приближается к 100.

Если три миллиона кажутся вам слишком большой суммой, то вспомните, что мы говорим о предельном случае: когда у вас не только нет свободного времени, но вы еще и работаете настолько интенсивно, что это может повредить вашему здоровью.

Стартапы — это не волшебство. Они не изменяют законов мироздания. Закон сохранения остается в силе: если вы хотите заработать миллион долларов, вам придется выдержать напряжение эквивалентное этой сумме. Например, одним из способов сделать миллион, является пожизненная работа в почтовом отделении, при которой вы будете вынуждены экономить каждый цент. Вообразите весь стресс пятидесятилетней работы на почте и сожмите его в четыре года. Разумеется, вы получите некоторую скидку, если купите весь этот стресс оптом. Но обмануть фундаментальный закон сохранения вы не сможете. Если бы начать стартап было легко, каждый бы делал это.

Миллионы — не миллиарды

Если для одних людей три миллиона могут показаться огромной суммой, для других это не так уж и много. Три миллиона? Скажите лучше, как мне стать миллиардером, таким как Билл Гейтс?

Ладно, оставим пока Билла Гейтса в покое. Не очень хорошо использовать знаменитостей в качестве примеров. В прессе обычно пишут о самых богатых, а они выбиваются из общей картины. Билл Гейтс умный, решительный и трудолюбивый человек, но быть таким недостаточно для того, чтобы заработать столько же денег, сколько есть у него. Кроме всего этого, вы еще должны быть очень удачливы.

В успехе любой компании присутствует большой элемент случайности. Парни, о которых читаешь в газетах, это умные и решительные люди, но кроме этого им удалось выиграть в лотерею. Билл Гейтс, несомненно, очень умный и очень целеустремленный товарищ, но Микрософт также посчастливилось извлечь пользу из одной из самых выдающихся ошибок в бизнесе: соглашения о лицензии DOS. Конечно, Билл сделал все, что было в его силах, чтобы IBM сделала эту ошибку, и он проделал отличную работу, однако, если бы на стороне IBM был хоть один человек с мозгами, будущее Микрософт могло бы быть совершенно другим. На этой стадии Микрософт имела лишь небольшое влияние на IBM. Фактически, они были поставщиками компонент. Если бы IBM потребовала эксклюзивную лицензию, как они и должны были бы сделать, Микрософт все равно бы заключила соглашение. Это бы все равно означало для них кучу денег, а IBM могла бы легко получить операционную систему где-нибудь в другом месте.

Вместо этого IBM использовала все свое влияние на рынке, чтобы позволить Микрософт контролировать стандарт PC. С этого момента Микрософт действовала как по намеченному плану. Им никогда не приходилось принимать рискованных решений. Они просто заняли жесткую позицию в отношении лицензий и производили инновационные продукты как можно быстрее.

Если бы IBM не сделала этой ошибки, Микрософт все равно была бы успешной компанией, но она бы не смогла вырасти так сильно и так быстро. Билл Гейтс был бы богатым, но он был бы где-нибудь внизу списка Forbes 400 вместе с другими богачами его возраста.

Есть много способов стать богатым, и это эссе только об одном из них. Это эссе о том, как делать деньги, создавая ценности. Есть куча других способов добыть денег, включая лотерею, спекуляцию, законный брак, наследство, воровство, вымогательство, мошенничество, взяточничество, подделку денежных знаков и так далее. Большинство величайших состояний, скорее всего, были сделаны с привлечением некоторых из этих методов.

Создание ценностей, как способ делать деньги, обладает преимуществом не только потому, что это более законно (множество других методов сейчас уже незаконны). Но и потому, что этот способ более прямой. Нужно просто делать то, что необходимо другим людям.

Деньги — не ценности

Если вы хотите создавать ценности, то нужно понимать что это такое. Ценности — это не то же самое, что деньги. [3] Ценности существуют на протяжении всей человеческой истории. Деньги же были изобретены сравнительно недавно.

Ценности являются фундаментальным понятием. Это то, что нужно людям: еда, одежда, дома, машины, гаджеты, путешествия в интересные места и так далее. Вы можете быть богатым, даже если у вас нет денег. Если бы у вас было устройство, которое по вашему желанию могло сделать машину, или приготовить вам ужин, или постирать белье, или сделать что-нибудь еще, чтобы вы захотели, вам не нужны были бы деньги. Или, например, если бы вы были в Антарктиде, где нечего покупать, количество ваших денег тоже не имело бы значения.

Ценности — это то, что может удовлетворить ваши желания, это не деньги. Но почему, если ценности настолько важное понятие, все говорят о том, как делать деньги? Деньги — это способ обмена ценностями и на практике они взаимозаменяемы. Но это не одно и то же, и если вы не планируете стать фальшивомонетчиком, разговоры о том, как делать деньги могут только усложнить понимание того, как это сделать в действительности.

Деньги — это побочный эффект специализации. В специализированном обществе вы не сможете самостоятельно сделать большинство вещей, которые вам нужны. Если вам нужны картошка, карандаш, или жилье, вы получаете все это от других людей. А как можно заставить человека, который выращивает картошку, дать ее вам? Только дав ему то, в чем он нуждается в свою очередь. Однако, если мы будем напрямую обмениваться вещами с теми людьми, которые в них нуждаются, мы далеко не уйдем. Если вы делаете скрипки, и они не нужны ни одному из местных фермеров, что вы будете есть?

Решение, найденное обществом по мере того, как оно становилось все более специализированным, заключалось в том, чтобы разбить процесс торговли на два шага. Вместо того, чтобы напрямую обменивать скрипки на картофель, вы меняете их, скажем, на серебро, которое затем обмениваете на что-нибудь другое, в чем вы нуждаетесь. Промежуточное звено — посредник обмена — может быть чем угодно, что достаточно редко и что можно легко носить с собой. Исторически так сложилось, что для этой цели чаще всего использовались металлы, но сравнительно недавно они были заменены другим посредником, который называется доллар и в действительности физически не существует. Однако он может выступать в качестве посредника, потому что его ценность гарантированна правительством США.

Преимущество использования такого посредника в состоит в том, что он делает торговлю возможной. Недостаток же в том, что он часто заслоняет действительное значение торговли. Люди начинают думать, что бизнес — это делание денег. Но деньги — это всего лишь промежуточное звено, всего лишь эквивалент того, что на самом деле нужно людям. То, чем сейчас занимается большинство компаний – это производство ценностей. Они производят нечто, что нужно другим людям. [4]

Миф Пирога

Удивительно большое количество людей еще с детства усваивают идею того, что в мире существует фиксированное количество богатства. Да, в любой нормальной семье в каждый момент есть какое-то определенное количество денег. Но это не одно и то же.

Когда о богатстве говорят в этом контексте, оно часто описывается в виде пирога. “Вы не можете сделать пирог больше, чем он есть”, говорят политики. Когда речь идет о деньгах в какой-то конкретной семье или о деньгах, собранных правительством с помощью налогов за год, это действительно так. Если один человек получает больше, кто-то другой должен получить меньше.

Я помню, когда я был маленьким, то верил, что если несколько богачей владеют кучей денег, то их меньше остается другим людям. Такое впечатление, что много людей продолжают верить во что-нибудь вроде этого, когда вырастают. Обычно этот пирог подразумевается всегда, когда вы слышите чьи-нибудь рассуждения о том, что X процентов людей владеет Y процентами богатств. Если вы планируете начать стартап, то хотите вы этого или нет, вы собираетесь разоблачить Миф Пирога.

Что заставляет людей заблуждаться, так это то, что деньги абстрактны. Деньги сами по себе не богатство. Они только то, что помогает обмениваться ценностями. И хотя в конкретный момент в определенном месте (например, в вашей семье за этот месяц) может быть фиксированное количество денег, доступное для торговли с другими людьми, количество богатства в мире непостоянно. Вы можете увеличить количество богатства в мире. Ценности создавались и уничтожались (а затем снова создавались) на протяжении всей человеческой истории.

Предположим, у вас есть сломанная машина. Вместо того, чтобы сидеть на диване следующим летом, вы можете потратить некоторое количество времени и отремонтировать ее. Делая это, вы создаете богатство. Мир, а в особенности вы, станет богаче на одну работоспособную машину. И не только в метафорическом смысле. Если вы продадите машину, то получите за нее больше, чем за сломанную.

Отремонтировав сломанную машину, вы сделали себя богаче. Никто не стал беднее. Следовательно, никакого Всемирного Пирога не существует. Когда смотришь на проблему с этой точки зрения, удивляешься, как вообще кто-то мог думать иначе? [5]

Ремесленник

Люди, которые лучше всего понимают, что богатство в мире непостоянно, это те, у кого хорошо получается делать вещи своими руками, ремесленники. Их самодельные работы часто можно продавать в магазине. Но с ростом индустриализации количество таких людей уменьшается. Одна из наибольших оставшихся категорий ремесленников — это программисты.

Программист может сидеть перед компьютером и создавать ценности. Хорошая программа сама по себе является ценностью. Если кто-нибудь сядет и напишет супербраузер, который не будет глючить (отличная идея, кстати), мир станет намного богаче. [5b]

Люди в одной компании работают вместе для того, чтобы создавать богатство. Многие из них (например, менеджеры по персоналу или водители), на самом деле, напрямую не производят никаких вещей. Программисты же в буквальном смысле извлекают продукт прямо из своей головы, строчку за строчкой. Поэтому для них очевиднее, что богатство, это нечто, что производится, а не распределяется неким воображаемым дядей.

Очевидно также, что качество создаваемого богатства может очень сильно различаться. У нас в Viaweb был один программист, который был каким-то суперпроизводительным монстром. Я смотрел на то, что он делал за один рабочий день, и понимал, что он каждый день увеличивает рыночную стоимость компании на несколько сотен тысяч долларов. Подобный суперпрограммист может создать богатства на миллион долларов всего за несколько недель. Среднестатистический программист за тот же срок произведет, вероятно, нулевое, если не отрицательное (добавив несколько багов) количество богатства.

Вот почему большинство хороших программистов являются либералами. В этом мире ты либо плывешь, либо тонешь, смягчающие обстоятельства никого не волнуют. Когда люди, далекие от прямого производства ценностей — студенты, репортеры или политики — слышат, что 5% богатейших людей планеты владеют половиной всех денег в мире, они начинают думать, что это несправедливо! Опытный программист, скорее всего, подумает: “и это все?”. Лучшие 5% программистов мира, вероятно, пишут 99% хорошего программного обеспечения.

Ценности можно создавать не только для того, чтобы продать. Ученые, по крайней мере, до недавнего времени, фактически дарили свои знания миру. Мы все получаем выгоду от изобретения пенициллина, люди стали реже умирать от инфекций. Ценности — это то, что нужно людям, а сохранение жизни совершенно точно необходимая вещь. Программисты часто вносят свой вклад в общий котел, разрабатывая открытое ПО. Я стал гораздо богаче, получив операционную систему FreeBSD, которая работает на моем компьютере. Или Yahoo, которая использует ее на всех своих серверах.

Что такое работа

В индустриальных странах люди обычно принадлежат какому-нибудь институту, по крайней мере, до тех пор, пока им не исполнится 20 лет. После долгих лет привыкаешь относить себя какой-нибудь группе людей, которые просыпаются утром примерно в одно время, ходят в одни и те же здания, что и вы, и, как правило, занимаются вещами, которые им не очень нравятся. Постепенно это становится частью вашей личности: имя, возраст, роль, институт. Если вы рассказываете о себе, или кто-нибудь другой представляет вас, то обычно это выглядит примерно так: Джон Смит, 20 лет, студент такого-то колледжа.

Предполагается, что когда Джон Смит закончит учебу, он пойдет работать. Для него это все равно, что присоединиться к другой группе людей. Если не вдаваться в подробности, то работа — это почти то же самое, что и колледж. Вы выбираете компании, в которых вы бы хотели работать и посылаете им резюме. Если они решают взять вас, то вы становитесь членом новой группы. Вы просыпаетесь утром и ходите уже в другие здания, и делаете вещи, которые обычно делать не любите. Есть несколько отличий: жить стало не так весело, и вам платят зарплату. Но отличий гораздо меньше, чем совпадений. Джон Смит превратился в Джона Смита, 22 года, разработчик в такой-то компании.

На самом деле, жизнь Джона Смита поменялась сильнее, чем он думает. С точки зрения общества, работа в компании очень похожа на учебу в колледже, но если присмотреться, то отличий гораздо больше.

Для того чтобы существовать, компания должна зарабатывать деньги. И большинство из них делает это, создавая ценности. Кстати говоря, создавать ценности могут не только те компании, которые занимаются производством. Вспомните ту волшебную машинку, которая производила бы для вас еду, одежду и прочее. От нее было бы мало пользы, если бы она отправляла создаваемые вещи куда-нибудь в Среднюю Азию. Если ценности — это то, в чем нуждаются люди, то компании, которые занимаются транспортировкой, тоже создают их. Тоже самое с остальными компаниями, которые не производят ничего материального. Почти все компании в мире существуют для того, что делать то, в чем нуждаются другие люди.

И это как раз то, чем, по идее, вы должны заниматься в компании. Есть, правда, один момент, который обычно сразу незаметен. Ваш личный вклад в работу компании усредняется другими сотрудниками. Иногда, вы можете вообще не думать насколько то, что вы делаете, нужно другим людям. Ваш вклад может быть косвенным. Но компания в целом должна производить необходимые другим людям вещи, иначе она не будет зарабатывать деньги. Если ваша зарплата равна X долларов в год, то, по крайней мере, ваша работа должна приносить эти деньги компании обратно, иначе она будет тратить больше, чем зарабатывает и, в конце концов, выйдет из бизнеса.

Выпускнику колледжа говорят, и он, в конце концов, сам начинает так думать, что ему нужно найти работу. Как будто это очень важно — присоединиться к какой-нибудь группе. Более прямо было бы говорить, что он должен начать делать то, что нужно другим. А для этого необязательно присоединяться к какой-нибудь компании. Компания — это всего лишь группа людей, которые работают вместе, чтобы в итоге сделать то, в чем нуждаются остальные. [6]

Для большинства людей пойти работать в какую-нибудь существующую компанию будет хорошим решением. Нужно только понимать, что работа, это процесс производства ценностей, результаты которого усредняются остальными сотрудниками компании.

Работать больше

Усреднение несет с собой ряд проблем. Я думаю, что самая большая проблема состоит в том, что сложно оценить работу каждого сотрудника в отдельности. В большой компании вам платят за вашу работу какую-то фиксированную сумму. От вас ждут, что вы не будете некомпетентны или ленивы, но и не требуют посвящать работе всю вашу жизнь.

На самом деле, здесь тоже работает принцип экономии при увеличении масштаба производства. При правильно построенном бизнесе, тот, кто посвятит существенную часть своей жизни работе, будет в десять или больше раз производительнее обычного сотрудника. Например, программист, вместо того, чтобы сидеть и исправлять существующий софт, может написать новый и тем самым создать еще один источник прибыли.

Как правило, устройство компаний не позволяет вознаграждать подобных людей. Вы не можете подойти к начальнику и сказать, что хотите работать в десять раз больше, не могли бы они в десять раз увеличить вашу зарплату? Хотя бы потому, что считается, что вы уже и так работаете настолько хорошо, насколько можете. Но гораздо более серьезная причина состоит в том, что у компании нет инструмента, позволяющего измерить вашу производительность.

Продавцы — исключение из этого правила. Их вклад в прибыль можно легко измерить, и обычно они получают процент с продаж. Если продавец хочет зарабатывать больше, он просто начинает больше работать, и это происходит автоматически.

Есть еще одно исключение из правила — менеджеры высокого звена. И тоже по тем же причинам: их производительность можно измерить. Их работа состоит в том, чтобы увеличивать производительность компании в целом. А в этом случае мы имеем дело уже с конкретными цифрами, и если дела компании плохи, это касается топ-менеджеров напрямую.

Компания, которая смогла бы выплачивать всем своим сотрудникам вознаграждение пропорциональное их работе, была бы невероятно успешной. Большинство наемных работников работали бы лучше, если бы могли больше получать за это. Еще существеннее то, что такая компания привлекала бы тех людей, которые хотели бы работать особенно усердно. Такая компания легко разгромила бы своих конкурентов.

К сожалению, компании не могут платить всем так же, как продавцам или топ-менеджерам. Продавцы работают в одиночку, а обыкновенные служащие, как правило, связаны между собой. Представьте себе компанию, которая производит некоторые устройства. Инженеры разрабатывают функционал, дизайнеры внешний вид и упаковку, и затем маркетологи убеждают всех, что этот продукт как раз то, что им необходимо. Как можно вычислить, сколько процентов общей прибыли принадлежит той или иной группе? Или как определить, что именно повысило репутацию компании после выпуска устройства? Даже если бы вы могли читать мысли ваших потребителей, вы бы все равно обнаружили, что эти все факторы влияют друг на друга.

Если вы хотите быстро двигаться по карьерной лестнице, то столкнетесь с проблемой того, что ваша работа связана с работой других сотрудников. Невозможно измерить производительность отдельного человека в большой группе. И остальные участники будут вас тормозить.

Измерение и рычаг

Для того чтобы стать богатым, вы должны сделать так, чтобы вашу производительность можно было измерять, иначе вы не сможете получать больше прибыли оттого, что качество вашей работы улучшилось. Еще одним условием является то, что в вашей работе должно быть место для приложения рычага, в том смысле, что решения, которые вы принимаете, должны иметь заметный эффект.

Одной только возможности измерять недостаточно. В качестве примера можно привести сдельную работу в кондитерском магазине. Ваша производительность может быть измерена и вашу работу оплачивают в соответствии с ней. Однако рычаг отсутствует. Единственное, что вы можете контролировать, это скорость вашей работы, а с помощь нее можно увеличить доходы максимум в два или три раза.

Примером работы, в которой присутствует и то и другое, может быть работа киноактера. Его производительность может быть измерена сборами от показа фильма. А качество его игры имеет значительное влияние на их величину, что и является рычагом в данном случае.

Я думаю, что все люди, у которых есть возможность влиять на уровень своих доходов, находятся в такой ситуации, в которой их производительность может быть измерена и им есть куда приложить рычаг. По-крайней мере, все те, кто приходят мне в голову: топ-менеджеры, киноактеры, менеджеры инвестиционных компаний, профессиональные спортсмены. Верным признаком того, что в работе есть рычаг, является возможность провала. Там, где есть возможность много выиграть, должна быть и возможность много проиграть. Актеры, торговцы на бирже, атлеты, все они живут под Дамокловым мечом. Как только они начинают работать слабо, они выходят из бизнеса. Если вы работаете на безопасной должности, вы никогда не разбогатеете, потому что там, где нет опасности, почти наверняка нет места для приложения рычага.

Для того чтобы попасть в такую ситуацию, необязательно становиться актером или топ-менеджером. Все что нужно, это присоединиться к маленькой группе людей, которая занимается решением сложной проблемы.

Маленький = измеримый

И хотя невозможно точно измерить вклад каждого сотрудника в отдельности, это можно сделать приблизительно, если измерять работу небольшой группы.

Один из уровней, на котором можно измерять вклад каждого сотрудника, это уровень компании в целом. Чем компания меньше, тем ближе вы к точным результатам. Я считаю, что максимальный размер жизнеспособного стартапа — десять человек.

Работа в стартапе очень близка к такой, в которой вы можете подойти к начальнику и сказать, чтобы он платил вам в десять раз больше за то, что вы будете в десять раз лучше работать. Но с двумя отличиями: вы говорите это не боссу, а напрямую потребителям (в конце концов, начальник, это только посредник между вами и ими), и говорите это не самостоятельно, а вместе с другими вашими коллегами.

Как правило, стартап — это группа. За редким исключением, компания не может состоять из одного человека. Поэтому в ваших интересах, чтобы остальные участники были достаточно хороши, так как именно их работа будет усреднять вашу.

Большая компания похожа на огромную галеру с тысячей гребцов. Две вещи сохраняют скорость галеры постоянной. Первая — это то, что отдельный гребец не видит никаких изменений оттого, что гребет сильнее. Вторая — то, что средний гребец предпочитает оставаться средним.

Если вы наугад возьмете десять гребцов из этой галеры и поместите их в отдельную лодку, они, скорее всего, смогут плыть быстрее. Энергичного гребца будет подбадривать то, что он имеет существенное влияние на скорость лодки. А если кто-нибудь будет лениться, остальные это быстро заметят и смогут его урезонить.

Но еще большее преимущество десятиместной лодки проявляется тогда, когда вы сажаете туда десять лучших гребцов. Их будет дополнительно мотивировать то, что они работают в маленькой группе. Гораздо выгоднее, когда ваша работа усредняется трудолюбивыми людьми.

В этом и состоит действительное значение стартапа. В идеале, вы начинаете работать с людьми, которые тоже хотят получать за то, что работают лучше, гораздо больше, чем они могли бы получать в любой большой компании. И так как стартапы обычно создаются людьми, которые хорошо знают друг друга, то и точность измерения вклада каждого участника гораздо выше. Стартап — это не просто десять человек, это десять человек с похожими качествами.

Стив Джобс однажды сказал, что успех стартапа зависит от первых десяти сотрудников. Я с ним согласен. Но даже не столько величина стартапа делает его способным надрать задницу большим компаниям, сколько возможность выбрать первых сотрудников. Вы должны быть не просто маленькой компанией, вы должны быть маленькой компанией лучших.

Чем больше группа, тем больше ее средний участник предпочитает оставаться средним. При прочих равных условиях способный человек в большой компании будет находиться в худших условиях, чем в стартапе, так как его производительность будет снижаться меньшей производительностью остальных сотрудников. Конечно, для него деньги могут быть не так важны, как стабильность, но если они важны, то ему лучше уйти и работать среди равных.

Технология = рычаг

Стартапы дают возможность каждому человеку оказаться в ситуации, в которой их работа может быть измерена и к ней может быть приложен рычаг. Это возможно потому, что, во-первых, они маленькие, и, во-вторых, они занимаются разработкой новых технологий.

Что такое технология? Технология — это метод, способ, с помощью которого мы делаем разные вещи. И если вы изобретете новый способ делать что-нибудь, его стоимость будет умножена всеми людьми, которые будут им пользоваться. В этом и состоит разница между стартапом и, например, рестораном или парикмахерской. Вы жарите яичницу или стрижете волосы только одному человеку одновременно. Если же вы решаете техническую проблему, которая касается многих людей, вы помогаете им всем. Это и есть рычаг.

Если вы посмотрите на историю, то окажется, что большинство людей, которые стали богатыми, создавая ценности, сделали это, разработав новую технологию. Никто не разбогател с помощью того, что стал быстрее жарить яйца или стричь волосы. Флорентинцы стали богатой нацией после того, как в тринадцатом веке разработали способ делать высокотехнологичный продукт того времени — красивую тканую одежду. Голландцы — после того, как в шестнадцатом веке изобрели новый способ делать корабли и навигационные приборы, что позволило им доминировать на Дальнем Востоке.

К счастью, существует естественная связь между величиной стартапа и способностью решать сложные проблемы. Для того чтобы быть на пике технологий, нужно двигаться очень быстро. То, что сегодня считается высокими технологиями, через несколько лет не будет стоить и цента. Маленьким компаниям гораздо легче удержаться на этом острие, так как на них не давит груз бюрократии. Кроме того, новые технологии обычно появляются из нетрадиционных подходов, и маленькие компании меньше ограничены правилами.

Большие корпорации тоже способны изобретать новые технологии. Они просто не могут делать это быстро. Размер делает их медленными и не позволяет достойно вознаграждать сотрудников за те выдающиеся усилия, которые необходимы в таких разработках. Таким образом, на практике оказывается, что большие компании обычно берутся за разработку в тех областях, в которых нужен большой капитал, таких как производство микропроцессоров, электростанций или аэробусов. И даже здесь они сильно зависят от стартапов, занимающихся производством компонентов и идей.

Очевидно, что стартапы, занимающиеся разработкой биотехнологий или программного обеспечения, решают сложные технические задачи. Однако, я думаю, что иногда это может быть верно и для тех бизнесов, которые с первого взгляда не занимаются технологиями вообще. Например, McDonald’s, который разбогател, разработав систему и торговую марку, которые затем были скопированы по всему миру. Рестораны McDonald’s контролируются настолько строгими правилами, что к ним можно относиться почти как к компьютерной программе.

Выбирайте сложные проблемы не только в качестве основных целей компании, но и в ключевых моментах вашей работы. У нас в Viaweb одним из правил правой руки было бежать вверх по лестнице. Предположим, что вы маленький, приземистый парень и за вами гонится огромный, жирный толстяк. Вы открываете дверь и обнаруживаете за ней лестницу. Куда вы побежите, вверх или вниз? Я вам советую бежать вверх. Вниз толстяк, скорее всего, будет бежать с той же скоростью, что и вы. Если он будет бежать вверх, то его размер сразу станет для него недостатком. Вам бежать наверх трудно, но ему вдвойне труднее.

На практике это означало, что мы специально искали себе сложные задачи. Если нам приходилось выбирать между реализацией двух возможностей в нашей программе, и их стоимость была одинакова в отношении качества к сложности, мы выбирали более сложную. Не только потому, что она была лучше, но гораздо больше потому, что она была сложной. Тем самым, мы заставляли наших больших и неповоротливых конкурентов догонять нас по зыбкой почве. Я помню, что иногда мы были просто истощены борьбой с какой-нибудь сложной технической проблемой, но я получал от этого удовольствие, потому что, если это было сложно для нас, это будет невозможно для конкурентов.

На самом деле, это единственный способ работы стартапа. Инвесторы знают это и у них даже есть специальное выражение: барьеры для входа. Если вы придете к венчурному капиталисту и попросите его инвестировать в вашу идею, то первое о чем он вас спросит, это насколько сложно будет кому-нибудь другому разработать то же самое? [7] И вам лучше подготовить что-нибудь поубедительнее, почему ваша технология не сможет быть скопирована конкурентами? Иначе, как только какая-нибудь большая компания поймет, что ваш продукт начинает ей угрожать, она сделает свой такой же, и их бренд, капитал и дистрибьюторская сеть помогут им выбросить вас из бизнеса.

Один из способов расставить барьеры — это патенты. Но, к сожалению, они не очень помогают. Как правило, конкуренты находят способы обойти ограничения, накладываемые патентами. А если не могут обойти, то они могут просто забить на них и заставить вас судиться с ними. Большая компания не боится судебных процессов, для них это обыкновенное дело. Они позаботятся о том, чтобы процесс был долгим и дорогостоящим. Когда-нибудь слышали о Фило Фарнсворте? Он изобрел телевидение. А не слышали вы о нем потому, что его компания не смогла сделать на этом деньги. [8] Зато смогла другая — RCA, а все, что получил Фарнсворт — это десять лет судебной тяжбы.

Лучшая защита — это нападение. Если вы сможете разработать технологию, которую будет сложно повторить вашим конкурентам, вам не нужны будут другие барьеры. Начните решать сложную задачу, и затем, в каждый момент, когда нужно будет принимать решение, выбирайте более сложное. [9]

Ловушки

Если бы проблема была только в том, как работать лучше обыкновенного служащего и получать за это больше, было бы очевидно, что нужно начинать стартап. До какого-то момента это было бы даже забавно. Я не думаю, что многим людям нравится медленная поступь больших компаний, а также все эти нескончаемые митинги и тупые менеджеры.

К сожалению, существует несколько неприятных моментов. Один их них состоит в том, что вы не можете, например, решить, что будете работать в два или три раза больше, получать за это больше денег и жить припеваючи. Когда вы запустите стартап, ваши конкуренты оценят, насколько сильно вы работаете, и решат работать так же как вы или еще сильнее.

Еще одна сложность в том, что ваша прибыль пропорциональна вашем усилиям только в среднем. Как я уже говорил, существует много случайных факторов, влияющих на ее величину. И на практике получается, что коэффициент умножения будет где-нибудь между нулем и тысячей. Большинство стартапов оказываются провальными, и не только пресловутые порталы собачьего питания, о которых мы все слышали, когда лопнул Интернет-пузырь. Это обыкновенная история, когда стартап разрабатывает новую супертехнологию, немного задерживается с ее выпуском, расходует все свои деньги и выходит из бизнеса.

Стартапы — как комары. Медведь может их раздавить, а краб защищен от них панцирем, но преимущество комаров как вида, в том, что их много. Хотя, конечно, для отдельного комара это маленькое утешение.

Стартапам, как и комарам приходится действовать по принципу все или ничего. Viaweb тоже приходилось иногда действовать напролом. Наша траектория напоминала синусоиду, но к счастью, нас купили на вершине цикла. Пока мы договаривались с Yahoo в Калифорнии о продаже им нашей компании, нам пришлось одолжить комнату для переговоров, чтобы убедить инвесторов не прекращать финансирование.

Конечно, никому не нравится этот аспект в стартапах. Разработчики в Viaweb были людьми, которые избегали риска во что бы то ни стало. Если бы существовал способ просто работать очень много и гарантированно получать за это деньги, было бы очень здорово. Мы предпочли бы 100% вероятность заработать миллион долларов, чем 20% вероятность заработать десять миллионов, несмотря на то, что теоретически второй вариант вдвое прибыльнее. К сожалению, в современном мире нет такого бизнеса, в котором вы могли бы получить первый вариант.

Можно получить почти гарантированную прибыль, продав стартап на ранней стадии, тем самым, отказавшись от большой (но рискованной) прибыли в пользу маленькой (но верной). У нас был такой шанс, но мы совершенно тупо, как мы тогда думали, упустили его. Сразу после этого мы до смешного страстно захотели продаться. В течение года или двух, если бы кто-нибудь проявил хоть небольшой интерес к Viaweb, мы бы попытались продать им компанию. Но так как никто не заинтересовался, нам пришлось работать дальше.

Мы тогда были бы очень удачной покупкой. Но компании, достаточно большие для того, чтобы кого-нибудь купить, также достаточно велики, чтобы быть довольно консервативными. А люди, которые принимают решения о таких приобретениях, еще более консервативны, потому что, как правило, они приходят в компанию из бизнес-школ уже на поздних стадиях. Они предпочитают переплачивать за более безопасные варианты. Таким образом, проще продать стартап, когда его будущее уже определилось, даже за огромную сумму.

Набирайте пользователей

Я думаю, что продажа компании — хорошая идея. Запустить бизнес это не то же самое, что управлять им. Кроме того, продажа компании позволит вам вложить деньги во что-нибудь другое. Что бы вы сказали о финансовом менеджере, который вкладывал бы все деньги в акции только одной молодой компании?

Что нужно делать для того, чтобы вас купили? На самом деле, почти то же самое, что бы вы делали, если бы не собирались продавать компанию. Например, получать прибыль. Однако, кроме этого есть еще много хитростей, и мы провели массу времени, пытаясь в них разобраться.

Потенциальные покупатели вашего бизнеса постоянно оттягивают покупку настолько, насколько это возможно. Самое сложное в деле продажи компании, это заставить их действовать. Для большинства людей наиболее сильным мотивом является не возможность заработать, а возможность потерять. Для потенциальных покупателей страх, что вас купят их конкуренты, является наиболее сильной мотивацией. Насколько мы поняли, этот страх лишает топ-менеджеров рассудка. Следующим по силе является страх, что вы начнете расти очень быстро и будете стоить дороже или даже станете их конкурентами.

Вы, наверное, думаете, что компания, которая собирается вас купить, будет глубоко изучать то, что вы делаете и на основании этого принимать решение о покупке? Абсолютно не так. Все, что они захотят знать, это то, сколько у вас пользователей.

Потенциальные покупатели думают, что потребители лучше знают, чьи технологии заслуживают внимания. И это умнее, чем выглядит на первый взгляд. Пользователи — это единственное доказательство того, что вы сделали что-то ценное. Ценности — это, что нужно людям, и если они не используют ваше программное обеспечение, то может быть это не потому, что вы плохие маркетологи, а потому, что вы не сделали того, что им было бы нужно?

У венчурных капиталистов есть список плохих признаков, на которые нужно обращать внимание. Один из главных следующий: компания управляется техниками глубоко поглощенными решением технических задач и не занимается своими пользователями. Работая в стартапе, вы не просто решаете сложные проблемы, вы решаете проблемы, которые беспокоят пользователей.

Я советую вам поступать также как и потенциальные покупатели вашего бизнеса. Для оптимизации вашей работы измеряйте производительность стартапа количеством пользователей. В оптимизации компьютерной программы ключевым моментом является измерение. Если вы пытаетесь просто угадать, где же она тормозит, и что может это исправить, то вы, скорее всего, ошибетесь.

Количество пользователей может быть не очень точным тестом, но достаточно близким к этому. Это то, что заботит потенциальных покупателей бизнеса в первую очередь. Это то, от чего зависит прибыль. Это то, что заставляет страдать конкурентов. Это то, что впечатляет журналистов и новых пользователей.

Помимо всего остального, такой тест позволит вам избежать еще одной проблемы, которая заботит венчурных капиталистов — слишком долгая разработка продукта. Избегайте постоянного улучшения программы. Выпустите версию 0.1 как можно скорее. До тех пор, пока у вас недостаточно пользователей, вы оптимизируете, полагаясь на догадки.

Всегда помните о том, что ценности – это то, что необходимо людям. Если вы собираетесь разбогатеть, создавая ценности, вы должны знать, что хотят люди. Так мало бизнесов действительно уделяют внимание тому, чтобы делать своих пользователей счастливыми. Как часто вы идете в магазин, или звоните в какую-нибудь компанию по телефону, испытывая при этом страх? Неужели, когда вы слышите: “Ваш звонок очень важен для нас, пожалуйста, оставайтесь на линии”, вы думаете: “О боже, наконец-то все будет в порядке”?

Ресторан может позволить себе иногда подать подгоревший обед. Но в технологиях любая разница между вашим продуктом и тем, что хотят пользователи, умножается во много раз. Можно сказать, что вы удовлетворяете или разочаровываете потребителей оптом. Чем ближе вы к тому, что им нужно, тем больше ценностей вы производите.

Богатство и власть

Производство ценностей — это не единственный способ разбогатеть. На протяжении почти всей человеческой истории этот способ был не очень распространенным. Всего несколько столетий назад основными источниками богатства были рудники, рабы, земли и крупный рогатый скот, и единственными способами добыть все это быстро были наследство, брак, завоевание и конфискация. У богатства была плохая репутация.

С тех пор изменилось две вещи. Первой была власть закона. Во все времена было так, что если кому-нибудь везло и у него появлялось богатство, правитель или его слуга находили способ отобрать его. Но в средневековой Европе произошло нечто новое. В городах появился новый класс торговцев и мануфактурщиков. [10] Вместе они были способны противостоять властителю или местному феодальному лорду. Впервые в истории, хозяева перестали грабить своих подчиненных. Это было гигантским шагом, возможно именно это послужило причиной второго изменения — индустриализации.

Огромное количество литературы посвящено причинам Индустриальной Революции. Но совершенно точно, что необходимым ее условием было то, чтобы люди, которым посчастливилось сделать состояние, могли насладиться им в мире. [11] Доказательством может служить то, что случилось со странами, которые пытались вернуться к старой модели, Советским Союзом и в меньшей степени Англией в 1960х и начале 1970х. Заберите у людей возможность разбогатеть и технический прогресс остановится.

Вспомните, что с экономической точки зрения стартап – это способ сказать, я хочу работать быстрее, платите мне больше. Вместо того чтобы медленно копить деньги и получать регулярную зарплату пятьдесят лет, я хочу получить все как можно быстрее. Правительство, которое не позволяет сделать это, заставляет людей работать медленно. Они не против того, чтобы вы заработали три миллиона долларов за пятьдесят лет, но они не хотят, чтобы сделали это за два года. Они как ваш босс, к которому вы не можете подойти и сказать, что вы хотите работать в десять раз лучше и получать за это в десять раз больше. Отличие в том, что вы не можете уйти и основать свою страну.

Медленная работа не означает, что технические инновации появляются медленно. Обычно она означает, что инноваций вообще нет. Вы начинаете отчаянно искать сложные задачи только тогда, когда хотите с помощью их решения ускорить получение прибыли. Разработка новых технологий — это гвоздь в вашей заднице. Это, как говорил Эдисон, один процент вдохновения и девяносто девять процентов потения. Без возможности разбогатеть никто не будет этим заниматься. В принципе, инженеры стали бы работать над такими вдохновляющими проектами, как истребитель или лунный модуль, но более приземленные технологии, такие, как электрическая лампочка или полупроводники изобретаются предпринимателями.

Стартапы — это не только то, что происходило в Силиконовой долине последние несколько десятилетий. С тех пор, как стало возможным разбогатеть, создавая ценности, каждый, кто сделал это, использовал одинаковый рецепт: измерение и рычаг. Этот рецепт был тем же самым во Флоренции в тринадцатом веке, он остается таким же и сейчас.

Понимание этого поможет ответить на вопрос: почему Европа столь сильна. Неужели это из-за ее географического положения? Или может европейская раса чем-то лучше? А может это из-за религии? Ответ в том, что европейцы поставили на новую великую идею: дайте тем, кто сумел разбогатеть, возможность сохранить свое богатство.

Как только вы сделаете это, люди, которые хотят разбогатеть, начнут создавать ценности, вместо того, чтобы воровать их. При этом технический прогресс будет трансформироваться не только в богатство, но и в военную мощь. Теория, с помощью которой был построен самолет-невидимка, была разработана советским математиком. Но так как у Советского Союза не было компьютерной индустрии, она так и осталась для них теорией.

В этом смысле Холодная война учит нас тому же уроку, что и Вторая Мировая, да и остальные войны человечества. Не позволяйте правящему классу давить предпринимателей. То, что делает личность богатой, делает страну могущественной. Позвольте людям сохранить свое богатство, и вы будете править миром.

Примечания

[1] Одна ценная вещь, которую можно получить только в стартапах, - это бесперебойность. Разные виды работ имеют разные кванты времени. Если кто-то вычитывает рукопись, то его можно прерывать каждые пятнадцать минут без особого ущерба для производительности. Но квант времени для хакинга очень велик: может потребоваться час, чтобы просто загрузить проблему в голову. Поэтому затраты на то, чтобы кто-то из персонала позвонил вам по поводу формы, которую вы забыли заполнить, могут быть огромными.

Вот почему хакеры смотрят на вас таким злобным взглядом, когда отворачиваются от экрана, чтобы ответить на ваш вопрос. В их головах шатается огромный карточный домик.

Сама возможность быть прерванным отпугивает хакеров от начала сложных проектов. Именно поэтому они обычно работают до поздней ночи, и именно поэтому практически невозможно написать отличное программное обеспечение в кабинете (за исключением поздней ночи).

Одно большое преимущество стартапов в том, что в них еще нет людей, которые вам мешают. Нет отдела кадров, а значит, нет и формы, и никого, кто мог бы позвонить вам по этому поводу.

[2] Столкнувшись с мыслью о том, что люди, работающие в стартапах, могут быть в 20 или 30 раз продуктивнее тех, кто работает в крупных компаниях, руководители крупных компаний, естественно, зададутся вопросом: как я могу заставить людей, работающих на меня, делать это? Ответ прост: заплатить им за это.

Внутри большинство компаний управляются как коммунистические государства. Если вы верите в свободные рынки, почему бы не превратить свою компанию в такой рынок?

Гипотеза: Компания будет максимально прибыльной, если каждому сотруднику платить пропорционально тому богатству, которое он создает.

[3] До недавнего времени даже правительства иногда не понимали разницы между деньгами и богатством. Адам Смит ("Богатство народов", т. I) упоминает несколько государств, которые пытались сохранить свое "богатство", запрещая вывоз золота или серебра. Но наличие большего количества средств обмена не сделало бы страну богаче; если у вас больше денег в погоне за тем же количеством материальных благ, единственным результатом будет рост цен.

[4] Есть много значений слова "богатство", и не все они материальны. Я не пытаюсь рассуждать о том, какой вид богатства является истинным. Я пишу об одном конкретном, довольно техническом смысле слова "богатство". То, за что люди готовы отдать вам деньги. Это интересный вид богатства для изучения, потому что это тот вид, который не позволяет вам умереть с голоду. И то, за что люди дадут вам деньги, зависит от них, а не от вас.

Когда вы начинаете бизнес, легко скатиться к мысли, что клиенты хотят того, что вы делаете. Во времена интернет-пузыря я разговаривал с женщиной, которая, поскольку ей нравилось отдыхать на природе, открывала "портал на природе". Знаете, какой бизнес вам следует открыть, если вы любите природу? Бизнес по восстановлению данных с разбитых жестких дисков.

Какая связь? Никакой. Именно это я и хочу сказать. Если вы хотите создать богатство (в узком техническом смысле - не умереть с голоду), то вам следует особенно скептически относиться к любому плану, в центре которого находится то, что вам нравится делать. Именно здесь ваше представление о том, что ценно, с наименьшей вероятностью совпадет с мнением других людей.

[5] При среднем ремонте автомобиля вы, вероятно, действительно делаете всех остальных микроскопически беднее, нанося небольшой ущерб окружающей среде. Хотя экологические издержки следует принимать во внимание, они не делают богатство игрой с нулевой суммой. Например, если вы ремонтируете машину, которая сломалась из-за того, что открутилась какая-то деталь, вы создаете богатство без экологических издержек.

[5b] Это эссе было написано до появления Firefox.

[6] Многие люди чувствуют себя растерянными и подавленными в свои двадцать с небольшим лет. Жизнь казалась намного веселее в колледже. Конечно, так оно и было. Не обманывайтесь поверхностным сходством. Вы превратились из гостя в слугу. В этом новом мире можно повеселиться. Кроме всего прочего, теперь вы можете заходить за двери с надписью "только для авторизованного персонала". Но поначалу перемены вызывают шок, и тем хуже, если вы их не осознаете.

[7] Когда венчурные инвесторы спрашивали нас, сколько времени потребуется другому стартапу, чтобы продублировать наше программное обеспечение, мы отвечали, что, скорее всего, они вообще не смогут этого сделать. Думаю, это заставляло нас казаться наивными или лжецами.

[8] Немногие технологии имеют одного явного изобретателя. Поэтому, как правило, если вы знаете "изобретателя" чего-либо (телефона, конвейера, самолета, лампочки, транзистора), то это потому, что его компания заработала на этом деньги, а пиарщики компании усердно работали над распространением этой истории. Если вы не знаете, кто что-то изобрел (автомобиль, телевизор, компьютер, реактивный двигатель, лазер), то это потому, что все деньги сделали другие компании.

[9] Это хороший план для жизни в целом. Если у вас есть два варианта, выбирайте более сложный. Если вы пытаетесь решить, пойти ли вам на пробежку или сидеть дома и смотреть телевизор, идите на пробежку. Возможно, этот прием так хорошо работает потому, что когда у вас есть два варианта, и один из них сложнее, единственная причина, по которой вы даже рассматриваете другой, - это лень. Задним умом вы знаете, как правильно поступить, и этот трюк просто заставляет вас признать это.

[10] Вероятно, не случайно средний класс впервые появился в Северной Италии и низких странах, где не было сильных центральных правительств. Эти два региона были самыми богатыми в свое время и стали центрами-близнецами, из которых излучалась цивилизация Ренессанса. Если они больше не играют такой роли, то это потому, что другие места, например, Соединенные Штаты, стали более верными принципам, которые они открыли.

[11] Возможно, это действительно достаточное условие. Но если это так, то почему промышленная революция не произошла раньше? Два возможных (и не противоречащих друг другу) ответа: (а) Она произошла. Промышленная революция была одной из серии. (b) Потому что в средневековых городах монополии и правила гильдий изначально замедляли развитие новых средств производства.

Комментарий к этому эссе.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Web 2.0

Оригинал Перевод

Ноябрь 2005

Означает ли что-нибудь словосочетание «Веб 2.0»? До последнего времени я считал, что нет, но на самом деле вопрос оказался более сложным. Изначально оно действительно было бессмысленным, но теперь у него появилось значение. И всё же правы те, кому не нравится данный термин, потому что если он означает то, что я думаю, он нам не нужен.

Впервые я услышал фразу «Веб 2.0» в названии соответствующей конференции проходившей в 2004 году. В то время оно должно было означать использование всемирной паутины как платформы, под чем я понимаю веб-приложения. [1]

Поэтому я был удивлён, когда на конференции того лета Тим О'Рейли возглавил секцию, назначением которой было выяснение значения термина «Веб 2.0». Разве уже в то время он не означал использование веба в качестве платформы? А если он ничего не означал, зачем он вообще был нужен?

Происхождение

Тим говорит, что в первый раз фраза «Веб 2.0» прозвучала во время совместного мозгового штурма О'Reilly и Medialive International. Что это за компания — Medialive International? По информации с их сайта — «производители выставок и конференций, посвящённых технологии». Так что, по-видимому, этому и был посвящён совместный мозговой штурм. Компания О'Рейли хотела организовать конференцию о всемирной паутине и они гадали как её назвать.

Я думаю, ни у кого не было намерения предложить новую версию веба. Они только хотели сказать, что веб снова имеет значение. Это был своего рода семантический аванс: они знали, что новые возможности на подходе и номер «2.0» относился к ним, чем бы эти возможности не являлись.

И они оказались правы. Новые возможности были на подходе. Но новый номер версии вызвал затруднение на первых порах. Во время подготовки речи для первой конференции кто-то решил, что лучше попытаться объяснить, к чему относится номер версии «2.0». Что бы это не значило, «веб как платформа» звучало по крайней мере не слишком ограничивающе.

История о том, что «Веб 2.0» означает веб как платформу не надолго пережила первую конференцию. Во время второй конференции, термин «Веб 2.0», казалось, означал что-то о демократии. По крайней мере, он означал это, когда люди писали о нём в Интернете. Сама конференция была не очень демократичной. Участие в ней стоило $2800, поэтому позволить себе присутствовать на ней могли только венчурные капиталисты и представители больших компаний.

Тем не менее, как это ни странно, в статье Раяна Сингела (Ryan Singel) в Wired News говорилось о «толпах гиков». Когда мой друг спросил об этом Райана, для него самого это оказалось новостью. Он сказал, что сначала написал нечто вроде «толпы венчурных капиталистов и бизнесменов», затем сократил это до слова «толпы», которое, видимо, было в свою очередь расширены редакторами до «толпы гиков». В конце концов, на конференции, посвящённой Веб 2.0, должны быть толпы гиков, верно?

Оказывается, нет. Их было около семи человек. Даже Тим О'Рейли был в костюме — зрелище столь необычное, что я не сразу смог его узнать. Я увидел его мимоходом и сказал одному из участников от О'Рейли: «Этот парень выглядит точно как Тим».

«О, это Тим. Он купил костюм».

Я догнал его и, конечно, это был Тим. Он рассказал мне, что купил костюм в Таиланде.

Конференция «Веб 2.0» напомнила мне Интернет-выставки времён dotcom-пузыря, полные праздношатающихся венчурных капиталистов, ищущих очередной модный стартап. Также как и прежде, присутствие большого количества людей с намерением не упустить возможность, создавало странную атмосферу. Не упустить что? Они не знали. Чего-либо, что должно было появиться — чем бы не оказался Веб 2.0.

Я бы не назвал это «пузырём 2.0», потому что венчурные капиталисты снова хотели инвестировать. Интернет является действительно грандиозным событием. Банкротство было чрезмерной реакцией на бум. Вполне ожидаемо, что как только начался выход из состояния банкротства, произошёл значительный рост в данной области, точно так же как это было в период Великой Депрессии с наиболее успешными отраслями.

Причина, по которой это не повторный пузырь — то, что времена рынка первичного размещения акций прошли. Венчурные инвесторы руководствуются стратегиями выхода. Причиной, по которой они финансировали все эти смехотворные стартапы в конце девяностых, была надежда на продажу их доверчивым мелким инвесторам; они надеялись посмеяться по дороге в банк. В настоящее время этот путь закрыт. Сейчас стратегией выхода по умолчанию является продажа, а покупатели менее расположены к бессмысленному швырянию деньгами, чем инвесторы. Наиболее близкой к оценкам стоимости времён пузыря доткомов явилась покупка Рупертом Мёрдоком (Rupert Murdoch) сайта Myspace за 580 миллионов долларов. Цена отличается лишь на один порядок или около того.

1. Ajax

Означает ли «Веб 2.0» больше, чем название конференции? Не хочу соглашаться, но уже начинает означать. Когда сейчас говорят «Веб 2.0», у меня есть некоторое представление о том, что имеется в виду. А тот факт, что я презираю данную фразу и понимаю её, является безусловным доказательством того, что она начала что-то означать.

Одним из ингредиентов её значения является, конечно, Ajax, который я только недавно начал употреблять без кавычек. По существу, «Ajax» означает «Javascript наконец начал работать». А это, в свою очередь, означает, что веб-приложения теперь могут стать более похожими на традиционные.

По мере того, как вы читаете данное эссе, создаётся новое поколение приложений, использующих преимущества Ajax. Такой волны новых приложений не было со времени появления микрокомпьютеров. Даже Microsoft видит это, но для них слишком поздно делать что-либо, кроме как допускать утечки «внутренних» документов, предназначенные для создания впечатления, что они лидируют в данной области.

На самом деле, новое поколение программ создаётся слишком быстро, чтобы Microsoft могла повлиять на это, не говоря уж о создании собственных разработок в данной области. Единственная их надежда — скупить наиболее перспективные Ajax-стартапы прежде чем это сделает Google. Но даже это будет слишком сложно, потому что Google обладает таким же преимуществом в покупке микростартапов, как и несколько лет назад в области поиска. В конце-концов, Google Maps, каноническое Ajax-приложение, было создано приобретённым стартапом.

По иронии судьбы, первоначальное название конференции «Веб 2.0» оказалось отчасти верным: веб-приложения являются важным компонентом Веб 2.0. Но я убеждён, что они получили это право случайно. Бум Ajax произошёл в начале 2005 года, с появлением сайта Google Maps и термина Ajax.

2. Демократия

Вторым важным компонентом Веб 2.0 является демократия. Мы можем видеть примеры того, что любители могут превосходить профессионалов, особенно когда у них есть система, направляющая усилия в нужное русло. Википедия — один из самых известных примеров. Эксперты характеризируют качество содержимого Википедии как среднее, но они упускают важный момент: оно достаточно хорошо. И оно бесплатно, а это означает, что люди могут его читать. В Интернете, статьи, за которые необходимо платить, всё равно что не существуют. Даже если вы готовы заплатить за возможность их прочтения, вы всё равно не можете поставить на них ссылку. Они не могут стать предметом обсуждения.

Другим выигрышным аспектом демократии является решение того, что является новостями. Я больше не читаю никаких новостных сайтов, кроме Reddit. [2] Я знаю, что если случилось что-то важное, или кто-либо написал чрезвычайно интересную статью, информация об этом появится на Reddit. Зачем просматривать первые полосы какого-либо журнала или газеты? Reddit как канал RSS для всех сайтов в Интернете, с фильтром качества. К числу подобных сайтов относится Digg, сайт с техническими новостями, быстро догоняющий Slashdot по популярности, и del.icio.us — сеть для хранения и обмена закладками, положивший начало применению тегов. Главная привлекательная особенность Википедии — то, что её содержимое достаточно качественно и свободно, а данные сайты демонстрируют, что распределённое сообщество может выполнять некоторые задачи намного лучше, чем редакторы выделенные специально для выполнения данных задач.

Наиболее значительный пример демократии Веб 2.0 — не отбор идей, а их производство. Некоторое время назад я заметил, что статьи, прочитанные мной на персональных сайтах, часто настолько же хороши или даже лучше чем те, которые я читаю в газетах и журналах. И теперь у меня есть объективное доказательство: наиболее популярные ссылки на Reddit чаще ведут на персональные сайты, а не на журнальные статьи или газетные материалы.

Мой опыт написания статей для журналов подсказывает ответ: редакторы. Они выбирают темы, на которые вы можете писать, и, в общем случае, могут переписать всё, что вы напишете. В результате происходит фильрация. Благодаря редактированию статьи улучшаются на 95%, но одновременно ухудшаются на 5%. Из-за этих 5% получаются «толпы гиков».

Люди могут публиковать в Интернете всё что хотят. Почти весь опубликованный таким образом контент не прошёл бы редакторской проверки в печатных изданиях. Но общее количество писателей очень, очень велико. Если оно достаточно велико, отсутствие фильтрации означает, что лучшая статья в Интернете может превзойти лучшую печатную статью. [3] Теперь, когда в Интернете появились средства отбора лучших произведений, в целом Интернет начал выигрывать. Отбор побеждает фильтрацию по той же причине, по которой рыночные экономики побеждают экономики с централизованным планированием.

В настоящее время изменились даже стартапы. Они относятся к стартапам времён пузыря как блоггеры к печатным изданиям. Во времена пузыря, стартап представлял собой компанию, возглавляемую магистром делового администрирования, пускающую на ветер миллионы долларов венчурных инвесторов, чтобы «быстрее стать большой» в буквальном значении данного выражения. Сейчас данное слово означает более молодую, более технически подготовленную группу людей, решивших создать что-либо значительное. Со временем, они решат, необходимо ли привлекать венчурные инвестиции, и если даже решат привлечь их, то сделают это на своих условиях.

3. Не обращайтесь плохо с пользователями

Мне кажется, что все согласятся с тем, что декмократия и Ajax являются элементами «Веб 2.0». Я также вижу третий элемент: отсутствие плохого обращения с пользователями. Во времена пузыря, большинство популярных сайтов вели себя высокомерно по отношению к пользователям. Не всегда это было очевидно, как, например, необходимость регистрироваться или раздражающие баннеры. Сам дизайн среднего сайта 90-х был отвратительным. Большинство наиболее популярных сайтов было перегружено навязчивым брендингом, замедляющим загрузку и говорящим пользователю: это наш сайт, а не ваш. (Аналогичное явление существует в физическом мире в виде наклеек Intel и Microsoft на некоторых ноутбуках.)

Думаю, суть проблемы была в том, что большинство сайтов считало, что они отдают что-либо бесплатно, а до недавнего времени, компания отдающая что-либо бесплатно, могла относиться к этому высокомерно. Иногда это доходило до экономического садизма: владельцы сайтов считали, что чем больше страданий они причинят пользователю, тем больше будет их выигрыш. Выдающимся пережитком данного подхода является сайт salon.com, на котором можно прочитать начало истории, но чтобы дочитать до конца необходимо просмотреть целый фильм.

В нашей компании Y Combinator, мы советуем финансируемым нами стартапам никогда не относиться к пользователям высокомерно. Никогда не заставляйте пользователей регистрироваться, кроме тех случаев, когда необходимо хранить какую-либо информацию для них. Если же вы настаиваете на регистрации пользователей, никогда не заставляйте их ждать получения ссылки с подтверждением по email. На самом деле, даже не спрашивайте адрес электронной почты, если он действительно не нужен по какой-либо причине. Не задавайте ненужные вопросы. Не посылайте им электронные письма, кроме тех, что были явно запрошены. Не открывайте ссылки в фреймах или новых окнах. Если у вас есть платная и бесплатные версии, не делайте бесплатную версию слишком ограниченной. Если вы задаёте себе вопрос: «Должны ли мы позволить пользователю выполнять операцию x?», отвечайте «да». Округляйте в сторону великодушия.

В статье Как создать стартап я советовал стартапам не пропускать никого, подразумевая под этим, что нельзя позволить другой компании предлагать более простое, дешёвое решение. Другим способом добиться этого является предоставление пользователям больших возможностей. Позволяйте пользователям делать то, что им хочется. Если вы этого не делаете, а конкурент делает, то вы в опасности.

В этом смысле, iTunes является в некотором роде сервисом Web 2.0. Наконец-то появилась возможность покупать треки по отдельности, а не целыми альбомами. Звукозаписывающие компании ненавидели данную идею и долго сопротивлялись её введению. Но это очевидно было тем, в чём нуждались пользователи, поэтому Apple обскакала данные компании. [4] Хотя было бы правильнее охарактеризовать iTunes как сервис Web 1.5. Применительно к музыке, Web 2.0 наверное означал бы бесплатную раздачу записей без цифрового управления правами (DRM) отдельными группами.

Наилучшее отношение к пользователям — это бесплатная раздача контента, за который конкуренты берут деньги. В 90-ых годах множество людей считало, что к настоящему времени у нас будет какая-либо работающая система микроплатежей. На самом деле, развитие пошло в другом направление. Наиболее успешные сайты — те, которые нашли новые способы раздавать контент бесплатно. Сайт Craigslist уничтожил значительную часть сайтов с тематическими рекламными объявлениями, а OkCupid, кажется, сделает то же самое с предыдущим поколением сайтов знакомств.

Обслуживание веб-страниц обходится очень, очень дёшево. Даже если если просмотр страницы приносит менее цента дохода, вы можете получить прибыль. При этом технологии целенаправленного показа рекламы продолжают совершенствоваться. Не удивлюсь, если через десять лет eBay заменит freeBay (или, что более вероятно, gBay), существующий за счёт показа баннеров.

Хотя это звучит странно, мы советуем стартапам, что они должны стараться зарабатывать как можно меньше. Если вы можете найти способ превратить отрасль с миллиардными доходами в отрасль с миллионными доходами, тем лучше, если все эти миллионы попадут в ваш карман. Впрочем, на самом деле, удешевление вещей нередко в конечном счёте приводит к увеличению прибыли, так же как автоматизация производства часто приводит к увеличению количества рабочих мест.

Основной целью является Microsoft. С каким звуком лопнет этот пузырь, когда кто-либо проткнёт его предложив бесплатную альтернативу MS Office, реализованную в виде веб-приложения. [5] Кто это будет? Google? Кажется, они замешкались. Подозреваю, что игла окажется в руках пары 20-летних хакеров, слишком наивных, чтобы испугаться этой идеи. (Насколько сложно реализовать данную затею?)

Общее направление

Ajax, демократия и отсутствие пренебрежительного отношения к пользователям. Что общего в этих вещах? До недавнего времени я не осознавал, что в них есть что-то общее, и это являлось одной из причин, по которой мне так не нравился термин «Веб 2.0». Казалось, что он используется как ярлык для всего нового — что он ничего не предсказывает.

Но существует общее направление. Веб 2.0 означает использование веба так как он должена быть использован. «Тенденции», которые мы сейчас наблюдаем, являются просто первоначальной природой всемирной паутины, пробивающейся сквозь неправильные модели наложенные на неё во время пузыря.

Я осознал это, когда читал ещё не опубликованное тогда интервью с Джо Краусом (Joe Kraus), сооснователем Excite. [6]

1. Бизнес-модель Excite никогда не была верной. Мы натолкнулись на классическую проблему того, как при появлении новой среды распространения информации, она перенимает обычаи, содержимое и бизнес-модели старой среды, что приводит к провалу. После этого, придумываются новые модели.

Казалось бы, что в годы, последовавшие за пузырём, происходило немногое. Но при взгляде назад, становится очевидно, что кое-что всё же происходило: всемирная паутина искала оптимально сбалансированное положение. Демократия, например, не является инновацией, в том смысле, что кто-то приложил усилия, чтобы она появилась. Она является тем, что естественно вытекает из природы всемирной паутины.

То же самое касается идеи предоставления через сеть приложений, подобных традиционным. Эта идея почти так же стара, как и сама сеть. Сначала она была кооптирована Sun и мы получили Java-апплеты. С тех пор, Java была преобразована в обобщённую замену C++, но в 1996-ом году Java представляла собой новую модель программного обеспечения. Вместо традиционнх приложений, вы бы запускали «апплеты» Java, полученные с сервера.

Но этот план рухнул под собственной тяжестью. Его добила Microsoft, но он умер бы в любом случае. Он не был воспринят хакерами. Когда вы видите, что фирмы, занимающиеся связями с общественностью рекламируют нечто, как следующую платформу для разработчиков, можете быть уверены, что оно ей не является. Если бы это было не так, данные фирмы не потребовались бы, чтобы сказать вам об этом, потому что хакеры уже создавали бы творения на основе этой платформы, как, например, Busmonster использовал Google Maps в качестве платформы ещё до того, как Google предполагала подобное использование.

Доказательство, что Ajax является следующей популярной платформой — это то, что тысячи хакеров спонтанно начали создавать приложения на его основе.

Существует ещё одна вещь, присущая всем трём компонентам Веб 2.0. Подсказка. Предположим, вы пришли к инвесторам со следующей идеей стартапа Веб 2.0:

1. Сайты, такие как del.icio.us и flickr, позволяют пользователям назначать содержимому метки с наглядным описанием. Но существует также огромное количество неявных тегов, которые они игнорируют: текст веб-ссылок. Более того, эти ссылки представляют собой социальную сеть, соединяющую индивидуумов и организации, создавшие страницы, и, при помощи теории графов, мы можем вычислить на основе данной сети, репутацию каждого члена. Мы планируем перекопать всемирную паутину в поисках данных неявных тегов и использовать их, совместно с иерархией репутаций, для улучшения поиска во всемирной сети.

Как много времени потребуется, чтобы понять, что это описание того, чем занимается Google?

Google был первым, кто начал применять все три компонента Веб 2.0: основные идеи их бизнеса описываются в терминах Веб 2.0. «Не обращаться с пользователями плохо» является более слабой версией слогана Google «Не быть плохими», и, конечно, весть этот Ajax-бум начался с Google Maps.

Веб 2.0 означает использование веба так как он должен быть использован, и Google это делает. Это их секрет. Они плывут под парусами, вместо того, чтобы оставаться на месте, пережидая штиль и молясь о появлении бизнес-модели, как печатные издания, или изменить направление подавая в суд на своих клиентов, как Microsoft или звукозаписывающие компании. [7]

Google не пытается изменить естественный порядок вещей. Они пытаются догадаться, что будет дальше, чтобы оказаться в этом месте заранее. Это правильный подход к технологии, и, так как бизнес включает в себя значительную часть технологии, правильный подход к бизнесу.

Тот факт, что Google является компанией «Веб 2.0» ясно демонстрирует, что этот термин неправильный, несмотря на явную осмысленность. Он как слово «аллопатический». Оно означает правильное положение вещей, поэтому плохо, когда для него придумывается специальное слово.

Примечания

[1] С сайта конференции, Июнь 2004: «В то время, как первое поколение веб-сайтов было тесно привязано к браузерам, второе поколение распространяет возможности приложений на всемирную сеть и создаёт возможности для нового поколения служб и бизнес-возможностей». В каком-то смысле, это, видимо, означает веб-приложения.

[2] Признание: Reddit был профинансирован нашей компанией Y Combinator. Но, хотя я начал использовать его в знак признательности нашей команде, скоро я стал заядлым его приверженцем. Здесь же стоит признаться в том, что я инвестировал в Microsoft, но продал все мои акции в этом году.

[3] Я не против редактирования. Большая часть моего времени уходит на редактирование, а не написание статей и у меня есть несколько придирчивых друзей, которые вычитывают почти всё, что я пишу. Я не люблю редактирование кем-либо другим после публикации.

[4] Это ещё мягко сказано. Пользователи лазили через окно годами, прежде чем Apple наконец открыла дверь.

[5] Подсказка: способ создания веб-альтернативы Microsoft Office заключается не в самостоятельном написании каждого компонента, а в создании протокола для веб-приложений, позволяющего совместно использовать виртуальный домашний каталог, распределённый по нескольким серверам. А может быть и в том, чтобы написать всё самостоятельно.

[6] Интервью из книги Джессики Ливингстон (Jessica Livingston) Основатели за работой, которая должна быть опубликована издательством O'Reilly в 2006-ом году.

[7] Microsoft не пыталась засудить своих клиентов напрямую, но постаралась сделать всё возможное, чтобы помочь преуспеть в этом SCO.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

The Future of Web Startups

Оригинал Перевод

Октябрь 2007

(Этот очерк появился в результате размышлений над основной идеей конференции FOWA EXPO, прошедшей в октябре 2007 г.)

Сейчас происходит нечто интересное. Стартапы подвергаются тем же изменениям, которые происходят с любой дешевеющей технологией.

В технологиях мы наблюдаем этот процесс постоянно. Изначально есть какое-то очень дорогое устройство, производимое в малых количествах. Потом кто-то придумывает, как выпускать его дешевле, изделий производится намного больше -- и в итоге находятся новые способы его применения.

Похожий пример — это компьютеры. Когда я был ребенком, компьютеры были огромными, дорогими машинами, и собирались в единичных экземплярах. Теперь они в массовом производстве. И мы можем применять компьютеры повсюду.

Это очень старая схема. Многие поворотные точки в истории экономики были частными случаями такой модели развития. Так было со сталью в 1850-х, и с энергией в 1780-х. Со швейной промышленностью в XIII веке, порождая изобилие, которое привело к Ренессансу. Даже сельское хозяйство развивалось по такой схеме.

Эта модель возникла благодаря стартапам, и теперь может применяться к самим стартапам. Сделать веб-стартап настолько дешево, что их будет все больше. Если эта модель действительно верна, то это приведет к значительным переменам.

1. Много стартапов

Итак, мой первый прогноз о будущем веб-стартапов самый прямой: их будет много. Когда запуск стартапа был дорогим, вам требовалось на это разрешение инвесторов. Теперь вас ограничивает только смелость.

И даже ее планка становится ниже, так как люди видят, что другие пробуют свои силы, и у них получается. В последних стартапах, которые мы финансировали, были основатели, которые говорили, что хотели заняться этим раньше, но им не хватало уверенности, и вместо этого они нанялись на работу. Только после того как они услышали об успехе собственных друзей, они решились попробовать сами.

Начинать стартап тяжело, но и работать с 9 до 17 не легче, а в некоторых смыслах даже еще тяжелее. При работе над стартапом вы сталкиваетесь с кучей трудностей, но у вас нет того чувства, что жизнь проходит мимо, как это бывает при работе на большую компанию. К тому же вы можете заработать гораздо больше денег.

Пока стартапы будут приносить людям прибыль, их число будет расти, и может вырасти до количеста, о котором сейчас трудно даже подумать.

Сейчас мы считаем, что работать в компании нормально, хотя исторически это не имеет прочного основания. Всего два или три поколения назад основная часть людей в странах, ныне называемых индустриальными, жила земледелием. Предположение, что большое число людей поменяют способ, которым они зарабатывают на хлеб, кажется неожиданным, но было бы еще более неожиданно, если бы они его не меняли.

2. Стандартизация

После того как развитие технологий делает что-либо очень дешевым, всегда следует процесс стандартизации. Когда вы производите что-то в огромных количествах, вы стараетесь стандартизировать все что не нуждается в изменениях.

У нас в Y Combinator до сих пор работает только четыре человека, и поэтому мы стараемся стандартизировать все что можно. Мы могли бы нанять работников, но не делаем этого до крайней необходимости, чтобы выяснить, как лучше развивать инвестирование.

Мы всегда советуем стартапам быстро делать первоначальную минимальную версию проекта, а дальнейшее развитие определить из нужд пользователей. По сути — дать самому рынку направлять развитие продукта. Мы делали так и сами. Мы считаем наши методы для работы с большим количеством стартапов чем-то вроде программного обеспечения. Иногда это и есть в прямом смысле ПО, как Hacker News и наша система приёма заявок.

Одна из самых важных вещей, над стандартизацией которой мы работали, — это условия инвестирования. До сих пор условия обговаривались индивидуально. А это проблема для разработчиков, ведь получение денег происходит дольше, и требует дополнительной работы юристов. И, вместо того, чтобы проделывать каждый раз однообразную бумажную работу, мы решили сделать типовой договор финансирования, который могли бы использовать все стартапы, в которые мы инвестируем, во всех следующих раундах.

Но некоторые инвесторы все ещё хотят составить собственные условия договора. Для тех случаев, где сумма составляет $1 млн или больше, можно заключать индивидуальные сделки. Но я думаю, что сделки ангельских раунды будут большей частью проходить по стандартным условиям. Инвестор, который хочет впихнуть в договор кучу непонятных условий, все равно вряд ли вам нужен.

3. Новое отношение к поглощению

Другая вещь которая, как мне кажется, начинает стандартизироваться — поглощения (приобретение стартапа большой компанией). Когда количество стартапов увеличится, большие компании начнут разрабатывать стандартные процедуры, которые сделают приобретение стартапа лишь немного более трудным, чем найм работников.

В этой области лидирует Google, как и во многих областях технологии. Они покупают множество стартапов — больше, чем думает большинство людей, потому что объявляют они только о некоторых. И, будучи Google, они выясняют, как делать это с толком.

Одна сложность, которую они решили, — это как правильно относиться к приобретению. Для большинства компаний этот процесс все еще несет клеймо неполноценности. Компании делают это, поскольку им приходится, но у них вегда есть чувство что так быть не должно — что их собственные программисты должны были быть в силах сделать все, что им нужно.

Пример Google должен изменить взгляд остальных на эту проблему. У них работают буквально самые лучшие программисты которые только могут быть в публичной компании. Если они не стесняются приобретать стартапы, то у других должно быть еще меньше затруднений. Конечно, то что делает Google, компания Microsoft должна делать десятикратно.

Одна из причин, почему в Google не имеют проблем с приобретениями, — они адекватно оценивают качества и потенциал людей которым предлагают сотрудничество. Ларри и Сергей основали Google после того как изучили рынок поисковых движков, попытались продать свою идею и не смогли найти покупателя. Они сами были ребятами которые ходили в большие компании, так что они знают, кто может сидеть за столом переговоров напротив них.

4. Рискованные стратегии допустимы

Риск всегда соответсвует вознаграждению. Чтобы получить хорошую прибыль, надо делать что-то, что может казаться сумасшедшим, как создание нового поискового движка в 1998 году, или отказ от миллиарда долларов за предложение покупки.

И это всегда было проблемой в венчурном обеспечении. У разработчиков и инвесторов разные взгляды на риск. Зная, что риск в среднем сопаставим с наградой, инвесторы предпочитают рискованные стратегии. Но у основателей недостаточно знаний о других стартапах, чтобы понять, что бывает в среднем на самом деле, и они склонны быть более консерватвными.

Этот конфликт исчезает, если стартапы делать легко, потому что разработчики могут начать делать проекты ещё в юном возрасте, когда разумно идти на больший риск, и могут сделать больше стартапов по ходу жизни. Когда разработчики могут делать множество стартапов, они могут относиться к этому так же, как инвесторы. А это значит, что будет создаваться больше благ и ценностей, потому что стратегии могут быть более рискованными.

5. Более молодые и умные основатели

Если стартапы становятся дешевым изделием, они могут быть у многих людей, как компьютеры после того, как микропроцессоры сделали их дешевыми. В частности, стартапы смогут делать даже более молодые основатели, чем это было раньше.

Когда создание стартапа много стоило, нужно было убедить инвесторов, чтобы его начать. И это требует совсем не таких навыков, которые нужны при самой работе над стартапом. Если бы инвесторы были совершенными судьями, — эти два труда совпадали бы. Но, к несчастью, большинство инвесторов ужасные судьи. Я видел, какой огромный обьем работы нужно проделать, чтобы получить деньги. В любой области так -- чем хуже соображает покупатель, тем больше нужно приложить усилий чтобы ему что-то продать.

А если стартапы становятся дешевыми, есть другой способ убедить инвесторов. Вместо того чтобы идти к венчурным капиталистам с бизнес-планом и пытаться получить их обеспечение, вы можете начать дело с первыми десятью тысячами долларов инвестиций, полученных от нас или вашего дяди, и уже с делом, а не планом, подойти к существующей компании. Вместо того чтобы стараться выглядеть уверенно и благополучно, — вы можете просто указать на количество посетителей по рейтингу Alexa.

Подобный способ убеждения больше подходит для хакеров, которые отчасти уходят в технологии потому, что чувствуют себя неуютно со всей этой фальшью, которая нужна в других областях.

6. Центры развития стартапов будут продолжать существовать

Может показаться, что дешевизна стартапов приведет к концу их центров развития, таких как Силиконовая Долина. Если для начала вам нужны только заемные деньги, вы можете найти их где угодно.

Это отчасти правда. Вы можете начать где угодно. Но вам нужно не только начать дело. Вам нужно сделать его успешным. А это более вероятно в центрах концентрации стартапов.

Я много думал об этом, и мне кажется, что веб-стартапы будут становиться еще дешевле, если что-то увеличит важность их центров развития. Их ценность, как и в любом бизнесе, заключается в индивидуальных встречах, старейшем методе. В обозримом будущем никакая технология не заменит прогулок по университету и встречу с другом, который подскажет как исправить баг, что надоедал вам все выходные, не заменит посещение другого стартапа в конце улицы, и, наконец, общение с одним из его инвесторов.

Этот вопрос — надо ли быть в стартап-центре — похож на вопрос о том, нужно ли брать внешние инвестиции. Вопрос не в том, нужны ли они вам, но в том, даст ли это вам преимущество. Ведь если вы не сделаете то, что даст преимущество, а ваши соперники сделают, они могут получить преимущество перед вами. И если кто-то говорит "нам не нужно быть в Силиконовой Долине", -- именно это "не нужно" показывает, что они не относятся к вопросу правильно.

И пока стартап-центры столь привлекательны, удешевление создания стартапов означает, что команды, которые смогут вступать в игру, могут становиться меньше. Сегодня стартап может быть парочкой 22-х летних парней. Такая компания намного мобильнее, нежели та, в которой 10 человек, половина из которых имеют детей.

Мы знаем это, потому что мы в Y Combinator заставляем людей переезжать ближе к нам, и это не является большой проблемой. Преимущество совместной работы в одном офисе перекрывает неудобства переезда. Спросите любого, кто уже сделал это.

Мобильность стартапов на ранних стадиях означает что начальное финансирование -- это бизнес в масштабе страны. Одно из самых частых писем которые мы получаем, это просьба помочь людям создать у них местный клон Y Combinator. Но так дело не пойдет. Начальное инвестирование -- это не местный бизнес, так же как большие исследовательские институты -- не местный бизнес.

Является ли начальное финансирование не только национальным, но и интернациональным? Это интересный вопрос. Есть признаки того, что это может быть и так. Мы имеем нескончаемый поток разработчиков из других стран, и они хорошо себя показывают, потому что эти люди настолько настроены на успех, что готовы переехать в другую страну, чтобы его добиться.

Чем мобильнее будут становиться стартапы, тем сложнее будет создавать новые силиконовые долины. Если стартапы мобильны, то лучшие местные таланты отправятся в настоящую Силиконовую Долину, а на местных "долинах" останутся только те, у которых не хватило энергии переехать.

Эта идея не является националистической, к слову сказать. Соперничают города, а не страны. Атланта находится в таком же невыгодном положении, что и Мюнхен.

7. Необходимость лучшей оценки

Если количество стартапов растет молниеносно, то и люди, которые оценивают их, должны будут научиться делать это лучше. Я подразумеваю инвесторов и совладельцев. Сейчас мы получаем около 1000 заявок в год. Что нам делать, если количество заявок достигнет 10,000?

На самом деле это волнующий вопрос. Но мы должны будем его решить. Нам придется. Возможно это потребует написание некоторого программного обеспечения, и, к счастью, мы сможем это сделать.

Приобретатели тоже должны будут тщательнее выбирать участников. Обычно у них это получается лучше, чем у инвесторов, потому что они отбирают позднее, когда уже есть что оценивать. Но даже самому умелому приобретателю нужно индивидуально определять компании, которые надо покупать, а завершение покупки часто подразумевает много лишнего трения.

Я думаю, что приобретатели могут в итоге сделать специальный отдел поглощений, который будет сразу и определять лучшие покупки, и совершать их. В настоящее время эти функции отделены. Новые многообещающие стартапы часто находятся разработчиками. Если кто-то с достаточными полномочиями хочет их купить, то переговоры о сделке ведутся уже другим людьми. Было бы лучше, если бы они были совмещены в одном отделе, который руководился бы человеком с техническим прошлым и пониманием того, что именно он покупает. Может быть, в будущем станет две должности в больших компаниях: директор по разработкам внутрии компании, и директор по привлечению технологий снаружи.

В настоящий момент никто в больших компаниях не несет ответственности за то что они тратят $200 млн на то, что могли купить ранее за $20 млн. И кто-то должен начать за это отвечать.

8. Колледж изменится

Если лучшие хакеры станут заниматься бизнесом сразу после окончания колледжа, а не пойдут на работу по специальности, то это изменит то, что происходит в колледже. Большая часть изменений будет к лучшему. Я считаю, что в колледжах дела обстоят плохо из-за ожидания, что вас после него будут оценивать потенциальные работодатели.

Одно из изменений будет касаться выражения "после колледжа". Вместо того чтобы означать "получить учёную степень" оно будет означать "бросить". Если вы начинаете собственную компанию, зачем вам нужна степень? Мы не поощряем делать стартапы еще во время обучения, но самые лучшие основатели, определенно, способны на это. Некоторые из наиболее успешных компаний, в которые мы инвестировали, были начаты "недоучками".

Я рос в то время, когда дипломы считались очень важными, поэтому мне не очень легко это говорить, но в дипломе нет ничего волшебного. И ничто не преображается после того, как ты сдаешь последний экзамен. Единственное, для чего служит диплом — для административных нужд организаций. Это может отчасти повлиять на вашу жизнь: без оконченного диплома сложно поступить в аспирантуру, или получать визу работника в США, но такие проверки станут все менее значительны.

Когда станет менее важно, получают ли студенты диплом, станет и менее важно то, где они учились. В стартапе вас оценивают пользователи, и их не заботит, из какого вы колледжа. Так что элитные университеты будут играть меньшую роль в мире стартапов. Это настоящий позор для США — то, как легко дети богачей могут поступить в колледжи. Чтобы решить проблему окончательно, нужно не изменить систему образования, а обойти ее. В мире технологий мы всегда делали именно такие решения: вы не пытаетесь уничтожить существующие компании — вы решаете задачу по-своему и они сами становятся ненужными.

Основная ценность обучения в университетах состоит не в громком имени заведения, и даже не в занятиях, а в людях, которые там встречаюся. Если создание стартапов сразу после окончания колледжа станет нормальным делом, то студенты могут начать этим очень активно заниматься. Вместо того, чтобы проходить стажировку в компаниях, где они хотели бы работать, студенты могут сосредоточиться на совместной работе как будущие совладельцы фирм.

Их деятельность на занятиях тоже изменится. Вместо того, чтобы пытаться получить наивысший балл и впечатлить этим своих будущих работодателей, студенты будут учиться не ради оценок, а ради знаний. Здесь мы говорим о достаточно значительных изменениях.

9. Множество конкурентов

Если сделать стартап становится легко, то это легко и для конкурентов. Хотя это не снижает преимущество от низкой стоимости. Это не игра с нулевой суммой. Нет заранее установленного числа стартапов, которые могут добиться успеха, независимо от того сколько их будет основано.

На самом деле нет никакого ограничения на количество успешных стартапов. Стартапы становятся успешными, создавая ценности, делая то что совпадает с желанием людей. И, похоже, желания людей безграничны, по крайней мере короткосрочные.

Рост числа стартапов значит то, что вы не сможете подолгу сидеть с одной идеей. Ваша идея есть у других людей, и все более вероятно, что они будут с ней что-то делать.

10. Быстрое развитие

Есть большая вероятность этого, по крайней мере в отношении технологии. Технология будет развиваться быстрее, если у людей будет возможность применять свои идеи, а не держать их.

Некоторые изменения происходят с компаниями сразу, как в модели эволюции периодически нарушаемого равновесия. Иногда идеи настолько пугающи, что большим компаниям даже сложно подумать о их воплощении. Вспомните, как сложно было Microsoft открывать для себя веб-приложения. Они были как персонаж фильма, когда весь зал понимает что с героем случится что-то плохое, но он сам этого не видит. Большие изменения в компаниях явно будут присходить быстрее, если увеличивается число новых компаний.

На самом деле, прирост скорости будет происходить вдвойне. Люди не будут долго ждать, чтобы воплотить свои идеи, но и таких идей все больше будет разрабатываться в стартапах, а не в больших компаниях. И это значит что технология будет быстро распространяться и по компаниям.

В больших компаниях не всегда получается делать что-то быстро. Я недавно говорил с основателем, чей стартап был куплен большой компанией. Он любил точность, и поэтому оценил продуктивность работы до и после покупки. Он посчитал количество строк нового кода, что вообще довольно сомнительный показатель, но в той ситуации имело смысл, потому что работала та же группа программистов. Он заметил, что после покупки они стали работать в 13 раз менее продуктивно, чем до нее.

Компания, которая их купила, была не какой-то особенно глупой. Я думаю что он на самом деле измерил сложность работы больших корпораций. Я и сам испытывал подобное, и его числа кажутся мне правильными. В больших компаниях есть что-то, что вытягивает из тебя всю энергию.

Представьте себе, что бы смогла сделать вся эта энергия, если использовать ее! У хакеров всего мира есть огромный запас энергии, о котором многие даже не догадываются. Это важнейшая задача у нас в Y Combinator — выпустить всю эту энергию, дав хакерам возможность создавать собственные стартапы.

Система труб

Сейчас процесс создания стартапов похож на водопроводные работы в старом доме. Его трубы узкие и извилистые, с протечками на каждом стыке. Со временем этот беспорядок будет заменен на единый, необьятный проводящий канал. Вода так же будет добираться из одной точки в другую, но будет делать это быстрее, и без риска развеяться при случайном попадании в место течи.

Это многое изменит к лучшему. В таком большом и надежном канале усилия каждого отдельного элемента будут распространяться на всю систему. Производительность всегда является конечным критерием, но сейчас в трубопроводе столько дефектов, что многие люди большую часть времени изолированы от потока. И это дает нам мир, где ученики средней школы думают, что нужно получить хорошие оценки, чтобы поступить в элитные ВУЗы; ученики ВУЗов думают что им надо получить хорошие оценки, чтобы впечатлить работодателей, а их подчиненные больше всего времени тратят на служебные отношения. Но покупатели все равно должны пользоваться их продуктами, потому что у них нет другого выбора. Представьте эту последовательность как один большой, слаженный канал. Тогда последствия нормального измерения производительности распространяться везде, вплоть до средней школы, и очистят трубы от всех условностей, с которыми сейчас оценивают людей. Это и есть будущее веб-стартапов.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Weird Languages

Оригинал Перевод

Август 2021

Когда люди говорят, что, по их опыту, все языки программирования в основном эквивалентны, они делают заявление не о языках, а о своем способе программировать.

99,5% программирования состоит из склеивания вызовов библиотечных функций. Все популярные языки одинаково хороши в этом. Таким образом, можно легко провести всю свою карьеру, работая на пересечении популярных языков программирования.

Но остальные 0,5% программирования непропорционально интересны. Если вы хотите узнать, из чего он состоит, странность странных языков — хороший ключ к разгадке.

Странные языки странны не по воле случая. По крайней мере, не самые хорошие. Странность хороших обычно подразумевает существование некоторой формы программирования, а не просто обычное соединение библиотечных вызовов.

Конкретный пример: макросы Lisp. Макросы на Lisp кажутся странными даже многим программистам на Lisp. Они не только не пересекаются с популярными языками, но по их природе было бы трудно правильно реализовать на языке, не превратив его в диалект Lisp. И макросы определенно свидетельствуют о методах, выходящих за рамки программирования на основе склеивания. Например, решение проблем, сначала написав язык для проблем этого типа, а затем написав на нем свое конкретное приложение. И это не все, что вы можете делать с макросами; это всего лишь одна область в пространстве техник манипулирования программами, которые даже сейчас еще далеко не полностью изучены.

Так что, если вы хотите расширить свое представление о программировании, один из способов сделать это — изучить странные языки. Выберите язык, который большинство программистов считает странным, но средний пользователь которого умен, а затем сосредоточьтесь на различиях между этим языком и пересечением популярных языков. Что вы можете сказать на этом языке, что было бы невероятно неудобно говорить по-другому? В процессе обучения тому, как говорить то, что вы раньше не могли сказать, вы, вероятно, научитесь думать то, о чем раньше не могли думать.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Why YC

Оригинал Перевод

Март 2006, обновлено в августе 2009

Вчера один из основателей, которого мы спонсировали, спросил меня, почему мы организовали Y Combinator. Или, если быть точнее, не для удовольствия ли мы создали YC.

Верно, но лишь от части. Это очень интересно работать с Робертом Моррисом и Тревором снова. Я скучал по этому, с тех пор, как мы продали Viaweb, и все эти годы после у меня были идеи о том, что мы могли сделать вместе. Это, безусловно, один из аспектов воссоединения нашей группы в Y Combinator. Каждые несколько дней я туплю и называю это Viaweb.

Viaweb мы начали чтобы делать деньги. Мне надоело жить, скитаясь от одного фрилансерского заказа до другого, и я решил работать так усердно, насколько хватит сил, пока я не смогу решить свои проблемы раз и навсегда. Viaweb иногда приносил удовольствие, но он не был предназначен для этого, да и вообще ни для чего не предназначался. Я бы удивился, если бы какой-нибудь стартап задумывался ради фана. Все стартапы, в основном, скучные (schleps).

Реальная причина, почему мы начали Y Combinator, — не эгоизм и не добродетель. Мы не делали это для зарабатывания денег; у нас не было никаких идей о том, какова будет отдача от проекта, какова она будет даже через некоторое время. Также мы не планировали помогать молодежи становиться сооснователями, хотя нам нравилась эта идея, и периодически мы утешали себя мыслью, что если все наши инвестиции накопятся, то мы сможем делать что-либо бескорыстно (это довольно необъективно).

Настоящей причиной, почему мы начали Y Combinator, вероятно, доступна к пониманию только хакерам. Мы сделали это, потому что это похоже на огромный хак. Есть тысячи умных людей, кто мог создать свою компанию, но не создал; достаточно приложить немного силы, направленной в определенное место, и мы сможем заполнить мир потоком новых стартапов, которые при других условиях могли и не появиться.

В некотором роде это добродетель, потому что я думаю, что стартапы это хорошо. Но что действительно нас мотивирует, так это абсолютно аморальное желание, которое будет стимулировать любого хакера, который обнаружил какое-то сложное устройство и понял, что с небольшой корректировкой он может заставить это работать более эффективно. В этом случае, устройство — это мировая экономика, которая, к счастью, оказалась open source.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Is It Worth Being Wise?

Оригинал Перевод

Февраль 2007

Несколько дней назад я наконец понял кое-что, что меня интересовало уже 25 лет: взаимосвязь между мудростью и интеллектом. Каждый может заметить, что это не одно и то же. Есть много людей, которые умны, но не очень мудры. Но интеллект и мудрость как-то связаны. Как?

Что такое мудрость? Я бы сказал, что она в том, чтобы знать, что делать в разных ситуациях. Я не хочу вдаваться в истинные истоки этого слова, а просто выяснить, как мы применяем его. Мудрый человек — это тот, кто в большинстве случаев знает что делать.

Но разве быть умным не означает то же самое знание, что делать в разных ситуациях? Например, знать, что надо сделать, когда учителя общеобразовательной школы говорят тебе сложить все числа от 1 до 100? [1]

Некоторые говорят, что мудрость и интеллект применяются к разным видам проблем — мудрость к человеческим проблемам, а интеллект к абстрактным. Но это не так. Иногда мудрость никак не относится к людям, например: строитель, который знает, что некоторые конструкции более надежны, чем другие. А также нет сомнений, что умные люди могут найти искусные решения для человеческих проблем, так же как для абстрактных [2].

Ещё одно известное объяснение — мудрость приходит с опытом, а интеллект врожден от природы. Но люди не становятся мудрыми пропорционально полученному опыту. Иногда мудрость проявляется с опытом, а иногда может быть от природы, например, врожденные рефлексы, неприятие некоторых вещей.

Ни одно из общепринятых объяснений разницы между мудростью и интеллектом не выдерживает критики. Так в чем же эта разница? Если мы посмотрим, как люди применяют слова «мудрый» и «умный», — то поймем что это словно разные точки зрения на одно представление.

Кривая

Как «умный», так и «мудрый» - это способы сказать, что кто-то знает что делать. Отличие в том, что у «мудрого» средний показатель во всех ситуациях высок, а для «умного» он очень эффектен для некоторых отдельных ситуаций. Так, если вы нарисуете график, где ось x представляет ситуации, а ось y представляет выход из них, линия мудрого человека будет в среднем высоко, но у умного человека будет достигать высших точек.

Это различие подобно тому, когда о таланте судят по лучшим показателям, а о характере по худшим. Отличие лишь в том, что мы судим об интеллекте по лучшим, а о мудрости по средним показателям. Вот как они связаны: это два разных проявлений ума, у которых одна и та же кривая может достигать высот.

Так, мудрый человек знает что делать в большинстве ситуаций, тогда как умный знает что делать там, где только немногие знают. Нам нужно добавить ещё один критерий: мы должны игнорировать те случаи, когда кто-то знает что делать потому, что у него есть об этом информация [3]. Но в остальном, я не думаю, что мы можем более точно что-то определить, не начав вводить себя в заблуждение.

Но нам это и не нужно. Простое объяснение, какое и есть на самом деле, подсказывается, или, по крайней мере, соответствует стандартным версиям — как про интеллект, так и про мудрость. Человеческие проблемы чаще всего однообразны, так что умение их решать — это ключ в достижении высоких показателей в подобной оценке. И естественно, что высокий средний результат в основном зависит от опыта, но яркие результаты могут быть достигнуты только редкими людьми с природными способностями. Почти любой может стать хорошим пловцом, но чтобы стать Олимпийским чемпионом, нужно иметь подходящее тело.

Это объяснение также говорит о том, почему мудрость — такое неуловимое понятие: нет такой вещи как мудрость. «Мудрый» обозначает кое-что — то, что человек в среднем умеет делать правильный выбор. Но то, что мы называем некоторые предполагаемые достоинства и особенности «мудростью», — ещё не значит, что она существует. В народе «мудрость» означает все что угодно: её связывают с целым набором разных качеств, как самодисциплина, опыт, сочувствие [4].

Подобным образом, хотя «умный» что-то значит, мы столкнемся с проблемой, если будем настойчиво искать что-то одно, что называется «интеллект». И каковы бы ни были его составляющие, они вовсе не врожденные. Мы используем слово «интеллект» как показатель способности: умный человек может понять те вещи, которые смогут немногие другие. Вполне возможно, что есть некоторая склонность с рождения к интеллекту (и мудрости тоже), но эта предрасположенность — еще не сам интеллект.

Одна из причин, почему мы склонны считать интеллект врожденным, в том, что люди, пытающиеся измерить его, сосредотачиваются на тех его сторонах, которые можно измерить. С врожденными качествами намного легче работать, чем с теми которые вытекают из опыта, и от этого могут отличаться по мере их приобретения. Проблема происходит тогда, когда мы подставляем слово «интеллект» в то что они измеряют. Если они измеряют что-то врожденное, то это не может быть интеллект. Трехлетние дети не умны. Когда мы описываем одного из них как умного, то мы говорим «умнее, чем другие трехлетние дети».

Разделение

Возможно, это и формальность — выяснить то, что склонность к интеллекту — это ещё не сам интеллект. Но это важная формальность, потому что это напоминает, что мы можем стать умнее, так же как мы можем стать мудрее.

Тревожит то, что мы должны выбирать между этими двумя.

Если мудрость и интеллект — это среднее или пики одной и той же кривой, то они сводятся в одну точку, если количество точек на линии уменьшается. Если есть только одна точка, то они идентичны: среднее и максимум одинаковы. Но если увеличивается количество точек, мудрость и интеллект отличаются. И, вся история показывает то, что количество этих точек увеличивалось: наши способности проверены в самых разных ситуациях.

Во времена Конфуция и Сократа люди относились к мудрости, обучению и интеллекту как более тесно связанным, чем считаем мы. Отличать «мудрого» от «умного» — это современный обычай [5]. А причина, по которой мы так делаем, в том, что они отклонились от стандарта. Когда знание становится более специализированным, — появляется больше точек на кривой, и различие между пиками и средним значением становится более заметным. Как на цифровом изображении с большим количеством точек.

Как следствие — некоторые старые средства могут выйти из употребления. Как самое меньшее, мы можем присмотреться, чтобы узнать, — были ли эти средства для достижения мудрости или для интеллекта. Но настоящая большая перемена, в результате которой разошлись интеллект и мудрость — это то, что у нас появилась возможность решать, чего мы больше хотим. У нас может и не быть возможности улучшить оба одновременно.

И, похоже, что общество выбрало интеллект. Мы более не восхищаемся глубокомыслием и мудрецами, как это делали люди две тысячи лет назад. Теперь мы восхищаемся гениальностью. Из-за различия, от которого мы исходим, появляются страшные ошибки: ты можешь быть умным без большой мудрости, и можешь быть мудрым не будучи слишком умным. Это звучит не очень хорошо. Это дало нам Джеймса Бонда, который знает, что делать во многих ситуациях, но должен полагаться на Кью там, где нужна математика.

Интеллект и мудрость не являются взаимоисключающими. На самом деле высокое среднее значение может помочь создать ещё более высокие пики. Но есть некоторые причины верить, что на каком-то этапе вы должны между ними выбирать. Одна из них — это очень умные люди, которые так часто не мудры, что в современной культуре это воспринимается больше как правило, чем исключение. Возможно, рассеянный профессор и мудр по-своему, или мудрее чем кажется, но он мудр не так, как этого хотели от людей Сократ и Конфуций [6].

Новое

Для Сократа и Конфуция мудрость, добродетель и счастье были непременно связаны. Мудрым человеком считался тот, кто знал правильный выбор и всегда делал его. Чтобы выбор был правильным, он должен быть правильным и нравственно. Так, он всегда оставался счастлив, зная, что сделал лучшее что мог. Я не могу припомнить ни одного древнего философа, кто бы не согласился с этим.

«Благородный муж счастлив, низкий человек грустен», - Конфуций [7].

Как раз несколько лет назад я читал интервью с математиком, который говорил, что большинство времени он проводит с недовольством, замечая, что он недостаточно продвинулся [8]. Китайское и греческое слово, которое мы переводим как «счастье» не обозначает в точности, что мы делаем в это время. Но есть достаточно оснований полагать, что эта запись противоречива.

Математик становится маленьким человеком оттого, что испытывает недовольство? Нет. Просто он делает работу, которая не была так обычна в дни Конфуция.

Похоже, что человеческие знания растут как фрактал. Раз за разом, что-то, что могло представляться неинтересной областью, — даже ошибочный эксперимент, — при ближайшем рассмотрении, оказывается, содержит в себе так же много, как и все знания полученные до него. Некоторые части фрактальных сгустков, которые разорвало с древних времен, содержат открытия и знания о новых вещах. Например, математика использовалась как нечто вспомогательное для людей. Но теперь это карьера тысяч. А в работе, которая затрагивает создание чего-то нового, некоторые старые правила не работают.

Недавно я проводил время, давая людям советы, и я заметил, что старый способ все ещё работает: постарайся лучше всего понять ситуацию, дай лучший совет, основываясь на своем опыте, и потом не беспокойся об этом, зная, что сделал лучшее, что мог. Но у меня нет такого рода ясности, когда я пишу свои очерки. Тогда я забеспокоился. Что, если у меня закончились идеи? И, когда пишу, я тоже чувствую недовольство, думаю что не сделал достаточно.

Советовать людям и писать — это в корне различные дела. Когда люди приходят к тебе с проблемой и тебе нужно найти правильное решение, ты (обычно) не изобретаешь ничего нового. Просто взвешиваешь альтернативы и пытаешься судить, какой выбор самый благоразумный. Но благоразумие не может мне сказать, какое предложение писать следующим. Область поиска слишком велика.

Кто-то, как судья или военный, может делать свою работу, полагаясь на долг, но долг и обязанности — это не способ создать что-то. Создатели полагаются на что-то менее точное: вдохновение. Как и многие другие, кто ведет такой образ жизни, — они склонны к беспокойству, а не удовлетворению. В этом отношении они больше похожи на маленького человека дней Конфуция, который постоянно собирает урожай, чтобы не остаться голодным. Только вместо милосердия погоды они на милосердии своего воображения.

Ограничения

Для меня было облегчением простое понимание того, что быть недовольным — это нормально. Идея о том, что успешный человек должен быть счастливым существует уже тысячи лет. Если я в чем-то преуспел, почему у меня нет уверенности, которая должна быть у победителя? Но сейчас я думаю, что это то же самое, как если бы бегун спросил: «Если я такой хороший атлет, почему я все ещё чувствую усталость?» Хорошие бегуны тоже чувствуют усталость, но чувствуют её от больших нагрузок.

Люди, чья работа изобретать или познавать вещи, в том же положении, что и бегун. Для них нет способа сделать лучшее, что они могут, потому что нет пределов того, что они могут сделать. Чтобы примерно себя оценить, вы можете сделать сравнение с другими людьми. Но чем лучше вы делаете что-то, тем менее объективно сравнение. Что будет проверкой хорошей работы для того, кто итак лучший в своей области? Бегуны, по крайней мере, могут сравнивать себя с другими, которые делают то же самое. Если ты получаешь золотую медаль Олимпийских игр, ты можешь по праву довольствоваться, даже если считаешь, что мог бежать немного быстрее. Но что делать писателю-романтисту?

Если ты выполняешь дело, где задачи тебе представлены и у тебя есть несколько альтернатив, в твоем выступлении есть высшая планка — выбирать лучшее каждый раз. В древних обществах почти любая работа была такого рода. Крестьянин должен был решать, надо ли заштопать одежду, а король — надо ли захватить соседей, но ни тот, ни другой не должны были изобретать что-то. В принципе они могли: король мог изобрести огнестрельное оружие, а потом напасть на соседей. Но на практике новшества были так редки, что они ожидались не чаще, чем ожидается, что вратарь начнет коллекционировать голы [9]. Похоже, что на практике для любой ситуации существовало правильное решение, и если ты его выбрал, то выполнил свою задачу в совершенстве. Так же как вратарь, который не дал другой команде получить очки, по общему мнению, считается отыгравшим в совершенстве.

Похоже, что в этом мире мудрость первостепенна [10]. Даже сейчас большинство людей делает работу, где задачи поставлены перед ними, и им надо выбрать лучшую альтернативу. Но когда знание становится более адаптированным, тогда появляется все больше задач, где людям надо создавать что-то самим, и в которых благодаря этому их возможности исполнения не имеют границ. Интеллект становится все более важным родственником мудрости, потому что более нет места для пиков.

Средства

Ещё один признак, по которому мы должны выбирать между интеллектом и мудростью в том, каковы средства для их достижения. Мудрость большей частью приходит от зарождения качеств в детстве, а интеллект большей частью от их развития.

Средства достижения мудрости, особенно старые, в том, что нужно получить выправленную личность. Чтобы достичь мудрости, человек должен вынести весь мусор из головы, оставляя только важные вещи. Такой эффект имеет самоконтроль и опыт: чтобы исключить беспорядочные наклонности, которые идут от вашей собственной природы или от обстоятельств вашего воспитания, соответственно. Это не вся мудрость, но это её большая часть. Большая доля того, что находится в голове старца-мудреца, находится также и в голове двадцатилетнего человека. Разница в том, что в голове двадцатилетнего это все перемешано с множеством случайного мусора.

Путь к интеллекту, судя по всему, лежит через работу над трудными задачами. Вы разрабатываете интеллект, как мышцы, — через упражнения. Но здесь не может быть слишком много принуждения. Никакая дисциплина не может заменить настоящей любознательности. Так, развитие интеллекта — это что-то вроде определения некоторых наклонностей человека — некоторых склонностей в интересах к чему-то — и обучение этому. Вместо уничтожения ваших особенностей чтобы сделать из себя нейтральный сосуд для истины, вы выбираете одну из них и пытаетесь прорастить.

Мудрые все похожи в своей мудрости на других, но очень умные люди имеют тенденцию быть умными по-разному.

Большинство наших педагогических обычаев направлены на мудрость. И возможно, школы плохо работают потому, что они пытаются прорастить интеллект, используя средства подходящие для мудрости. Большинство средств достижения мудрости включают в себя подчинение. По меньшей мере, вы должны делать то, что говорит учитель. Более экстремальные пути стремятся сломать вашу индивидуальность, как это делает военная подготовка. Но это не ведет к интеллекту. Мудрость происходит от скромности, но для развития интеллекта может быть полезно иметь завышенную оценку своих способностей, потому что это мотивирует тебя продолжать свое дело. В идеале до тех пор, пока не станет очевидно насколько ты ошибался на самом деле.

(Причина, по которой трудно выучить новые навыки в поздней жизни не только в том, что мозг менее податлив. Ещё одно, и, вероятно, даже худшее, препятствие в завышенных стандартах.)

Я понимаю, что вышел здесь на опасную тропу. Я не предлагаю сделать первой целью образования повышение самооценки студентов. Это просто выведение лени. И во всяком случае, это не обманет их, по крайней мере умных. Ещё в молодости они могут понять, что в соревновании выигрывают не все.

Учитель должен ходить по узкой тропе: хочется поощрять детей, когда они сами справляются с задачами, но нельзя и одобрить все их результаты. Нужно быть хорошей аудиторией: уметь ценить, но не впечатляться слишком просто. И это не так легко. У вас должно быть достаточно хорошее понимание возможностей детей разного возраста, чтобы знать, чему удивляться.

Это противоположно традиционным средствам образования. Обычно студенты являются аудиторией, а не учитель. Задача студентов — не изобретать, а впитать некоторый заранее данный материал. (В некоторых колледжах зачитывается заученный материал для разных групп, что является старомодным обучением). Проблема этих старых традиций в том, что они пропитаны средствами достижения мудрости.

Различие

Я специально дал эссе такое провокационное название. Конечно же, мудрым быть стоит. Но я думаю, что важно понимать отношением между интеллектом и мудростью, и особенно тем, что их отдаляет друг от друга. Таким путем мы сможем избежать применения правил и норм в развитии интеллекта, которые на самом деле предназначены для развития мудрости. Эти два понимания о том, «что надо делать» более различны, чем многие люди считают. Путь к мудрости лежит через дисциплину, а путь к интеллекту — через тщательно-отобранное развитие своих навыков. Мудрость универсальна, а интеллект проявляет себя по-разному. Тогда как мудрость способствует спокойствию, интеллект почти всегда ведет к неудовлетворению.

Это очень важно запомнить. Мой друг физик недавно сказал мне, что половина его отдела сидит на антидепрессантах. Возможно, если мы поймем, что некоторая доля расстройства неизбежна в отдельных видах работы, то мы сможем смягчить его эффекты. Возможно, мы сможем собрать расстройство и подержать какое-то время в стороне, вместо того чтобы разрешать ему проявляться в каждодневным унынии, которое накапливается в опасную массу. По крайней мере, мы можем не испытывать недовольства от того что испытываем недовольство.

Если вы чувствуете себя обессиленным, это не обязательно значит, что с вами что-то не так. Возможно, вы просто слишком быстро бежите.

Примечания

[1] Говорят, что эту задачу дали Гауссу, когда ему было 10 лет. Вместо того, чтобы усердно складывать числа, как другие студенты, он заметил что они составляют 50 пар с суммой 101 (100 + 1, 99 + 2 и т. д.). Так, он мог просто умножить 101 на 50 и получить ответ — 5050.

[2] Есть вариант, что интеллект — это возможность решать задачи, а мудрость в суждении о том, как использовать эти решения. Хотя это и важное отношение между мудростью и интеллектом, это не главное различие между ними. Мудрость тоже хороша при решении задач, а интеллект может помочь решить, что делать с этими решениями.

[3] В оценке интеллекта и мудрость мы должны избавиться от фактора знаний. Человек, который знает комбинацию сейфа, преуспеет в открытии лучше, чем тот, кто не знает, но никто не будет рассматривать это как оценку мудрости или знаний.

Но знание совмещается с мудростью так же, как и с интеллектом. Знание человеческой натуры — несомненно, часть мудрости. Так где же нужно рисовать линию?

Может быть решение в том, чтобы сбросить знания, которые каким-то образом имеют решающую ценность для ситуации? Например, понимание французского языка поможет вам во многих ситуациях, но его ценность теряется, если никто из других вовлеченных не знает его. Тогда как значение понимания тщеславия не может сразу обесцениться.

Знания, полезность которых резко теряется — это такие знания, у которых мало общего с другими. Это такие условности, как языки и комбинации сейфа, и разные «случайные» факты, например, дни рождения кинозвезд или различия моделей Studebaker'а 1956 и 1957 года.

[4] Люди, которые ищут нечто отдельное, что называется «мудростью» были одурачены значением слов. Мудрость — это просто знание что делать, и есть сотни разных качеств, которые помогают это сделать. Некоторые, как самоотверженность, бескорыстие могут придти от размышлений в пустой комнате, а другие, как знание человеческой натуры, могут придти от посещения пьяных вечеринок.

Возможно, осознание этого поможет развеять облако такой загадочности, окружающее мудрость в глазах многих людей. Загадка происходит в основном от поиска того, чего не существует. Такое разнообразие учений о том, как достигнуть мудрости, заключается в том, что они были сосредоточены на разных её составляющих.

Когда я использую слово «мудрость» в эссе, я имею в виду не более чем набор каких-либо качеств, которые помогают людям сделать правильный выбор в большом разнообразии ситуаций.

[5] Даже в английском языке. Наше слово «интеллект» необычайно недавнее. Более ранние, как «понимание», имели более широкое значение.

[6] Конечно, есть некоторые сомнения по поводу того, насколько близко эти записи, приписанные Конфуцию и Сократу, отражают их подлинные мнения. Я использую эти имена как примеры, также как говорят про Гомера, — чтобы обозначить предположительных людей, которые говорили вещи, которые им приписаны.

[7] Analects VII:36, Fung trans.

В некоторых переводах встречается «спокоен» вместо счастлив. Один из истоков отличия тут в том, что современные люди, говорящие на английском имеют другие представления о счастье, чем более давние общества. Вероятно, в каждом языке есть представление о том, как человек себя чувствует, когда все идет хорошо, но разные культуры по-разному ведут себя, когда все хорошо. Мы, как дети, показываем улыбку и смеемся. Но в более осторожном обществе, или там, где жестока жизнь, реакцией может быть молчаливое удовлетворение.

[8] Это мог быть Эндрю Вайлс (Andrew Wiles), но я не уверен. Если кто-то помнит такое интервью, я был бы рад узнать об этом у вас.

[9] Конфуций гордо заявлял, что он никогда не изобретал ничего нового — что он просто утвердился за счет древних традиций. [Analects VII:1] Теперь для нас сложно оценить, как должна быть сложна задача в обществе без письма по сохранению полученных знаний. Судя по всему, даже во времена Конфуция это был первый долг образования.

[10] Склонность древней философии к мудрости может быть преувеличена, так как в обеих странах, Греции и Китае, многие из первых философов (включая Конфуция и Платона) видели себя как учителей для официальных лиц, и из-за этого несоразмерно много думали о подобных вещах. Некоторые люди, которые изобретали вещи, например, рассказчики, могли иметь свои резко отклоняющиеся взгляды, которые были проигнорированы.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

A Word to the Resourceful

Оригинал Перевод

Январь 2012

Год назад я заметил следующую закономерность в неудачных стартапах, которые мы финансируем: с их основателями трудно вести диалог. Такое чувство, будто между нами стена. Никогда бы не сказал этого, если бы они понимали, что я им говорил.

Это явление привлекло мое внимание, поскольку раньше мы отметили закономерность среди наиболее успешных стартапов, и поначалу казалось, что она другого рода. Мы финансировали стартапы и лучше работали те, об учредителях которых мы могли бы сказать: «они в состоянии позаботиться о себе сами». Лучшие стартапы подобны самонаводящейся ракете, в том смысле, что вам всего лишь надо дать им направление, и они последуют туда, независимо от того, что это за направление. Например, когда они получают деньги, вы можете начать вникать в дело, в то же время, отдавая себе отчёт, что вы можете совсем не думать об этом деле на этом этапе. Вам не нужно нянчиться с ними, чтобы быть уверенными в результате. Это тип учредителей, которые возвращаются к вам с деньгами; единственный вопрос: сколько и на каких условиях.

Казалось странным, что успешных и неудачников можно было выявить несвязанными тестами. Следовало ожидать, что основатели успешных стартапов с одной стороны обладали выдающимся качеством Х, а неудачники с другой стороны полным отсутствием качества Х. Была ли какая-то инверсия между изобретательностью и даром красноречия?

Выходило, что так, и ключом к загадке служит старая пословица: «Мудрому достаточно одного слова». Дело в том, что эта фраза используется часто, и часто неправильно (обычно так говорят, перед тем, как дать совет), большинство людей, слышащих её, не понимают, что она означает. Она означает, что, если кто-то мудр, то вам достаточно сказать одно слово, и вас немедленно поймут. Вам не надо описывать детали, все нюансы будут схвачены.

Аналогично, все, что вам надо сделать, дать правильному основателю правильную задачу, и он принесёт деньги. Готово. Обсуждение всех нюансов — даже сомнительных моментов – о которых вам говорят, это другая задача, это задача красноречия. Как и житейская мудрость, умение хорошо говорить зачастую означает необходимость делать неприятные вещи. Выяснение всех подробностей иногда может привести к неудобным выводам. Хорошо описывает ситуацию отказа действовать слово «разрыв», но оно имеет слишком узкое значение. Лучше описать ситуацию следующим образом: неудачники обладают консервативностью, которая происходит от слабости. Они пересекают пространство идеи осторожно, с опаской, как старик улицу. [1]

Неудачники отнюдь не глупы. Они так же, как и успешные основатели, понимают все тонкости проблемы. У них просто нет страстного желания решить её.

Итак, не сами затруднения в диалоге являются причиной гибели стартапов. Это знак отсутствия лежащей в основе находчивости. Вот что их губит. Так же, как теряют тонкости того, что им говорят, неудачники теряют денежные фонды, пользователей, ресурсы, новые идеи. И самый очевидный показатель того, что что-то неправильно, это что я не могу поговорить с ними.

Примечания

[1] Партнер YC написал: Когда работаешь с плохой группой, то возникает ощущение, что, приходя в офис, они уже заранее решили, что и как будут делать. И всё, что им говоришь, они отчаянно пытаются подогнать к уже принятому решению, или сразу отвергают предложение и потом ищут рациональное объяснение для отказа. Они могут и не сознавать этого, но это происходит, когда говоришь с плохими группами, у них есть нечто, что закрывает другой взгляд на проблему. Не думаю, что это следствие путаницы или отсутствия понимания, таков стиль работы.

Про работу с хорошими группами можно сказать, что всё, что вы предлагаете, рассматривается свежим взглядом и даже если отвергается, то по разумным основаниям. «Мы уже пробовали это», «Наши пользователи говорят, что это им не нужно», и т. д. Эти группы никогда не отказываются от другого взгляда на проблему.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Putting Ideas into Words

Оригинал Перевод

Февраль 2022

Писать о чем-то, даже о том, что вы хорошо знаете, обычно выявляет вам, что вы знали это не так хорошо, как думали. Облекать идеи в слова — суровое испытание. Первые слова, которые вы выбираете, обычно неверны; вам приходится переписывать предложения снова и снова, чтобы достичь точности и выразиться правильно. И ваши идеи будут не только неточными, но и неполными. Половина идей, которые попадут в эссе, будут теми, о которых вы думали, пока писали его. Собственно, поэтому я их и пишу.

Считается, что когда вы что-то публикуете, то то, что вы написали, было тем, о чем вы подумали до того, как написали это. Это были ваши идеи, и теперь вы их высказали. Но мы то знаем, что это неправда. Вы знаете, что облечение ваших идеи в слова изменяет их. И не только идеи, которые вы опубликовали. Предположительно, были и другие, которые оказались слишком сломанными, чтобы их можно было починить, и те, которые вы вместо этого отбросили.

Не только необходимость связывать свои идеи с конкретными словами делает написание столь требовательным. Настоящим испытанием является чтение того, что вы написали. Вы должны притвориться нейтральным читателем, который ничего не знает о том, что у вас в голове, а знает только о том, что вы написали. Когда он читает то, что вы написали, кажется ли это правильным? Кажется полным? Если вы приложите усилия, то сможете читать написанное так, как если бы вы были совершенно незнакомым человеком, а когда вы это делаете, новости, как правило, плохие. Мне требуется много циклов, прежде чем я могу прочитать эссе как незнакомец. Но незнакомец рационален, так что вы всегда сможете, если спросите его, что ему нужно. Если он недоволен тем, что вы не упомянули Х или недостаточно уточнили какое-то предложение, тогда вы упоминаете Х или добавляете дополнительные уточнения. Счастлив ли я теперь? Это может стоить вам нескольких хороших предложений, но вы должны смириться с этим. Вам просто нужно сделать их как можно лучше и при этом удовлетворить незнакомца.

Это, я полагаю не вызовет разногласий. Я думаю, это согласуется с опытом любого, кто пытался писать о чем-нибудь нетривиальном. Возможно, существуют люди, чьи мысли настолько идеально сформированы, что они просто льются прямо в слова. Но я никогда не знал никого, кто мог бы это сделать, и если бы я встретил кого-то, кто сказал бы, что может это сделать, это было бы скорее свидетельством его ограниченности, чем способности. Действительно, это образ из фильмов: парень, который утверждает, что у него есть план, как сделать какое-то сложное дело, и который, когда его спрашивают, стучит по голове и говорит: “все здесь”. Все, кто смотрит фильм знают, что это значит. В лучшем случае план расплывчатый и неполноценный. Очень вероятно, что есть какой-то необнаруженный недостаток, который полностью сводит его на нет. А в лучшем случае это план ради плана.

В каких-то — особенно точных и логичных — областях вполне возможно формулировать законченные идеи в голове без привлечения слов: ведь играют же люди у себя в голове сами с собой в шахматы! И математикам прекрасно знакома практика вычислений в уме, хотя длинные цепочки доказательств всё-таки, чтобы не потерять нить рассуждений, лучше записывать. Однако, хорошо такие вещи работают лишь тогда, когда идеи можно выразить с помощью формального языка [1].

В большинстве случаев, однако, абстрактные идеи в уме всё-таки транслируются в слова языка естественного; например, я в известной степени пишу в уме и свои эссе. Нередко я придумываю абзац-другой — почти в чистовом виде — гуляя или лёжа в кровати; но на самом деле это всё равно можно назвать “письменной речью”, только без финального этапа в виде передачи написанного в уме в движения печатающих пальцев [2].

Вы можете многое знать о чем-то, не написав об этом. Можете ли вы когда-нибудь знать так много, что не узнаете больше, если попытаетесь объяснить то, что знаете? Я так не думаю. Я писал по крайней мере о двух предметах, которые хорошо знаю — Lisp hacking и стартапы — и в обоих случаях я многому научился, когда писал об этом. В обоих случаях были вещи, которые я не осознавал, пока мне не пришлось их объяснять. И я не думаю, что мой опыт был аномальным. Большая часть знаний является бессознательной, и у экспертов доля бессознательных знаний, по крайней мере выше, чем у новичков.

Я не говорю что писательство — это лучший способ исследовать все идеи. Если у вас есть идеи об архитектуре, предположительно, лучший способ исследовать их — это построить реальные здания. Я хочу сказать, что, сколько бы вы ни узнали, изучая идеи другими способами, вы все равно узнаете что-то новое, написав о них.

Трансляция идей в слова не обязательно подразумевает написание текстов; конечно, идеи можно и по старинке излагать устно. Но всё же, как мне говорит мой опыт, излагать идеи письменно — значит подвергать их более суровой проверке. Так, необходимо выбрать единственный наилучший порядок слов — учитывая то, что смысл теперь нельзя донести интонацией устной речи.

Также письмо даёт другие возможности для концентрации: да вот хотя бы я часто трачу на одно эссе по две недели и перечитываю черновики по пять раз; если бы я это делал в устной речи, собеседники бы явно усомнились в моём душевном здравии.

Конечно, если Вам лень понятно формулировать свои мысли, то как устное, так и письменное изложение будут одинаково бесполезны; но если Вы хотите, чтобы Вас правильно понимали, то Вам не избежать усилий по совершенствованию письменной речи [3].

Причина по которой я потратил времени чтобы высказать такую очевидную мысль, это то что она ведет к другой, которую многие могут посчитать шокирующей. Если записывание идей всегда делает их более точными и более глубокими, тогда тот кто не писал о какой-то теме не сформировал полноценных идей о ней. И тот кто никогда не пишет, не имеет полноценных идей о чем-то нетривиальном.

Им кажется, что это так, особенно если у них нет привычки критически оценивать собственное мышление. Идеи могут казаться законченными. Только когда вы пытаетесь выразить их словами, вы обнаруживаете что это не так. Поэтому если вы никогда не подвергаете свои идеи такой проверке, вы не только никогда не будете иметь полностью сформированных идей, но и никогда не осознаете этого.

Выражение идей словами конечно не гарантирует что они будут правильными. Это далеко не так. Но хотя это и не достаточное условие, оно является необходимым.

Примечания

[1] Например, к формальным языкам можно отнести чертежи машин и топологию микросхем.

[2] Это предложение я сочинил, гуляючи по улицам Пало-Альто.

[3] Слова “говорить с кем-то”, “рассказывать”, “доносить свои мысли” могут иметь не только узкий смысл “говорить устно”, но и более широкий смысл любого вида коммуникации, включая письменную; в пределе — как, например, в Нравственных письмах Сенеки к Луциллию — они как раз означают, между прочим, и написание эссе.

Поэтому может быть очень полезно доносить свои мысли любым способом до других людей в то время, пока Вы что-то пишете; уж точность донесения мысли в устной речи однозначно ни от чего не выигрывает больше, чем от лежащей в её основе речи письменной.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

What Doesn't Seem Like Work?

Оригинал Перевод

Январь 2015

Мой отец математик. Большую часть моего детства он работал на компанию Westinghouse, моделировал ядерные реакторы.

Он был одним из тех везунчиков, которые еще в юности поняли, чем хотят заниматься. Когда он рассказывает о детстве, виден явный водораздел в районе 12 лет, когда он «заинтересовался математикой».

Он вырос в небольшом прибрежном городе в Уэльсе. Мы рассматривали на Google Street View его путь в школу, и он сказал, что было приятно расти в сельской местности.

«А тебе не стало скучно там лет в 15?» — спросил я.

«Нет, — отвечал он, — тогда я уже увлекался математикой».

В другой раз он рассказал мне, что очень любил решать задачи. Для меня упражнения в конце каждой главы учебника являются работой или, по крайней мере, способом закрепления выученного. Для него эти задачи были вознаграждением. Текст каждой главы был лишь набором рекомендацией о том, как их решать. Он говорит, что как только получал новый учебник, сразу же бросался решать все задачи — к некоторому раздражению учителя, потому что класс должен был идти по книге постепенно.

Немногие люди так рано и с такой уверенностью понимают, над чем хотят работать в будущем. Но разговоры с отцом напомнили мне о познавательном приеме, который могут использовать все. Если что-то кажется другим людям работой, а вам не кажется — это что-то, к чему вы хорошо приспособлены. К примеру, большинство программистов, которых я знаю, в том числе и я сам, любят отладку программ. Люди обычно не выстраиваются в очередь, чтобы этим заняться — это примерно как выдавливать прыщи. Но наверное, вам нужно любить отладку, чтобы любить и само программирование, учитывая, что программирование во многом из нее и состоит.

Чем более странными ваши вкусы кажутся другим людям, тем более это надежное доказательство, что возможно, этим вам и стоит заняться. Когда я учился в колледже, я писал доклады за своих друзей. Было довольно интересно писать доклад по предмету, который я сам не изучал. И это приносило моим друзьям огромное облегчение.

Забавно, что одна и та же задача может быть болезненной для одних и приятной для других. Но я тогда не понимал, что вытекает из этого дисбаланса, потому что я не искал ответа. Я не понимал, как трудно бывает решить, чем же тебе заниматься, и что иногда это приходится устанавливать по крошечным намекам, как сыщику, который раскрывает дело в детективном романе. И я уверен, что многим людям поможет, если они зададут этот вопрос себе прямо: какое занятие кажется работой другим людям, но не кажется вам?

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

What I Worked On

Оригинал Перевод

Февраль 2021

До колледжа, кроме учебы, я в основном занимался программированием и написанием текстов. Я не писал эссе. Я писал то, что следовало писать (и, вероятно, следует в наши дни) начинающим писателям: небольшие рассказы. Мои рассказы были ужасны. В них почти не было сюжета, только персонажи с сильными чувствами (как мне казалось, эти чувства делали персонажей глубокими).

Первые свои программы я пытался писать на IBM 1401, его у нас в округе использовали для того, что тогда называли «обработкой данных». Это было в 9 классе, так что мне было 13 или 14 лет. Этот 1401 стоял в подвале средней школы, мы с моим другом Ричем Дрейвсом получили разрешение использовать его. Тот подвал был похож на логово бондовского злодея, в котором хранится куча инопланетных устройств – процессоры, жесткие диски, принтер, устройство для чтения карт, и все это под яркими флуоресцентными лампами.

Мы писали на одной из первых версий Фортрана. Программы нужно было набирать на перфокартах, затем складывать их в устройство для чтения карт и нажимать на кнопку, чтобы программа загружалась в память и запускалась. Обычно в результате ее работы что-то печаталось на невероятном громком принтере.

IBM 1401

Тот 1401 был для меня загадкой. Я не понимал что с ним можно делать, Оглядываясь назад, ясно, что я особо ничего и не мог. Единственной формой передачи входных данных были перфокарты, а я на них ничего не хранил. В качестве альтернативы можно было писать программы, не полагающиеся на входные данные (вроде приближенных вычислений числа пи), но я не очень хорошо знал математику для этого. Именно поэтому я не удивлен, что не могу вспомнить ни одной своей программы из того времени – потому что они мало чего умели. Лучше всего мне запомнился тот момент, когда я узнал, что программы могут и не завершаться (когда одна из моих не завершилась). Учитывая, что у того компьютера не было ограничений по времени использования, это была не только техническая, но и социальная ошибка – об этом мне сообщил менеджер центра обработки данных.

Все изменилось с появлением микрокомпьютеров. У нас появились компьютеры, стоящие на столе прямо перед нами, они реагировали на нажатия кнопок прямо во время работы, а не перебирали стопку перфокарт и отключались. [1]

Первый мой друг, получивший микрокомпьютер, собрал его сам. Тогда продавались наборы для самостоятельной сборки от Heathkit. Я отчетливо помню, насколько я был впечатлен и как завидовал, наблюдая как мой друг сидел и набирал программы прямо на компьютере.

Heathkit H8 Digital Computer Kits

Компьютеры тогда стоили дорого, мне пришлось годами уламывать отца, прежде чем он купил TRS-80 примерно в 1980 году. Золотым стандартом тогда был Apple II, но TRS-80 тоже был довольно хорош.

Тогда я действительно начал программировать. Я писал простые игры, разработал программу для оценки траектории полета моих моделей ракет, а также написал текстовый процессор, который мой отец использовал для написания по меньшей мере одной книги. Памяти у компьютера хватало только на 2 страницы текста, так что отец писал две страницы и сразу печатал их, но это было намного лучше, чем работа с пишущей машинкой.

Несмотря на то, что мне нравилось программирование, я не собирался изучать его в колледже. В колледже я собирался заниматься философией, тогда это звучало круче. Школьнику-мне казалось, что философия – это изучение истины в последней инстанции, в то время как в остальных областях занимаются предметными знаниями. Когда я поступил в колледж, я увидел, что в других областях существует такое множество идей, что пространства для абсолютных истин не оставалось. Казалось, что философии оставалось заниматься краевыми случаями, которые в других областях просто игнорировали.

Я не мог выразить это словами, когда мне было 18 лет. Я продолжал ходить на курсы по философии, и они были скучны. Именно поэтому я начал заниматься ИИ.

Об ИИ много говорили в 1980-ых, но мне особую мотивацию придали две вещи: роман Хайнлайна под названием «Луна — суровая хозяйка», в котором использовался умный компьютер по имени Майк, и документальный фильм от PBS, в котором Терри Виноград использовал SHRDLU.

Я не пытался перечитывать роман Хайнлайна, потому что понимаю, что он устарел, но в те годы я погрузился в мир этой книги. Казалось, что появление Майка – лишь вопрос времени, и когда я увидел как Виноград использует SHRDLU, мне показалось, что на его создание уйдет несколько лет. Казалось, что нужно лишь обучить SHRDLU большему количеству слов.

Тогда в Корнелле не было курсов по ИИ, так что мне пришлось учиться самому. Это значило, что мне нужно было выучить Lisp, потому что тогда он был языком ИИ. В то время большинство языков программирования были примитивными, а значит идеи программистов были такими же. По умолчанию в Корнелле все писали на паскалеподобном языке PL/I, он использовался почти повсеместно. Изучение Lisp настолько расширило мое понимание концепции программ, что ограничения я начал понимать лишь спустя годы. Именно этого я и ожидал от колледжа. Этого эффекта не было от занятий в классах, но это нормально. Следующие пару лет я был в ударе. Я понимал что собираюсь делать.

Для своей бакалаврской выпускной работы я занимался реверс-инжинирингом SHRDLU. Боже, как мне нравилось заниматься этой программой. Было приятно писать тот код, но еще более захватывающе было думать о том (сейчас в это трудно поверить, но в 1985 так думали многие), что те программы были действительно умными и покоряли вершины ИИ.

Я учился в Корнелле на программе, в рамках которой не подразумевался выбор специальности. Для получения степени было посещать любые занятия, которые нравились. Я, конечно, выбрал «Искусственный интеллект». Когда я получил на руки диплом, я встревожился наличию этих кавычек. Тогда меня это беспокоило, но теперь мне это кажется до забавного точным (по причинам, которые мне только предстояло узнать).

Я подал документы в 3 аспирантуры: Массачусетского Технологического, Йеля, который тогда славился в области ИИ, и Гарварда – его я посетил поскольку туда пошел Рич Дрейвз, а также там жил Билл Вудс, разработавший парсер для моего клона SHRDLU. Меня приняли только в Гарвард, так что туда я и пошел.

Не помню когда это произошло и было ли это в какой-то конкретный момент, но в первый год обучения я понял, что концепция ИИ – это ложь. Я говорю об ИИ того типа, в котором программе сообщают, что «собака сидит на стуле», а та переводит эти сведения в некое формальное представление и добавляет их в свою базу знаний.

Все эти программы показывали, что существуют подмножества натурального языка – языки формальные. Очень полезные подмножества. Было ясно, что существует огромный разрыв между их возможностями и реальным пониманием естественного языка. В целом, просто обучить SHRDLU большему количеству слов было недостаточно. Методы создания ИИ на основе структур данных, представляющих концепции, не сработал. Его крах, как это часто случается, породил возможности для написания статей о всевозможных заплатках для него, но все это не позволило бы нам создать Майка.

Я стал думать, что из обломков моих планов можно спасти, и вспомнил про Lisp. По своему опыту работы с ним я знал, что этот язык интересен сам по себе, даже в отрыве от ИИ (хотя в то время люди занимались им только в этом контексте). Именно поэтому я решил сосредоточиться на Lisp. Я решил написать книгу о хакерстве на Lisp. Страшно подумать насколько мало я об этом знал, когда начинал писать книгу. Впрочем, нет ничего лучше написания книги, чтобы разобраться в какой-либо теме. Книга о Lisp была опубликована в 1993, но большую ее часть я написал в аспирантуре.

Computer Science – это непростой союз теории и систем. Теории позволяют строить доказательства, а с помощью систем люди строили и создавали. Я хотел создавать. Я с большим уважением относился к теории (на самом деле, подозреваю, что эта половина более прекрасна), но казалось, что создавать что-то будет интереснее.

Проблема работы над системами заключалась в том, что она длилась недолго. Любая программа, написанная сегодня, какой бы хорошей она ни была, устареет в лучшем случае через пару десятилетий. Люди могут вспоминать о вашем ПО в сносках, но пользоваться им никто не будет. Кажется, что это очень безрадостная работа. Только люди, разбирающиеся в истории этой области, могут понять, что на самом деле это здорово.

В какой-то момент в лаборатории появились несколько лишних компьютеров Xerox Dandelion. Любой желающий поиграться с ним мог его взять. Я сам ненадолго соблазнился, но по нынешним стандартам они были очень медленными, так что какой смысл? Никому они были не нужны, а потому и исчезли. Именно так все и происходило с системами.

Я хотел не просто что-то создавать, а создавать что-то, что будет служить долго.

Будучи неудовлетворенным, я поехал к Ричу Дрейвзу в Институт Карнеги-Меллона, он там учился в аспирантуре. Однажды я заходил в Институт Карнеги, в детстве я там проводил много времени. Я рассматривал картину и до меня дошла мысль, которая кажется очевидной, хотя тогда она меня удивила. Прямо там на стенах висели вещи, которые делались надолго. Картины не устаревали. Возраст некоторых из лучших составлял сотни лет.

Более того, написанием картин можно было зарабатывать на жизнь. Конечно, это не так просто, как написание программ, но я подумал, что трудолюбивому и скромному человеку будет хватать. Более того, художник может быть независимым. У него нет босса и он не нуждается в финансировании исследований.

Мне всегда нравилось смотреть на картины. Мог ли я сам их писать? Тогда я понятия не имел. Я даже представить себе не мог, что это возможно. Умом я понимал, что искусство творят люди – что оно не возникало само по себе, но эти творцы будто принадлежали к другому виду. Они либо жили давно, либо это загадочные гении, о чудачествах которых пишут в Life. Мысль о том, чтобы заняться искусством, казалась невероятной.

Той осенью я начал посещать уроки творчества в Гарварде. Аспиранты могли посещать занятия всех факультетов, а мой научный руководитель Том Читэм был очень спокойным и простым человеком. Даже если он и знал о странных курсах, которые я посещал, они никогда и ничего не говорил.

Итак, я учился в аспирантуре по информатике, планировал стать художником, любил писать на Lisp и писал книгу о нем. Другими словами, как и многие другие аспиранты, я энергично занимался чем угодно, кроме своей диссертации.

Я не видел выхода из этой ситуации. Я не хотел бросать аспирантуру, но что мне оставалось? Я помню как моего друга Роберта Морриса выгнали из Корнелла за то, что он написал интернет-червя в 1988 году – я завидовал, что он нашел столь захватывающий способ бросить аспирантуру.

Однажды в апреле 1990 года все сдвинулось с места. Я столкнулся с профессором Читэмом – он спросил смогу ли я выпуститься в июне. К тому моменту я не написал ни слова, но в тот момент я принял самое быстрое решение в жизни – я решил написать диссертацию примерно за 5 недель до крайнего срока, по возможности переиспользуя фрагменты своей книги «On Lisp». Именно поэтому я без промедления ответил «Думаю, да. Я дам вам материалы для прочтения через несколько дней».

В качестве темы для работы я выбрал приложения продолжений. Оглядываясь назад я понимаю, что мне следовало написать работу о макросах и встроенных языках. В этой области существует целый мир, который почти не исследован. Впрочем, все, чего я хотел – это закончить аспирантуру, и моей наспех написанной диссертации для этого едва хватало.

Попутно я пытался поступить в художественную школу. Я подавал документы Род-Айлендскую школу дизайна и Венецианскую академию изящных искусств (поскольку я полагал, что это старейшая из хороших школ). Меня приняли в Род-Айлендскую, а ответа из Флоренции я так и не дождался, так что я отправился с Провиденс. Я пошел на программу для бакалавров изящных искусств (BFA), а это означало, что по сути я опять пошел в колледж. Это было не так странно, как кажется, поскольку мне было 25, а в художественных школах полно людей разного возраста. В Школе меня посчитали второкурсником и сказали, что мне нужно подготовить фундамент. Фундаментом называли базовые курсы по рисованию, цвету и дизайну.

Ближе к концу лета меня ждал большой сюрприз: пришло письмо из Венецианской академии (оно задержалось из-за того, что было отправлено в английский Кембридж, а не американский) с приглашением сдать вступительные экзамены осенью. До осени оставалось несколько недель. Моя милая хозяйка позволила оставить вещи у нее на чердаке. Я отложил немного денег с консультаций, которыми подрабатывал в аспирантуре, так что мне хватило бы на год скромной жизни. Мне оставалось только выучить итальянский.

Только страньери (иностранцы) должны были сдавать вступительные экзамены. Оглядываясь назад, я понимаю, что видимо это был способ отсеивать иностранцев, потому что в противном случае итальянцы были бы в меньшинстве. В то лето я был в хорошей форме в плане рисования и живописи, но не понимал как сдавать письменный экзамен, Я помню, что ответил на вопрос в эссе, написав о Сезанне – я вытянул интеллектуальный уровень на максимум, который позволял мой ограниченный словарный запас. [2]

Мне было всего 25, и в моей жизни уже проявились интересные закономерности. Я снова стремился поступить в престижное учебное заведение с целью изучить какой-нибудь престижный придет, и я снова был разочарован. Студенты и преподаватели в академии были замечательными, но у них было негласное соглашение – студенты не требовали, чтобы их учили, а академия не требовала, чтобы студенты что-либо изучали. При этом все происходило с условностями ателье из XIX века. У нас действительно стояла печка, которая топилась дровами, и обнаженная модель, которая сидела к ней максимально близко, чтобы не обжечься. Кроме меня почти никто ее не рисовал. Остальные студенты болтали или пытались подражать тому, что видели в американских журналах об искусстве.

Оказалось, что наша модель жила со мной на одной улице. Она зарабатывала на жизнь позированием и изготовлением подделок для местного магазина антиквариата. Она копировала причудливые старые картины из книг, а затем состаривала их. [3]

Во время учебы в академии, по ночам в своей комнате я рисовал натюрморты. Эти картины были маленькими: во-первых, сама комната была маленькой, а во-вторых, я рисовал их на обрывках холста – большего я себе не мог позволить. Рисование натюрмортов отличается от рисования людей (потому что как следует из названия, объекты двигаться не могут). Люди не могут сидеть неподвижно больше 15 минут, и даже в это время они не замирают полностью. Стандартный метод рисования людей – знать как рисовать типичного человека, а затем подстраивать эти знания под того человека, которого вы рисуете. Натюрморт же можно пиксель за пикселем копировать с того, что вы видите. Конечно, не хочется останавливаться на достигнутом, иначе вы получите фотографическую точность – натюрморты интересны именно тем, что они проходят через голову художника. Вам захочется подчеркивать визуальные особенности, которые, например, сообщают о том, что резкая смена цвета в точке описывает край объекта. Тонко подчеркивая такие моменты, вы можете создавать картины, которые будут более реалистичными, чем фотографии – не только в метафорическом, но и в строгом теоретико-информационном смысле. [5]

Мне нравилось рисовать натюрморты, потому что мне было любопытно то, что я вижу. В повседневной жизни мы не задумываемся о том, что мы видим. Большая часть визуального восприятия связана с низкоуровневыми процессами – именно они сообщают вашему мозгу, что «это капля воды», не сообщая подробностей о ее самых светлых и темных областях, или позволяют опознать куст, не сообщая его форму и положение всех листьев. Это особенность мозга, а не ошибка в его работе. В повседневной жизни было бы неудобно отвлекаться на каждый отдельный листик. Но когда вы хотите что-то нарисовать, вам нужно приглядеться, а когда вы это делаете, вам есть на что посмотреть. Вы можете замечать новые и новые детали после попыток нарисовать что-то, что остальные принимают как должное – так же вы можете подмечать новые мысли после нескольких дней попыток написать эссе о том, что все считают очевидным.

Это не единственный способ рисования. Я не уверен на 100%, что он вообще хорош. Впрочем, мне он казался стоящим, а значит нужно было попробовать.

Наш учитель, профессор Уливи, был хорошим человеком. Он видел, что я много работал, и ставил мне хорошие оценки в дневник, который был у каждого студента. Впрочем, академия не учила меня ничему кроме итальянского, а также у меня стали заканчиваться деньги, так что в конце первого года я вернулся в США.

Я хотел вернуться в Род-Айлендскую школу дизайна, но я был разорен, а учиться там было дорого. Из-за этого я решил устроиться на работу на год, а затем продолжить обучение следующей осенью. Я устроился в Interleaf, эта компания занималась разработкой ПО для создания документов. Вроде Microsoft Word? Да, именно. Именно тогда я понял, что дешевое ПО может поглощать ПО высокого уровня. Впрочем, Interleaf оставалось жить еще несколько лет. [5]

Порой в Interleaf делали смелые вещи. Компания была вдохновлена Emacs и создала свой язык для написания сценариев – это был диалект Lisp. Компании нужен был хакер на Lisp, который писал бы на этом языке. То, чем я там занимался, наиболее похоже на нормальную работу из всего, чем я занимался (прошу прощения у своего начальника и коллег – я был плохим сотрудником). Их Lisp представлял собой тонкий слой глазури на огромном торте из Си, а поскольку я его не знал и учить не хотел, большую часть ПО компании я не понимал. К тому же я был ужасно безответственным. Тогда работа программистом подразумевала приход на рабочее место в определенное время. Мне это казалось противоестественным, и сейчас весь мир сходится к моему образу мышления, но тогда из-за этого возникало немало конфликтов. Ближе к концу года большую часть времени я тайком писал «On Lisp» – книга получила контракт на публикацию.

К счастью, мне платили огромные деньги, особенно по меркам студентов-художников. Во Флоренции, после оплаты аренды, мой бюджет составлял 7 долларов на день. Теперь же мне платили в 4 раза больше, даже если я просто сидел на собрании. Живя экономно, мне удалось не только накопить на возвращение в Род-Айлендскую школу дизайна, но и рассчитаться по ссудам на учебу.

В Interleaf я многому научился (хотя в основном понял чего делать не надо). Я узнал, что технологическими компаниями лучше руководить людям, специализирующимся на продуктах, а не продажах (хотя понимание продаж – важный навык, и люди, которые им обладают действительно круты), что если над кодом работает слишком много человек, то в нем накапливаются баги, что дешевый офис будет нерентабелен, если он всех удручает, что запланированные встречи уступают разговорам в коридоре, что большие клиенты-бюрократы могут быть опасным источником денег, и что рабочие время и место для написания кода не обязательно пересекаются с оптимальными.

Но самый важный, урок который я усвоил (он пригодился мне как в Viaweb, так и в Y Combinator) заключается в том, что нет ничего плохого в том, чтобы работать на начальном уровне, даже если это не так престижно. В противном случае кто-то может просто вдавить вас в потолок. Все это значит, что престиж может быть опасен.

Следующей осенью я возвращался в Род-Айлендскую школу дизайна, и я договорился о внештатной работе в конторе, занимавшейся разработкой различных проектов для клиентов – именно на этом я и выживал следующие несколько лет. Когда я вернулся к одному из проектов, кто-то рассказал мне о новом языке, HTML – вроде как он был производной от SGML. Энтузиазм к языкам разметки был издержками профессии в Interleaf, и я их игнорировал, хотя позже этот самый HTML стал важной частью моей жизни.

Осенью 1992 года я вернулся в Провиденс, чтобы продолжить учебу в Школе дизайна. Я только начал вникать в основы, а учеба в академии была просто смешной. Теперь я собирался увидеть на что похожа настоящая художественная школа. Увы, она была скорее похожа на Венецианскую Академию. Конечно, все было куда более организованно (и куда дороже), но стало ясно, что художественная школе не имеет того же отношения к искусству, как медицинская к медицине. По крайней мере, на факультете художников. У модельеров (на него учился мой сосед), кажется, все было куда строже. То же самое касалось иллюстраторов и архитекторов. Но в живописи все было не очень строго. Студенты-художники должны были самовыражаться, что для простых людей означало поиски собственного стиля.

Фирменный стиль – это визуальный эквивалент того, что в бизнесе называют «фишкой»: именно благодаря нему люди могут понять, что эта работа принадлежит вам, а не кому-то другому. Например, когда вы видите картину в мультяшном стиле, вы понимаете, что ее написал Рой Лихтенштейн. Если вы увидите такую картину в квартире менеджера хедж-фонда, то будет ясно, что он заплатил за нее миллионы долларов. Не у всех художников есть свой фирменный стиль, хотя обычно клиенты платят именно за него. [6]

Серьезных студентов тоже было немало: ребята, которые «умели рисовать» в старшей школе, а теперь пришли в лучшую художественную школу в стране, чтобы научиться рисовать еще лучше. Они были сбиты с толку и деморализованы тем, что видели в Род-Айлендской школе дизайна, но они продолжали идти туда, потому что рисовали, Я не был из тех, кто умел рисовать в старшей школе, но я был ближе к этим людям, чем к искателям авторского стиля.

Я многому научился на уроках колористики, но в остальном я самостоятельно учился рисовать, и я мог делать это бесплатно. В 1993 я бросил учебу. Я немного погулял по Провиденсу, а потом моя подруга по колледжу Нэнси Пармет оказала мне большую услугу. Квартира с умеренной арендной платой в доме, которым владела ее мать в Нью-Йорке, пустовала. Хотел ли я туда заехать? Она была ненамного больше моей собственной квартиры, а в Нью-Йорке было много художников. Так что да, я хотел! [7]

Комиксы об Астериксе начинаются в крошечном уголке Галлии, который, как оказывается, не контролируется римлянами. Что-то похожее есть и в Нью-Йорке: если вы приблизите карту Верхнего Ист-Сайда, то увидите крошечный небогатый район (по крайней мере, он был таким в 1993). Он называется Йорквилл, это был мой новый дом. Я стал Нью-Йоркским художником (чисто технически – я рисовал и жил в Нью-Йорке).

Я нервничал из-за денег потому что чувствовал, что Interleaf идет ко дну. Фриланс на Lisp попадался редко, и я не хотел писать на другом языке – в те дни это был бы С++, если бы мне повезло. У меня был безошибочный нюх на финансовые возможности, так что я решил написать еще одну книгу о Lisp. Это была более простая и популярная книга, которую можно использовать как учебник. Я представлял себе как экономно живу на гонорары и провожу все свое время за рисованием (рисунок для обложки этой книги, ANSI Common Lisp, я нарисовал примерно в то время).

Больше всего мне в Нью-Йорке нравилось, что там жили Идель и Джулианна Вебер. Идель Вебер была художницей, одной из первых начала работать в стиле фотореализма, я посещал ее занятия в Гарварде. Я никогда не видел, чтобы учителя так любили ученики. С ней поддерживали связь большинство бывших студентов, в том числе и я. После переезда в Нью-Йорк я стал де-факто ее студийным ассистентом.

Ей нравилось писать на больших квадратных холстах, шириной от 4 до 5 футов. Однажды в конце 1994 года, когда я растягивал одного из этих монстров, по радио рассказывали что-то об одном известном фондовом менеджере. Он был ненамного старше меня и был очень богат. Мне вдруг пришла в голову мысль: почему бы мне не стать богатым? Тогда я смогу работать над чем захочу.

Попутно я все больше узнавал о недавно появившейся всемирной паутине. Роберт Моррис показал мне ее в Кембридже, потом он перешел в аспирантуру Гарварда. Мне казалось, что интернет будет очень важен. Я видел что графические пользовательские интерфейсы сделали для популярности компьютеров. Казалось, что сеть сделает то же самое для интернета.

Если я хотел разбогатеть, то это был поезд, подходящий к станции. Я был прав в сути, но ошибся с идеей. Я решил, что нужно создать компанию для размещения художественных галерей в интернете. Прочитав множество заявок в Y Combinator, я могу сказать, что это худшая идея для стартапа. Художественные галереи не хотели выходить в интернет и до сих пор не хотят, даже самые модные. Их продажи работают иначе. Я написал ПО для создания сайтов для галерей, а Роберт написал несколько программ для изменения размеров изображения и настройки HTTP-сервера, отдававшего страницы. Потом мы пытались заключить договоры с галереями. Сказать, что это было сложно – ничего не сказать. Даже раздавать наш продукт было сложно. Несколько галерей разрешили нам сделать для них сайты бесплатно, но никто нам не платил.

Потом начали появляться интернет-магазины и я понял, что от сайтов галерей они отличалиь только наличием кнопки заказа. Мы уже знали как создавать все эти впечатляющие «интернет-магазины».

Итак, летом 1995 года, после того как я передал издателям готовую рукопись ANSI Common Lisp, мы начали пытаться писать ПО для создания интернет-магазинов. Сначала это должно быть ПО для настольных компьютеров, а значит для Windows. Это была тревожная перспектива – мы не умели писать программы для Windows и не хотели учиться. Мы жили в мире Unix. Но мы все же решили написать прототип конструктора магазина под Unix. Роберт написал корзину, а я написал генератор сайтов – конечно, на Lisp.

Мы работали в квартире Роберта в Кембридже. Его соседа там подолгу не было, я в это время спал на его месте. Почему-то не было ни корпуса кровати, ни простыней, только матрас на полу. Однажды утром, когда я лежал на этом матрасе, меня посетила идея, из-за которой я свернулся буквой «Г». Что если мы будем запускать ПО на сервере и позволим пользователям управлять им, нажимая на ссылки? Тогда нам не нужно было бы ничего писать для клиентских компьютеров. Мы могли бы создавать сайты на том же сервере, с которого они отдавались. Пользователям не понадобится ничего, кроме браузера.

Такое ПО сейчас называется веб-приложением и распространено повсеместно, но тогда было непонятно возможно ли это вообще. Чтобы выяснить, мы решили создать версию нашего конструктора интернет-магазинов, которой можно было бы управлять через браузер. Пару дней спустя, 12 августа, у нас появилась рабочая версия. Пользовательский интерфейс был ужасен, но стало ясно, что можно создать магазин через браузер – без клиентского ПО или ввода команд в терминале сервера.

Мы почувствовали, что у нас что-то получается. У нас было видение ПО нового поколения, которое должно было работать таким образом. Больше не были нужны версии, порты и все такое. В Interleaf была целая команда релиз-инженеров, и они работали не меньше разработчиков. Теперь же ПО можно было обновлять прямо на сервере.

Когда нам удалось развернуть свое ПО в сети, мы основали компанию. Она называлась Viaweb и мы получили свое первое официальное финансирование – 10 000 долларов от Джулианна, мужа Идель. В обмен на деньги, помощь с юридическими вопросами и советы по ведению бизнеса, мы передали ему 10% компании. Десять лет спустя эта сделка стала образцом для Y Combinator. Мы знали, что основателям нужно нечто подобное, потому что сами нуждались в этом.

В то время мой баланс был отрицательным, поскольку имевшаяся у меня тысяча (или около того) долларов уравновешивалась моими долгами по налогам (откладывал ли я деньги, которые зарабатывал за консультации Interleaf? Нет, не откладывал). Итак, несмотря на то, что Роберт получал стипендию для аспирантов, мне нужно было начальное финансирование на жизнь.

Изначально мы планировали запуститься в сентябре, но по мере работы над ПО амбиции росли. В конце концов нам удалось создать WYSIWYG-конструктор сайтов, которые должны были выглядеть как статические после генерации (за исключением того, что все ссылки вели не на статические страницы, а замыкания в хеш-таблице на сервере).

Изучение искусств помогло, поскольку главная задача разработчика интернет-магазина – сделать так, чтобы все солидно выглядело для пользователя, а ключом к этому являются высокие стандарты. Если правильно сверстать страницы и подобрать цвета и шрифты, то можно сделать так, что парень, управляющий магазином из своей спальни, будет солиднее большой компании.

(Если вам любопытно почему мой сайт выглядит столь старомодно – он сделан с помощью этого самого ПО. Сегодня он может казаться неуклюжим, но в 1996 он был передовым.)

В сентябре Роберт восстал. «Мы работаем над этим проектом уже месяц, но он все еще не завершен», – сказал он. В ретроспективе это особенно забавно, потому что он работал над ним и три года спустя. Но я решил, что стоит нанять еще программистов и спросил Роберта о крутых ребятах в его аспирантуре. Он порекомендовал Тревора Блэквелла, что сначала удивило меня, поскольку он стремился все сводить в стопку записок, которую всюду носил с собой. Но Роберт, как всегда, был прав. Тревор невероятно эффективно писал код.

Работать с Робертом и Тревором было очень весело. Это два человека с самыми независимыми умами, которых я знаю, причем они совершенно разные. Если заглянуть в голову к Роберту, то у него там все выглядит как в церкви в Новой Англии, а у Тревора там излишества австрийского рококо.

Мы открылись с 6 магазинами в январе 1996. Хорошо, что мы выждали несколько месяцев, потому что хоть тогда мы и боялись, что опаздываем, на самом деле было слишком рано. Тогда в прессе много писали об электронной коммерции, но не многие хотели заводить свои интернет-магазины. [8]

Наше ПО состояло из трех основных частей: редактора для создания сайтов, который писал я, корзины для покупок, которую писал Роберт и менеджера для отслеживания заказов и статистики, который писал Тревор. В свое время наш продукт был одним из лучших универсальных конструкторов сайтов. Я писал код лаконично и мне не приходилось подключать свои программы к чему-либо, кроме проектов Роберта и Тревора, так что работать над всем этим было довольно весело. Если бы следующие 3 года мне нужно было только работать над этим ПО, это было бы самое легкое время в моей жизни. К сожалению, нужно было делать и много другого, что получалось у меня хуже написания кода, а потому следующие три года были самыми напряженными.

Во второй половине 90-ых было много стартапов, занимавшихся разработкой ПО для электронной коммерции. Мы были полны решимости создать Microsoft Word, а не Interleaf. Для этого наш продукт должен был быть простым в использовании и недорогим. Нам повезло, что мы сами были бедными, это заставило нас удешевить Viaweb еще сильнее. Мы брали 100 долларов в месяц за небольшой магазин и 300 за большой. Эта низкая цены была одновременно соблазном и бременем для конкурентов, но мы установили ее не из-за разумных соображений. Мы понятия не имели какие бизнесы нам платят и как они это делают. 300 долларов в месяц казались нам большими деньгами.

Много правильных решений мы приняли случайно. Например, мы делали то, что сейчас называют " немасштабируемыми решениями", хотя тогда мы это описали бы как «нечто настолько неубедительное, что мы идем на отчаянные меры для привлечения пользователей». Самым распространенным таким проявлением было создание магазинов для клиентов. Это казалось нам особенно унизительным, ведь вся суть существования нашего ПО заключалась в предоставлении людям возможности создавать свои магазины. Но мы были готовы на все, чтобы получить пользователей.

Мы узнали о розничной торговле больше, чем хотели бы, Например, если у нас была небольшая фотография рубашки (а по нынешним меркам все картинки тогда были маленькими), то лучше было иметь крупный план воротника, чем кадр со всей рубашкой. Помню как узнал об этом, потому что это означало, что мне придется переделать 30 картинок с рубашками. Впрочем, их первые версии тоже были красивыми.

Хоть это и казалось неправильным, это было правильное решение. Создание магазинов для клиентов позволило нам многое узнать о розничной торговле и об использовании нашего ПО. Сначала меня оттолкнул сам «бизнес» – я думал, что нам понадобится «человек из бизнеса», который бы всем руководил, но как только мы начали привлекать пользователей я изменился так же, как после рождения детей. Чего бы ни хотели пользователи, я был в их власти. Может быть однажды к нам пришло бы настолько много пользователей, что я больше не мог бы делать для них картинки с рубашками, но в тоже время не было ничего более важного.

Была и другая вещь, которую я тогда не понял. Я не осознавал, что темп роста — главное испытание для стартапа. У нас было около 70 магазинов в конце 1996 года и около 500 в конце 1997. Я ошибочно думал, что решает абсолютное количество пользователей. Это важно с точки зрения ваших доходов – если их не будет хватать, вы можете выйти из бизнеса. Но в долгосрочной перспективе темп роста выправляет абсолютное число пользователей. Если бы мы были стартапом, который я консультировал в Y Combinator, я бы сказал так: хватит нервничать, у вас все хорошо. У вас семикратный прирост каждый год, просто не нанимайте слишком много людей, тогда ваш бизнес станет прибыльным, а вы сможете контролировать свою судьбу.

Увы, я нанял много людей. Отчасти из-за того, что таким было желание наших инвесторов, а отчасти из-за того, что во времена интернет-пузыря многие так делали. Таким образом, мы не достигли безубыточности вплоть до сделки с Yahoo в 1998 году. Это, в свою очередь, означало, что мы были во власти инвесторов на протяжении всего срока жизни компании. А поскольку и мы, и наши инвесторы, были новичками в стартапах, в результате творился беспорядок даже по меркам стартапов.

Когда мы ушли под Yahoo, пришло большое облегчение. В целом, акции Viaweb были ценными. Они представляли собой долю в быстрорастущем бизнесе. Но для меня все это было не слишком ценно. Я понятия не имел как оценивать бизнес, но я слишком хорошо чувствовал околосмертные переживания, которые, кажется, наступали каждые несколько месяцев. С тех пор, как мы начали, я не изменил существенно свой аспирантский стиль жизни. Поэтому когда нас купила Yahoo, это был переход из грязи в князи. Поскольку мы переезжали в Калифорнию, я купил желтый VW GTI 1998 года выпуска. Думаю, кожаные сидения этой машины были моим наиболее роскошным имущуством.

В следующем году, с лета 1998 по лето 1999, наверное выдался наименее продуктивный отрезок моей жизни. Тогда я этого не осознавал, но я очень устал от усилий и стрессов, связанных с запуском Viaweb. Какое-то время после переезда в Калифорнию я пытался действовать по-прежнему. Я программировал до трех часов ночи, но усталость вместе с преждевременно состарившейся корпоративной культурой Yahoo и мрачным офисом в Санта-Кларе постепенно меня добили. Через несколько месяцев мне стало очень неприятно, как во времена работы в Interleaf.

Yahoo раздали нам много опционов после покупки. Тогда я думал, что Yahoo очень переоценена, так что я удивился когда узнал, что цена акций к следующему году выросла в 5 раз. Я продержался до получения первых опционов и ушел летом 1999 года. Я так давно ничего не рисовал, что почти забыл, зачем я все это делал. 4 года мой мозг был забит разработкой ПО и рубашками. Я напомнил себе, что делал все это, чтобы разбогатеть и иметь возможность рисовать. Я разбогател, а значит нужно было заняться рисованием.

Когда я сказал, что ухожу, мой босс в Yahoo долго беседовал со мной о моих планах. Я рассказал ему о том, какие картины хочу нарисовать. Тогда я был тронут его интересом. Теперь я понимаю, что ему просто казалось, что я лгу. Тогда мои опционы стоили примерно 2 миллиона долларов. Если бы я просто оставил эти деньги, их хватило бы для основания нового стартапа, а для этого мог бы взять с собой других людей. В те годы интернет-пузырь был на пике, и Yahoo была эпицентром той эпохи. Мой босс на тот момент был миллиардером. Уход из Yahoo с целью основания нового стартапа казался ему безумным, но при этом амбициозным планом.

Но я действительно уходил, чтобы рисовать, и я сразу взялся за это. Терять время было нельзя. Я и так прожег 4 года, чтобы разбогатеть. Теперь, когда я разговариваю с основателями, которые уходят после продажи своей компании, я всегда даю один совет: возьмите отпуск. Вот что я должен был сделать, просто уйти куда-нибудь и месяц или два и ничего не делать, но эта идея мне никогда не приходила в голову.

Я пытался рисовать, но похоже, что у меня не было ни энергии, ни амбиций. Отчасти проблема заключалась в том, что я почти никого не знал в Калифорнии. Я усугубил ее, купив прекрасный дом в Калифорнии с замечательным видом, который находился за много миль от моих любимых мест. Я продержался несколько месяцев, а затем в отчаянии вернулся в Нью-Йорк. Вы будете удивлены, если не знаете о том, как организован контроль за арендой жилья в Нью-Йорке, потому что квартира была запечатана и похожа на гробницу моей старой жизни. По крайней мере, Идель все еще была в Нью-Йорке, и там были и другие люди, которые пытались рисовать, хотя я никого из них не знал.

Когда я вернулся в Нью-Йорк, я начал жить по-прежнему, только теперь я был богат. Это было именно настолько странно, как и звучит. Я делал все как раньше, хотя появились и новые возможности. Если я уставал от пеших прогулок, мне нужно было лишь поднять руку (если не шел дождь), чтобы меня подобрало такси. Теперь, когда я проходил мимо очаровательных ресторанов, я мог зайти и заказать обед. Какое-то время это было захватывающе. Рисование стало получаться лучше. Я экспериментировал с новым методом рисования натюрмортов: сначала я рисовал картину как обычно, затем фотографировал ее, распечатывал, размещал ее на холсте, а затем использовал как подмалевок для второй картины, написанной с этих же объектов (которые, как я надеялся, не сгнивали за это время).

Попутно я искал квартиру, которую мог бы купить. Теперь я действительно мог выбирать в каком районе жить. Я пытался узнать где в Нью-Йорке находится Кембридж. После нескольких визитов в настоящий Кембридж я понял, что его там нет. Эх.

Примерно в это же время, весной 2000 года, у меня появилась идея. Из нашего опыта с Viaweb стало ясно, что будущее за веб-приложениями. Почему бы не создать веб-приложение для создания веб-приложений? Почему бы не дать людям возможность редактировать код на нашем сервере через браузер, а затем размещать в сети получившиеся приложения? [9] Пользователи могли бы запускать на серверах всевозможные сервисы, которые эти приложения могли бы использовать просто с помощью запросов к API: совершение и прием звонков, обработка изображений, прием платежей с кредитных карт и т.д.

Я был так взволнован этой идеей, что не мог думать ни о чем другом. Факт, что за этим будущее, казался очевидным. Я не очень хотел создавать новую компанию, но было ясно, что эту идею нужно будет воплотить как единое целое, так что я решил переехать в Кембридж и взяться за нее. Я надеялся заманить Роберта поработать со мной над этим проектом, но он теперь был постдоком в MIT. Несмотря на то, что когда я приглашал его в прошлый раз, он заработал много денег, также он потерял немало времени. Хоть он и соглашался с тем, что идея может сработать, он категорически отказался работать над ней.

Хм. Что ж, значит мне предстояло все сделать самому. Я нанял Дэна Гиффина, который работал в Viaweb, и двух студентов, которые искали работу на лето, и мы взялись за дело. Теперь ясно, что наш проект впору разбить на 20 компаний и несколько проектов с открытым исходным кодом. Язык для разработки приложений, конечно, был диалектом Lisp. Впрочем, я не был настолько наивен, чтобы полагать, что смогу продвинуть Lisp среди широких масс. Мы скрывали скобки, как это делал Дилан.

К тому времени Viaweb можно было назвать провайдером прикладных услуг (ASP). Это название прожило недолго, его заменили на «Software as a service» (ПО как услуга), но новую компанию я все равно назвал Aspra.

Я начал работать на конструктором приложений, Дэн занимался сетевой инфраструктурой, а двое старшекурсников работали над первыми двумя сервисами (для изображений и звонков). Примерно в середине лента я понял, что на самом деле не хочу управлять компаний – особенно небольшой, которая, как казалось, такой и должна быть. Мне больше не нужны были деньги, так зачем я это делал? Если мое видение должно было быть реализовано в виде компании, то к черту это видение. Я бы создал его небольшую часть в виде проекта с открытым исходным кодом.

К моему удивлению, время на этот проект не было потрачено зря. После запуска Y Combinator я часто видел стартапы, работающие с частями этой новой архитектуры, было полезно потратить время на размышления и даже попробовать что-то написать на эту тему.

В итоге проект с открытым исходным кодом, которым я занимался, стал новой версией Lisp, скобки которой и скрывать не хотелось. Многие люди, пишущие код на Lisp, мечтают создать новый Lisp. Отчасти дело в том, что одна из отличительных черт этого языка заключается в множестве его диалектов, а отчасти в том, что где-то в нашем сознании существует платоническая форма Lisp, от которой идут все диалекты. К концу лета мы с Дэном взялись за работу над новым диалектом Lisp, который мы назвали Arc, в новом доме, который я купил в Кембридже.

Следующей весной прогремел гром. Меня пригласили выступить на конференции по Lisp, я рассказывал как мы писали на нем в Viaweb. Я разместил постскрипт этого выступления на paulgraham.com, который создал задолго до Viaweb, но совсем не использовал. Однажды страница с выступлением набрала 30 000 просмотров. Что, черт возьми, произошло? По URL-ссылкам стало ясно, что кто-то разместил мое выступление на Slashdot [10]

Вау, подумал я, у меня есть аудитория. Если я что-то напишу и выложу в сеть, любой может это прочитать, Сейчас это кажется очевидным, но тогда это было удивительно, В эпоху печати существовал узкий канал для передачи сведений читателям, охраняемый свирепыми монстрами – редакторами. Привлечь аудиторию к своему тексту можно было лишь опубликовав его в виде книги, в газете или в журнале. Теперь же кто угодно мог публиковать что угодно.

Все это было возможно с 1993, но никто об этом не задумывался. Я был тесно связан с развитием инфраструктуры интернета, писал тексты, но даже мне понадобилось 8 лет, чтобы прийти к этой мысли. Затем мне потребовалось еще несколько лет, чтобы осознать последствия. Это значило, что грядет новое поколение эссе. [11]

В эпоху печати каналов для публикации эссе было очень мало. За исключением нескольких общепризнанных мыслителей, ходивших на правильные вечеринки в Нью-Йорке, публиковать эссе разрешалось только специалистам, пишущим о своей деятельности. Многие эссе так и не были написаны из-за отсутствия каналов для их публикации. Канал появился, и я собирался писать. [12]

Я работал над несколькими разными вещами, но когда я начал публиковать эссе в интернете, наступил поворотный момент, С тех пор чем бы я ни занимался, я знал, что всегда буду писать эссе.

Я знал, что поначалу сфера онлайн-эссе будет маргинальной. В социальном плане эти тексты больше походили на тирады психов с GeoCities, чем на благородные и красиво набранные тексты из The New Yorker. Но к этому моменту я знал достаточно, чтобы это обнадеживало, а не пугало.

Одна из самых заметных закономерностей, которые я замечал в своей жизни – это то, насколько хорошо (по крайней мере для меня) работать над тем, что не считается престижным. Натюрморт всегда был наименее престижным видом живописи. Когда мы начинали, всем казалось, что Viaweb и Y Combinator никому не нужны. Незнакомцы до сих пор удивляются, когда я говорю, что пишу эссе и собираюсь опубликовать его на своем сайте. Даже Lisp, который считается интеллектуально престижным (примерно как латынь) кажется просто модным.

Дело не в том, что непрестижные работы хороши сами по себе. Но если вы понимаете, что вас тянет к какой-то работе, несмотря на ее проблемы с престижем, это говорит о том, что в ней есть что-то правильное, и что у вас правильные мотивы. Неправильные мотивы – большая проблема для амбициозных людей. Если что-то и может сбить вас с верного пути, то это желание произвести впечатление на людей. Таким образом, хоть работа над непрестижными вещами и не гарантирует, что вы на правильном пути, по крайней мере он гарантирует, что вы не на популярном неправильном пути.

В течение нескольких следующих лет я написал множество эссе на самые разные темы. O'Reilly издали их сборник под названием «Хакеры и художники», после одного эссе о них. Также я работал над фильтрами спама и продолжал рисовать. Я приглашал друзей на ужин по вечерам в четверг, что научило меня готовить для группы людей. Позже я купил в Кембридже еще одно здание, бывшую леденцовую фабрику (и как позже оказалось, бывшую порностудию) для использования в качестве офиса.

Однажды в октябре 2003 года у меня дома проходила большая вечеринка. Это была отличная идея моей подруги Марии Дэниэлс, она однажды приходила на ужин в четверг. Три разных хозяина приглашали гостей на вечеринки. Таким образом, на каждого гостя две трети других гостей будут незнакомцами, которых те хотели бы узнать. Одним из гостей была незнакомая мне девушка, которая мне очень понравилась: Джессика Ливингстон. Пару дней спустя я пригласил ее на свидание.

Джессика отвечала за маркетинг в Бостонском инвестиционном банке. Руководство этого банка было уверено в том, что разбирается в стартапах, но в следующем году, когда Джессика встретилась с моими друзьями из мира стартапов, она была удивлена, насколько все расходилось с реальностью. Также ее удивили их яркие и красочные рассказы. Поэтому она решила написать книгу-сборник интервью с основателями стартапов.

Когда у банка начались финансовые трудности и им пришлось сократить половину штата, Джессика начала искать новую работу. В начале 2005 года она прошла собеседование на маркетинговую должность в Бостонской венчурной фирме. Им потребовалось несколько недель на принятие решения, и за это время я начал рассказывать ей обо всем, что нужно знать о венчурном капитале. Что компании нужно делать много небольших инвестиций вместо нескольких гигантских, что им следует финансировать более молодых и близких к технологиям основателей, а не MBA, что нужно оставлять основателей на позиции генерального директора и так далее.

Один из моих приемов для написания эссе – выступление с докладом. Перспектива встать перед группой людей и рассказать им о чем-то, что не потратит их время зря, была большим стимулом для воображения. Когда Гарвардское компьютерное сообщество (компьютерный клуб бакалавров) попросил меня выступить с докладом, я решил, что расскажу им о создании стартапов. Может быть, им удастся избежать худшей из ошибок, что мы сделали.

Итак, я выступил с этим докладом. Я сказал, что лучшими источниками финансирования для стартапов могут быть основатели успешных стартапов, поскольку они также могут помочь советом. Тогда казалось, что все слушатели выжидающе смотрят на меня. В ужасе от перспективы, что мой почтовый ящик будет завален бизнес-планами (если бы я только знал), я выпалил: «Но только не я!» и продолжил доклад. Но потом мне пришло в голову, что стоит перестать откладывать это дело и стать бизнес-ангелом. Я хотел заняться этим еще во времена нашей сделки с Yahoo, с тех пор прошло 7 лет, а я не сделал ни одной инвестиции.

Попутно мы с Тревором и Робертом планировали проекты, над которыми могли бы работать вместе. Я скучал по работе с ними и казалось, что можно найти то, над чем мы могли бы сотрудничать.

Когда мы с Джессикой шли домой после ужина 11 марта на углу улиц Гарден и Уокер, эти три нити сошлись. К черту венчурных инвесторов, которые так долго принимали решение. Мы решили открыть собственную инвестиционную фирму и воплотить в жизнь идеи, о которых говорили. Я профинансировал бы эту компанию, а Джессика могла бы уйти со своей работы и начать работать с нами, а Роберт и Тревор стали бы нашими партнерами. [13]

Незнание снова сработало в нашу пользу. Мы понятия не имели как быть бизнес-ангелами, а в 2005 еще не было Рона Конвея, у которого можно было бы учиться. Мы просто сделали очевидный выбор, а некоторые из наших решений оказались новыми.

Y Combinator состоит из нескольких компонентов, и мы не сразу сформулировали их все. В первую очередь мы стали фирмой-ангелом. Тогда эти два слова не стыковались. Тогда были венчурные фирмы, чья работа заключалась исключительно в инвестировании, но они делали только крупные инвестиции в миллионы долларов. И были ангелы, которые делали небольшие инвестиции, но это были люди, которые обычно были сосредоточены на других вещах и инвестировали на стороне. Никто из них не мог достаточно помогать основателям в начале пути. Мы знали, насколько беспомощными могут быть основатели, потому что помнили как сами были беспомощны. Например, Джулиан в свое время сделал то, что казалось нам волшебством – основал компанию. Мы прекрасно писали ПО, а законное оформление, акции и прочее – что это вообще такое? Мы собирались заниматься не просто посевными инвестициями, мы хотели делать все то, что Джулиан сделал для нас.

YC изначально не был фондом. Компания была не слишком затратной, так что мы финансировали ее собственными средствами. У 99% читателей это вопросов не вызовет, а профессиональные инвесторы подумали «Вау, значит они забрали себе всю прибыль». Опять же, это произошло не из-за проницательности с нашей стороны. Мы не знали как устроены венчурные фирмы. Нам никогда и в голову не приходило собрать фонд, а если бы пришло, то мы бы не знали с чего начать. [14]

Главная отличительная черта YC – это пакетная модель, мы финансировали сразу несколько стартапов два раза в год, а затем три месяца пытались интенсивно им помогать. Это получилось не только неявно, но и явно из-за того, что мы мало знали об инвестировании. Нам нужно было получить опыт. Мы подумали – что может быть лучше, чем финансировать сразу несколько стартапов? Мы знали, что летом студенты получают временную работу в технологических компаниях. Почему бы не организовать летнюю программу, где вместо этого запускали бы стартапы? Мы не чувствовали себя виноватыми в том, что в некотором смысле являемся фальшивыми инвесторами, поскольку они в том же смысле являлись фальшивыми основателями. Вероятно, нам не предстояло заработать на этом много денег, но мы могли попрактиковаться в инвестициях, а ребята, с которыми мы будем работать, проведут лето интереснее, чем работая в Microsoft.

В качестве штаб-квартиры мы использовали принадлежавшее мне здание в Кембридже. Мы все ужинали там раз в неделю (по вторникам, потому что в четверг я готовил ужины), а после ужина приглашали экспертов по стартапам для выступления.

Мы знали, что студенты решают вопрос о летней работе за считанные дни, так что мы придумали летнюю программу для основателей. Я разместил объявление о ней на своем сайте и приглашал студентов подавать заявки. Я никогда не думал, что написание эссе позволит создать «поток сделок», как это делают инвесторы, но все сработало. [15] В итоге мы получили 225 заявок на участие в Летней программе для основателей и обнаружили, что многие из подавших заявки либо закончили учебу, либо вот-вот заканчивали. Вся эта история с летней программой стала казаться более серьезной, чем мы предполагали.

Мы пригласили 20 из 225 групп на очные собеседования, и в 8 из них мы решили инвестировать. Это была впечатляющая группа. В первый поток вошли Reddit, Джастин Кан и Эммет Шир, которые впоследствии основали Twitch, Аарон Шварц, который уже помог написать спецификацию RSS и через несколько лет станет мучеником за «открытый доступ», и Сэм Альтман, который позже стал вторым президентом YC. Не думаю, что первый поток был хорош только благодаря удаче. Нужно было проявить смелость, чтобы записаться на такую программу вместо работы в солидном месте вроде Microsoft или Goldman Sachs.

Сделка для стартапов была основана на сочетании сделки, которую мы заключили с Джулианом (10 тысяч долларов за 10%), и того, что, по словам Роберта, получили аспиранты Массачусетского технологического института на лето (6 тысяч долларов). Мы инвестировали 6 тысяч долларов на основателя, что в среднем означало 12 тысяч в обмен на 6%. Это должно было быть справедливо, потому что это вдвое лучше сделки, которую мы заключили в свое время. Плюс то лето действительно жарким, и Джессика организовала основателям бесплатные кондиционеры. [16]

Вскоре я понял, что мы наткнулись на способ увеличения финансирования стартапов. Пакетное финансирование для нас было удобнее, посколька оно позволяло что-то делать для большого количества стартапов одновременно, а также им самим было полезнее работать в группах. Это также решало одну из самых больших проблем, с которой сталкиваются основатели: изоляция. Теперь у основателей были не только обычные коллеги, но и коллеги, которые понимали их проблемы и делились методами их решения.

С ростом YC мы начали замечать и другие преимущества роста. Выпускники стали сплоченным сообществом, они стремились помогать друг другу и стартапам в нынешних группах, потому что помнили каково было им самим. Мы также заметили, что стартапы становились клиентами друг друга. Раньше мы в шутку говорили о «ВВП Y Combinator», но теперь в этом все меньше и меньше шутки. Теперь многие стартапы получают первых клиентов среди своих товарищей по группе.

Изначально я не планировал делать YC своей основной и полноценной работой. Я собирался заниматься тремя вещами: писать код, писать эссе и работать в YC. По мере роста YC, я все больше вовлекался в его дела, и в итоге он стал отнимать больше трети моего внимания. Но первые несколько лет я мог спокойно заниматься другими делами.

Летом 2006 года мы с Робертом начали работу над новой версией ARC. Она была довольно быстрой, поскольку компилировалась в Scheme. Чтобы проверить работоспособность этого языка, я написал на нем Hacker News. Изначально это должен был быть агрегатор новостей для основателей стартапов, он назывался Startup News, но уже через несколько месяцев я устал читать исключительно о стартапах. К тому же, мы не хотели обращаться к основателям стартапов. Мы хотели достучаться до будущих основателей. Так что я изменил название на Hacker News, а темой могло стать все, что интересовало интеллектуальное любопытство.

HN, безусловно, был полезен для YC, но он стал большим источником стресса для меня. Если бы мне нужно было только выбирать основателей и помогать им, жизнь была бы очень легкой, Но это значило бы, что HN был ошибкой. В то время я был похож на человека, испытывающего боль во время марафона не из-за усталости и напряжения, а из-за волдыря от неподходящей обуви. Когда я сталкивался с неотложными проблемами во времена работы с YC, они с вероятностью 60% относились к HN и 40%, что ко всему остальному вместе взятому. [17]

Помимо HN, я написал все внутренне ПО для YC на Arc. Но пока я продолжал писать на Arc, я постепенно перестал работать над самим языком. Отчасти из-за нехватки времени, а отчасти из-за того, что от него зависела инфраструктура. Так что теперь у меня было два проекта: эссе и YC.

YC не был похож на работу, которой я занимался раньше. Я больше не мог выбирать над чем работать, проблемы сами приходили ко мне. Каждые 6 месяцев появлялась новая партия стартапов, и их проблемы (какими бы они ни были) становились нашими. Это было увлекательно, поскольку их задачи были разнообразны, а хорошие основатели были очень продуктивны. Если бы вы хотели узнать о стартапах как можно больше в сжатые сроки, то способа лучше просто нет.

Были и части работы, которые мне не нравились. Споры между соучредителями, попытки выявить ложь, борьба с людьми, грубо обращающихся со стартапами и так далее. Но я много работал и над тем, что мне не нравилось. Мне преследовала мысль Кевина Хейла: «Никто не работает больше, чем начальник». Это была и описательная мысль, и предписание, и меня пугала вторая ее сущность. Я хотел, чтобы YC был успешен, а если то, как я работаю, описывает верхнюю планку работы всех остальных, то мне лучше работать очень усердно.

Однажды в 2010 году в Калифорнию приезжал Роберт Моррис, и он сделал нечто удивительное – дал мне непрошеный совет. Я такое от него помню лишь однажды. Однажды в Viaweb я согнулся пополам из-за камня в почке, и Роберт решил, что ему стоит отвезти меня в больницу. Именно такие поводы нужны были Роберту для того, чтобы дать непрошеный совет. Так что я очень хорошо запомнил его слова: «Знаешь, ты должен убедиться, что YCombinator – не последнее твое крутое дело».

Тогда я не понимал что он имел в виду, но скоро до меня дошло, что он советует мне уйти. Этот совет казался странным, поскольку у YC все шло отлично. Если что-то и случалось реже, чем непрошенные советы от Роберта, то это его ошибки. Это заставило меня задуматься. Действительно, на той траектории YC стал бы последним моим делом, потому что он сам отнимал очень много моего внимания. Он уже поглотил Arc и начал поглощать эссе. Либо YC должен был стать делом моей жизни, либо мне нужно было уйти. И я решился.

Летом 2012 года у моей мамы случился инсульт, причиной которого стал тромб, вызванный раком прямой кишки. Инсульт уничтожил ее равновесие и мы поместили ее в дом престарелых, но она хотела выбраться из него и вернуться домой. Мы с сестрой были полны решимости помочь ей в этом. Я часто летал в Орегон, чтобы навестить маму, и на этих рейсах у меня было много времени для размышлений. На одном из них я понял, что готов передать YC кому-то другому.

Я спросил Джессику не хочет ли она стать президентом, но она отказалась, так что мы решили нанять Сэма Альтмана. Мы поговорили с Робертом и Тревором и договорились о полной смене караула. До этого момента YC контролировался LLC, основанным нами вчетвером. Мы хотели, чтобы YC жил долго, а значит нельзя было отдать управление основателям. Так что если Сэм согласится, то мы дали бы ему возможность реорганизовать YC. Мы с Робертом ушли бы на пенсию, А Джессика и Тревор стали обычными партнерами.

Когда мы спросили Сэма хочет ли он стать президентом YC, он сперва ответил отрицательно. Ох хотел запустить стартап по производству ядерных реакторов. Я продолжал настаивать, и в октябре 2013 он наконец согласился. Мы решили, что он возьмет на себя управление, начиная с потока зимы 2014 года. До конца 2013 года я передавал Сэму все больше полномочий – отчасти, чтобы он мог освоить эту работу, а отчасти, потому что я был сосредоточен на своей матери, у которой вернулся рак.

Мама умерла 15 января 2014 года. Мы знали, что этот момент был близок, но когда это случилось, было тяжело.

Я продолжал работать в YC до марта, чтобы помочь стартапам добраться до демо-дня, а затем проверял результаты (я все еще общаюсь с выпускниками и новичками, работающими над тем, что меня интересует, но на это уходит всего несколько часов в неделю).

Что мне делать дальше? В совете Роберта ничего об этом не говорилось. Я хотел заняться чем-то другим, так что вернулся к рисованию. Я хотел увидеть чего смогу добиться, если сосредоточусь на этом. Итак, на следующий день, после ухода из YC, я начал рисовать. Я был не в форме и мне потребовалось время, чтобы ее вернуть, но это было увлекательно. [18]

Большую часть 2014 года я провел за рисованием. Мне никогда не удавалось работать так непрерывно, и я должен был стать лучше, чем раньше. Я был не слишком крут, но все же лучше. Затем в ноябре, прямо посреди работы над картиной, я выдохся. До этого момента мне всегда было интересно увидеть какой получится картина, над которой я работал, но внезапно завершение этой показалось мне рутинной работой. Я перестал работать над этой картиной, почистил кисти, и больше этим не занимался – по крайней мере, пока.

Я понимаю, что звучит слабо. Но напоминаю – это игра с нулевой суммой. Если вы можете выбрать над чем работать и выбрали не лучший (или просто не очень хороший) проект для себя, то он будет мешать другому проекту. А в 50 появилась неплохая упущенная ранее возможность бездельничать.

Я снова начал писать эссе и написал кучу новых текстов в течение следующих нескольких месяцев. Я даже написал пару статей, не касавшихся стартапов. Затем в марте 2015 года я снова начал работать над Lisp.

Отличительная черта Lisp заключается в том, что его ядро – это интерпретатор языка, написанный на нем самом. Изначально он не задумывался как язык программирования в привычном понимании. Он должен был быть формальной моделью вычислений, альтернативой машине Тьюринга. Если вы хотите написать интерпретатор для языка, какой минимальный набор предопределенных операторов вам нужен? Lisp, который изобрел (или, вернее, открыл) Джон Маккарти, является ответом на этот вопрос. [19]

Маккарти не понимал, что этот Lisp можно было использовать для программирования на компьютерах, пока это не предложил его студент – Стив Рассел. Рассел перевел интерпретатор Маккарти на машинный язык IBM 1704, и с этого момента Lisp стал языком программирования в привычном понимании этого слова. Но его происхождение как модели вычислений придало ему силу и элегантность, с которыми другие языки не могли сравниться. Именно это привлекало меня в колледже, хотя я не понимал почему.

Lisp Маккарти 1960 года не умел ничего кроме интерпретации выражений. Ему не хватало многих вещей, которые хочется иметь в языке программирования. Их пришлось добавить, а когда они появились, то они не были определены с помощью аксиоматического подхода Маккарти. Тогда это было невозможно. Маккарти тестировал свой интерпретатор вручную, моделируя выполнение программ. Он приближался к пределу интерпретаторов, которые можно было протестировать таким образом – там была ошибка, которую Маккарти не заметил. Чтобы протестировать более сложный интерпретатор, его нужно было запустить, а тогдашние компьютеры были недостаточно мощными.

Теперь же они достаточно мощны. Вы можете использовать аксиоматический подход Маккарти, пока не определите полноценный язык программирования. И покуда ваши изменения, вносимые в Lisp Маккарти, сохраняют принцип того, что он был открыт, а не изобретен, вы можете создать полноценный язык с этим качеством. Сделать это конечно сложнее, чем говорить, но если это возможно – почему не попробовать? Я решил попробовать. На это ушло 4 года, с 26 марта 2015 года по 12 октября 2019. К счастью, у меня была четко определенная цель, иначе трудно было бы этим так долго заниматься.

Я написал новый Lisp, названный Bel, на Arc. Может показаться, что тут есть противоречие, но это показатель того, что мне пришлось прибегнуть к хитрости, чтобы заставить все работать. С помощью ряда уловок, мне удалось написать нечто максимально близкое к работоспособному интерпретатору языка, написанному на этом же языке. Он не слишком быстр, но достаточно быстр для тестов.

Большую часть того времени я запрещал себе писать эссе, иначе я никогда бы не закончил, В конце 2015 года я выделил 3 месяца на написание эссе, и когда я вернулся к работе над Bel, я едва мог понимать код. Не потому, что он был плохо написан, просто программа была запутанной. Когда вы работаете над интерпретатором для языка, написанным на этом же языке, сложно отслеживать что и на каком уровне происходит, ошибки могут быть зашифрованы до момента их получения.

Так что я больше не писал эссе, пока не закончил работу над Bel. В эти годы могло казаться, что я ничего не делаю, хотя я работал больше, чем когда-либо. Иногда после нескольких часов борьбы с жуткими багами я заходил на HN или в Твиттер и видел посты вроде «А пол Грэм еще пишет код?»

Работа над Bel была сложной, но она приносила удовлетворение. Я работал над ним так интенсивно, что у меня в голове постоянно были куски кода, и я мог писать больше и больше. Я помню как в солнечный день в 2015 году ходил со своими мальчиками на пляж и думал как решить проблему с продолжениями, наблюдая как ребята играют в волнах прибоя. Я помню этот момент, потому что был встревожен его новизной. Хорошо, что в следующие несколько лет у меня было больше таких моментов.

Летом 2016 года мы переехали в Англию. Мы хотели, чтобы наши дети получили опыт проживания в другой стране, а поскольку по рождению я был гражданином Великобритании, этот выбор был очевидным. Мы хотели побыть там всего год, но нам так понравилось, что мы решили остаться. Большая часть Bel была написана в Англии.

Осенью 2019 я закончил работу над Bel. Как и оригинальный Lisp Маккарти, это скорее спецификация, чем реализация, и как и Lisp Маккарти – это спецификация, выраженная в коде.

Теперь я снова мог вернуться к написанию эссе. Я охватил кучу интересных мне тем. Я продолжил писать эссе до 2020 года, а потом снова стал думать над чем я мог бы работать. Как выбрать чем заниматься? А как я раньше делал этот выбор? Я написал для себя эссе, чтобы ответить на эти вопросы и был удивлен насколько длинным и запутанным получился ответ. Я подумал, что если он удивил меня, человека, который все это прожил, то насколько интересно это будет другим людям? Может этот текст вдохновит и других людей, чья жизнь столь беспорядочна? Я написал для них более развернутую версию, чтобы другие люди могли ее прочитать – и это ее последнее предложение.

Примечания

[1] В моем опыте пользования ПК пропущена одна эпоха: машины с разделением времени и интерактивными ОС. Я перешел от перфокарт сразу к микрокомпьютерам, что сделало последние менее захватывающими.

[2] Значение итальянских слов, обозначающих общие понятия, можно предсказать по их английским аналогам (за исключением ловушек вроде Polluzione). Различаются только повседневные слова. Если вы свяжете какое-то количество общих понятий и простых глаголов, вы сможете немного продвинуться в изучении итальянского.

[3] Я жил на Пьяцце Сан-Феличе 4, так что мои прогулки до Академии проходили по всей старой Флоренции: мимо Питти, через Мост, мимо Орсанмикеле, между Дуомо и Баптистерием, затем по улице Виа Риказоли до площади Сан Марко. Я видел улицы Флоренции в самых разных состояниях: от темных зимних вечеров, когда они были пусты, до жарких летних дней, когда улицы заполнены туристами.

[4] Конечно, вы можете рисовать людей как натюрморты, если хотите (и если они готовы). Такой портрет, вероятно, является вершиной натюрморта, хотя долгая неподвижность вызывает у натурщиков болезненные выражения.

[5] Interleaf была одной из многих компаний, у которой были умные люди, которые создавали крутые технологии, но все это было раздавлено законом Мура. В 1990-ые экспоненциальный рост мощности процессоров (например, от Intel) сковал компании, выпускающие специализированное программное и аппаратное обеспечение.

[6] Искатели фирменного стиля из Род-Айлендской школы дизайна – не обязательно наемники. Все дорогое становится крутым, а все, что кажется крутым, вскоре станет дорогим.

[7] Технически, аренда у квартиры не контролировалась, а была стабилизирована, но все эти вещи понятны только жителям Нью-Йорка. Суть в том, что она была очень дешевой, ниже половины от рыночной стоимости.

[8] Большую часть ПО можно выпускать после завершения разработки, но если вы работаете над конструктором интернет-магазинов и у вас нет пользователей, то все не так просто. Перед публичным запуском нам пришлось провести частный запуск, то есть набрать ограниченную группу пользователей и убедиться, что они получают приличные магазины.

[9] У нас был редактор кода в Viaweb, который позволял создавать свои собственные стили страниц. Пользовали этого не знали, но под капотом они редактировали выражения на Лиспе. Но это не был редактор приложений, поскольку код запускался при создании сайтов продавцами, а не при их посещении покупателями.

[10] Это был первый пример такого опыта, который позже стал привычным. То же самое произошло, когда я прочитал комментарии и обнаружил там множество разгневанных людей. Как я только мог утверждать, что Лисп лучше других языков? Разве они не были Тьюринг-полны? Люди, которые видят реакции на мои эссе, порой говорят, что им меня жаль. Я не преувеличиваю, когда говорю, что так было с самого начала. Все это приходит с распространением. Эссе рассказывают людям о том, чего они еще не знают, а людям это не нравится.

[11] Конечно, в 90-е люди много чего выкладывали в интернет, но выложить в интернет и опубликовать – это разные вещи. Публикация подразумевает, что вы рассматриваете интернет-версию как основную.

[12] Есть один общий урок, который мы извлекли из опыта работы с YCombinator: обычаи будут ограничивать вас долгое время после того, как исчезнут вызвавшие их условия. Когда-то обычные практики венчурных инвестиций, как и приемы написания эссе, были основаны на реальных ограничениях. Запускать стартапы стоило дороже, а потому это происходило редко. Теперь они могли быть дешевыми и распространенными, но обычаи венчурных капиталистов отражали порядки старого мира, так же как обычаи написания эссе по-прежнему отражали обычаи старой эпохи печати.

Все это значит, что люди с независимым мышлением (то есть менее подверженные влиянию обычаев) будут иметь преимущество в быстро меняющихся областях (где обычаи будут с большей вероятностью устаревать);

Интересные момент: не всегда можно предсказать какие поля будут затронуты быстрыми переменами. Очевидно, что это справедливо для ПО и венчурных инвестиций, но кто мог подумать про написание эссе?

[13] Название YCombinator не было изначальным. Сначала мы назвали компанию Cambridge Seed. Мы хотели избавиться от названия с региональной привязкой на случай, если кто-то из Кремниевой Долины нас скопирует, так что мы переименовали компанию в честь одного из самых классных приемов в лямбда-исчислении: Y-комбинатора.

Я выбрал оранжевый как наш основной цвет, потому что он теплый, и потому что его не использовали другие венчурные фонды. В 2005 все венчурные фонды использовали строгие цвета: темно-бордовый, темно-синий и зеленый, потому что они пытались привлечь внимание ограниченных партнеров, а не основателей. Логотип YC – это внутренняя шутка. Логотип Viaweb представлял собой белую букву V в красном круге, так что я логотип YC – это белая буква Y в оранжевом квадрате.

[14] Начиная с 2009 года, YC пару лет был фондом, но потом он настолько разросся, что я больше не мог финансировать его самостоятельно. Впрочем, после покупки Heroku, у нас было достаточно денег, чтобы вернуться к самофинансированию.

[15] Мне никогда не нравился термин «поток сделок», потому что он подразумевает, что количество новых стартапов в любой момент времени фиксировано. Это ложь, и цель YC – опровергнуть это утверждение, помогая основывать стартапы, которых в противном случае не существовало бы.

[16] Джессика рассказывала, что все они были разных форм и размеров, потому что был огромный спрос на кондиционеры, а ей нужно было найти все, что можно было. Все они были тяжелее, чем она могла бы нести на себе.

[17] Еще одна проблема HN – странный краевой случай, который возникает, когда вы пишете эссе и ведете форум. Когда вы ведете форум, предполагается, что вы видите если не все беседы вообще, то все беседы с вашим участием. Когда вы пишете эссе, люди постят на форумах весьма вольные и неверные их интерпретации. По отдельности эти явления утомительны, но терпимы, а вместе – губительны. На неверные интерпретации нужно реагировать, потому что предположение о том, что вы присутствуете в разговоре, подразумевает отказ от ответа на неверное толкование, ставшее популярным, и означает признание его правильности. С другой стороны, это ободряет: любой, кто захочет сразиться с вами, будет чувствовать, что у него есть шанс.

[18] Самое печальное в уходе из YC было то, что больше мы не работали с Джессикой. Мы работали над YC почти все время, что были знакомы, и мы не пытались и не хотели отделять эту работу от нашей личной жизни. Этот уход был похож на вырывание глубоко укоренившегося дерева.

[19] Один из способов разделить концепции изобретения и открытия – поговорить о пришельцах. Любая достаточно развитая инопланетная цивилизация наверняка знает о теореме Пифагора. Верю (хоть и с меньшей уверенностью), что они слышали о Лиспе из статьи Маккарти 1960 года.

Но если это и так, то нет оснований предполагать, что это предел известного им языка. Вероятно, пришельцам будут нужны числа, ошибки и ввод/вывод. Так что существует по меньшей мере один вариант того, что Лисп Маккарти был открытием.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Writing, Briefly

Оригинал Перевод

Март 2005

В процессе ответа на письмо я совершенно случайно написал крохотное эссе. Обычно, я трачу на написание эссе недели. А вот это заняло 67 минут – 23 на написание и 44 на переписывание. И в онлайн оно попало только в качестве эксперимента, поскольку оно весьма емкое, как минимум.

Я считаю, что хорошо писать гораздо важнее, чем предполагают многие люди. Любая литературная форма не просто передает идеи, само ее создание порождает их. И если вы плохо выражаете свои мысли в письме и вам не нравится этот процесс, то вы пропустите многие идеи, которые пришли бы к вам во время литераторства.

А вот краткий рецепт "как быть хорошим писателем:" быстро напишите самый плохой вариант, переписывайте его снова и снова, отбрасывайте все ненужное, пишите в разговорной манере, надо развить нюх на плохой стиль для обнаружения его в своих работах, подражайте нравящимся вам авторам, если трудно начать, то расскажите кому-либо о будущей теме и запишите свои слова, ожидайте, что 80% идей придут к вам во время написания и что половина исходных окажется неверна, уверенно режьте текст, дайте вашим друзьям ваше творчество и пусть они скажут вам, что их смущает или тормозит, не стоит (всегда) делать подробные наброски, оставить идеи в тепле на несколько дней перед началом творчества, носите с собой записную книжку или листочки бумаги, начинайте писать в момент прихода мысли о первой фразе, а если поджимает время, то начните с самой важной мысли, пишите о том, что вам нравится, не стоит пытаться звучать выспренно, не стоит стесняться менять на лету темы, используйте сноски для отклонений от темы, используйте анафору для соединения предложений, читайте свои эссе вслух для выявления плохо читаемых фраз и скучных частей (те параграфы, которые страшно читать), расскажите читателю что-либо новое и полезное, пишите долго, перечитайте уже имеющееся перед началом переписывания, завершайте трудный этап работы для того, чтобы на следующее утро начать с чего-то легкого, учитывайте темы, которые вы собираетесь осветить в конце, не считайте своим долгом разобрать хоть какую-либо из них, пишите для читателя, который не будет читать столь же внимательно, как вы (наподобие попсы, которая нормально звучит на дрянной автомагнитоле), исправляйте свои ошибки сразу, пусть друзья укажут вам на ту фразу, о которой вы пожалеете больше всего, вернитесь и смягчите жесткие замечания, выкладывайте творения в Интернет, поскольку аудитория заставит вас писать больше и создавать больше идей, распечатайте наброски, а не читайте их с экрана, используйте простые, общеупотребительные слова, научитесь отличать неожиданность и отклонения от темы, научитесь распознавать близость финала, и испоьзуйте ее при первой возможности.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

Modeling a Wealth Tax

Оригинал

Август 2020

Некоторые политики предлагают ввести налог на богатство в дополнение к подоходному налогу и налогу на прирост капитала. Давайте попробуем смоделировать последствия введения различных уровней налога на богатство и посмотрим, что они будут означать на практике для основателя стартапа.

Предположим, что вы основали успешный стартап в 20 лет, а затем прожили еще 60 лет. Какую часть ваших акций поглотит налог на богатство?

Если налог на богатство распространяется на все ваши активы, то его эффект легко рассчитать. Налог на богатство в размере 1% означает, что каждый год вы сохраняете 99% своих акций. Через 60 лет доля акций, которые у вас останутся, составит .99^60, или .547. Таким образом, прямой налог на богатство в 1% означает, что в течение вашей жизни правительство заберет 45% ваших акций.

(Потеря акций не означает, очевидно, что вы становитесь чистым бедняком, если только стоимость одной акции не увеличивается меньше, чем ставка налога на богатство).

Вот сколько акций заберет государство за 60 лет при различных уровнях налога на богатство:

налог на богатство

правительство заберет

0.1%

6 %

0.5%

26 %

1.0%

45 %

2.0%

70 %

3.0%

84 %

4.0%

91 %

5.0%

95 %

Налог на богатство обычно имеет порог, с которого он начинается. Как сильно изменится ситуация при высоком пороге? Чтобы смоделировать это, нам нужно сделать некоторые предположения о начальной стоимости ваших акций и темпах роста.

Предположим, что первоначальная стоимость ваших акций составляет 2 миллиона долларов, а траектория развития компании такова: стоимость ваших акций растет 3 раза в течение 2 лет, затем 2 раза в течение 2 лет, затем 50% в течение 2 лет, после чего вы просто получаете типичный темп роста публичной компании, который мы назовем 8%. [1] Предположим, что порог налога на богатство составляет 50 миллионов долларов. Сколько акций теперь забирает государство?

налог на богатство

правительство заберет

0.1%

5 %

0.5%

23 %

1.0%

41 %

2.0%

65 %

3.0%

79 %

4.0%

88 %

5.0%

93 %

Поначалу может показаться удивительным, что такие, казалось бы, небольшие налоговые ставки приводят к таким драматическим последствиям. Налог на богатство в размере 2% при пороге в 50 миллионов долларов отнимает около двух третей акций успешного основателя.

Причина, по которой налоги на богатство оказывают такое драматическое воздействие, заключается в том, что они применяются к одним и тем же деньгам снова и снова. Подоходный налог взимается каждый год, но только с доходов этого года. В то время как если вы проживете 60 лет после приобретения какого-либо актива, налог на богатство будет облагать этот актив 60 раз. Налог на богатство накапливается.

Примечания

[1] На практике, в конечном итоге, некоторые из этих 8% придут в виде дивидендов, которые облагаются налогом как доход при выпуске, поэтому эта модель фактически представляет собой наиболее оптимистичный случай для основателя.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

What Happened to Yahoo

Оригинал Перевод

Август 2010

Когда я начал работать в Yahoo после того, как они купили наш стартап в 1998 году, эта компания казалась центром мира. Казалось, что это будет следующей большой вещью. Казалось, что она будет тем, чем стала Google.

Что же пошло не так? Проблемы, которые тянули компанию назад, появились давно, фактически с самого основания компании. Эти проблемы были уже хорошо видны, когда я пришел туда в 1998. У Yahoo были две проблемы, которых не было у Google: легкие деньги и нежелание быть технологической компанией.

Деньги

Когда я впервые встретился с Джерри Янгом, у нас было разное мнение относительно того, зачем мы встретились. Он думал, что мы встретились, чтобы он мог лично нас проверить перед тем, как купить. Я думал, что мы встретились для того, чтобы мы могли показать ему нашу новую технологию, Цикл доходов. Это был способ сортировки результатов поиска товаров. Продавцы предлагали процент от продаж, который они готовы заплатить за траффик, но результат был отсортирован не по этому проценту, а по проценту, помноженному на среднее количество товара, которое купит пользователь. Это было похоже на алгоритм, который сейчас использует Google для сортировки рекламных объявлений, но это происходило весной 1998 года, когда Google еще не была основана.

Цикл прибыли был оптимальным способом сортировки результатов поиска товаров, в том смысле что он сортировал в том порядке, в котором Yahoo получит максимальную прибыль с каждой ссылки. Но это было не единственным преимуществом. Ранжирование результатов поиска по поведению пользователей делает поиск лучше. Пользователи улучшают поисковый движок: вы можете начать сортировать результаты, основываясь на простом совпадении текста, но со временем, когда пользователи покупают больше, поисковый движок с каждым разом улучшается.

Но Джерри это не волновало. Я был немного смущен. Я показывал ему технологию, которая позволяла получить максимум прибыли из поискового траффика, а его это не волновало. Я не мог понять — то ли я плохо объяснял ему это, то ли он просто не хотел показывать своего удивления.

Я не знал ответа до тех пор, пока не начал работать в Yahoo. Ни одно из моих предположений не было верным. Причина, по которой Yahoo не волновала технология, которая позволяла максимизировать прибыль от траффика, была в том, что рекламодатели уже переплачивали за это. Если бы они просто получали действительную стоимость, они бы получали меньше.

Сейчас в это тяжело поверить, но в то время большие деньги делались на баннерной рекламе. Рекламодатели хотели платить нелепые суммы за баннерную рекламу. Отдел продаж Yahoo решил использовать этот источник дохода. Возглавляемые большим и ужасно внушительным человеком, которого звали Анил Сингх, маркетологи из Yahoo летели в офис Procter & Gamble и возвращались назад с миллионными заказами на показ баннеров.

Цены казались низкими по сравнению с печатной рекламой, с которой рекламодатели сравнивали, не имея другого сравнения. Но они были высокими по сравнению с тем, сколько они реально стоили. Эти большие, тупые компании предоставляли опасный источник доходов. Но был другой, более опасный источник: другие интернет-стартапы.

В 1998 году Yahoo была на вершине пирамиды. Инвесторов очень интересовал интернет. Одна из причин, по которой это случилось, был рост прибыли Yahoo. И они инвестировали в интернет-стартапы. Затем стартапы использовали эти деньги, чтобы купить рекламу на Yahoo, которая позволяла получить траффик. Это приводило к еще большему доходу Yahoo, что опять убеждало инвесторов, что в интернет стоит инвестировать. Когда я однажды понял это, я прыгнул, как Архимед в своей ванной, только вместо «Эврика!» вскрикнул «Продажи!».

Интернет-стартапы и Procter & Gamble рекламировали свой бренд. Они не задумывались о целевой аудитории. Они просто хотели, чтобы много людей увидели их рекламу. Траффик стал вещью, которую можно получить в Yahoo. Неважно, какой траффик. [1]

Это делала не только Yahoo. Все поисковики делали это. Вот почему они хотели, чтобы люди стали называть их порталами, а не поисковиками. Несмотря на действительное значение слова портал, они имели в виду, что это сайт, где пользователи могли найти то, что хотят, на самом сайте, вместо того, чтобы переходить на другие сайты, как в поисковиках.

Я помню, как говорил Дэвиду Фило в 1998 или начале 1999, что Yahoo должна купить Google, потому что я и большинство других программистов в компании использовали его, а не Yahoo, для поиска. Он сказал мне, что об этом не стоит беспокоиться. Поиск составлял всего 6% от нашего траффика, и мы росли на 10% каждый месяц. Вряд ли стоило улучшать это.

Я не сказал, что поисковый траффик стоит больше, чем весь другой. Я сказал: «А, хорошо». Потому что я сам не понимал, сколько стоит поисковый траффик. Я даже не уверен, что Ларри и Сергей понимали это. Если бы они понимали, Google вряд ли потратила бы усилия на поиск для предприятий.

Если бы обстоятельства были иными, руководители Yahoo, возможно, поняли бы, как важен поиск. Но от правды их отделяло самое тяжелое препятствие — деньги. Пока клиенты выписывали солидные чеки за баннерную рекламу, было трудно принимать поиск всерьез. Google это не сбило с толку.

Хакеры

Но у Yahoo была еще и другая проблема, которая мешала ей сменить направление. Они были выбиты из равновесия с самого начала из-за их нежелания быть технологической компанией.

Когда я начал работать в Yahoo, самым странным из того, что я узнал, было то, что они настаивали на том, что должны называться медийной компанией. Если вы были в их офисах, они выглядели, как компания, которая производит программное обеспечение. Рабочие места были заполнены программистами, которые писали код, менеджерами, которые думали о списке фич и датами завершения, операторами техподдержки (да, там были операторы техподдержки), которые говорили пользователям перезагрузить браузер, и так далее, как и в любой IT-компании. Почему же они называли себя медийной компанией?

Одна из причин — это способ, которым они зарабатывали: продажа рекламы. В 1995 году было сложно представить себе технологическую компанию, которая делала деньги таким образом. Технологические компании зарабатывали деньги с продажи программ. Медийные компании продавали рекламу. Значит они, должно быть, медийная компания.

Другим большим фактором был страх перед Microsoft. Если бы кто-нибудь в Yahoo допустил, что они — технологическая компания, следующей мыслью было бы то, что Microsoft их разрушит.

Для тех, кто намного моложе меня, тяжело представить себе, какой страх вызывала Microsoft в 1995 году. Представьте себе компанию, в несколько раз мощнее Google, но намного более агрессивную. Страх перед ними был абсолютно оправдан. Yahoo видела, как они разрушили первую интернет-компанию — Netscape. Было бы логично предположить, что если бы они попытались стать такими, как Netscape, они бы разделили их судьбу. Как они могли догадаться, что Netscape была последней жертвой Miscrosoft?

Было разумнее претендовать на роль медийной компании, чтобы сбить Microsoft с толку. Но, к сожалению, Yahoo попыталась быть медийной компанией. Например, менеджеры проектов в Yahoo назывались продюсерами, а различные части компании — владениями. Что было действительно нужно Yahoo — это быть технологической компанией, но они пытались быть чем-то иным, и все закончилось тем, что они не стали ни тем, ни другим. Вот почему Yahoo никогда не была компанией с четко определенной индивидуальностью.

Самым плохим последствием этого было то, что они не воспринимали программирование всерьез. У Microsoft (в те дни), Google и Facebook была культура, ориентированная на программистов. Но в Yahoo к программированию относились как к товару. В Yahoo программное обеспечение, рассчитанное на конечных потребителей, контролировалось менеджерами проектов и дизайнерами. Работа программистов заключалась в том, чтобы взять работу дизайнеров и менеджеров проектов и довести ее до финальной стадии, превращая ее в код.

Одним из очевидных результатов этой практики было то, что когда Yahoo создавала что-то, эти вещи часто были не очень хороши. Но это было не худшей проблемой. Худшей проблемой было то, что они нанимали плохих программистов.

Microsoft (в те дни), Google и Facebook активно нанимали самых лучших программистов. Yahoо не делала этого. Они предпочитали хороших программистов плохим, но они не были сконцентрированы на том, чтобы нанимать умнейших людей так, как это делали победители. И если вы примете во внимание то, какой была конкуренция за программистов в то время, во время Пузыря, неудивительно, что качество их программ было неровным.

В технологии, если у вас плохие программисты, вы погибли. Я не могу придумать пример, в котором компания утонула в технической посредственности, а затем ожила. Хорошие программисты хотят работать с другими хорошими программистами. Как только качество программистов в вашей компании падает, вы входите в спираль, из которой невозможно выбраться. [2]

Yahoo вошла в эту спираль рано. Если в Yahoo и было время, когда она привлекала таланты с такой же силой, как и Google, это время закончилось к 1998 году, когда я начал там работать.

Казалось, что компания преждевременно постарела. В большинстве технологических компаний власть переходит к людям в костюмах и менеджерам среднего звена. В Yahoo казалось, что они нарочно ускоряют этот процесс. Они не хотели быть группой хакеров. Они хотели быть людьми в костюмах. Медийная компания должна управляться людьми в костюмах.

Когда я впервые посетил Google, там работало около 500 человек, столько же, сколько было в Yahoo, когда я устроился туда на работу. Но разница в работе была заметной. Это все еще была культура, ориентированная на программистов. Я помню, как я разговаривал в кафетерии с программистами о проблеме манипуляции результатами поиска (сейчас это известно как SEO), и они спросили: «Что же нам делать?» Программисты в Yahoo не задали бы этот вопрос. Им и незачем было это делать — их работой было делать то, что скажут менеджеры. Я помню, как я возвращался из Google, думая: «Вау, это все еще стартап.»

Мы не можем научиться многому из первой фатальной ошибки Yahoo. Скорее всего, нужно просто надеяться, что компания избежит эту проблему и не будет полагаться на ненадежный источник доходов. Но стартапы могут извлечь хороший урок из второй ошибки. В бизнесе программного обеспечения вы не можете позволить себе не иметь культуру, ориентированную на программистов.

Возможно, самый впечатляющий пример культуры, ориентированной на программистов, который я слышал, привел Марк Цукерберг в Startup School в 2007 году. Он сказал, что раньше Facebook нанимал программистов даже на те позиции, которые не предполагают программирования, такие, как HR и маркетинг.

Так каким компаниям нужна культура, ориентированная на программистов? Какие компании заняты в бизнесе программного обеспечения? Как показывает опыт Yahoo, сфера применения этого правила значительно шире, чем предполагает большинство. Ответ такой: любая компания, которая нуждается в хорошем программном обеспечении.

Как великие программисты могут захотеть работать в компании, в которой нет культуры, ориентированной на программистов, в то время как в других компаниях она есть? Я могу придумать две причины: им хорошо платят, или сфера деятельности сама по себе интересна, и в этой сфере нет компаний с такой культурой. Никак иначе вы не можете привлечь хороших программистов работать в культуре, ориентированной на людей в костюмах. А без хороших программистов не удастся производить хорошие программы, и неважно, сколько людей при этом будут работать над проблемой и сколько процессов будут обеспечивать «качество».

Культура, ориентированная на программистов, часто кажется безответственной. Вот почему люди, которые предлагают уничтожить ее, часто используют такие фразы, как «зрелая система контроля». Это фраза, которую использовали в Yahoo. Но есть вещи, значительно худшие, чем кажущаяся безответственность. Поражение, например.

Примечания

[1] Ближе всего мы подошли к таргетингу, когда я там работал, когда мы создали pets.yahoo.com, чтобы спровоцировать войну между тремя стартапами, которые занимались кормами для животных, за место генерального спонсора.

[2] Теоретически вы можете выйти из спирали, покупая хороших программистов, вместо того, чтобы нанимать их. Вы можете заполучить программистов, которые никогда бы не пришли устраиваться к вам на работу, покупая их стартапы. Но компании, у которых хватает ума сделать это, не нуждаются в этом.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

A New Venture Animal

Оригинал Перевод

Март 2008, обновлено в мае 2013

(Это эссе выросло из того, что я писал для себя, пытаясь понять что мы делаем. Несмотря на то что модели Y Combinator сейчас 3 года, мы продожаем пытаться понять её значение.)

Я был раздражен, прочитав описание Y Combinator, которое говорило: "Y Combinator обеспечивает начальное финансирование стартапов". Что особенно раздражало в этом описании, то, что написал его я. Это не передавало того, что мы реально делаем. И причина этой неточности, как ни парадоксально, финансирование стартапов на самых ранних стадиях - не главное в финансировании.

Говорить, что YC дает стартовый капитал для стартапов - значит давать описание в терминах старых моделей. Это как называть автомобиль самодвижущимся экипажем.

Когда масштаб животного увеличивается, не все растет пропорционально. Например, объем расширяется согласно функции возведения в куб линейных измерений, однако поверхность изменяется как квадратичная функция. Таким образом, когда животное становится больше, у него возникают проблемы с самоохлаждением. Вот почему у мышей и кроликов есть мех, а у слонов и гиппопотамов -нет. Вы не можете получить мышь из слона, просто уменьшив его масштаб

YC представляют собой новый вид маленького животного. Настолько маленького, что все обычные правила -другие

До нас, большинство компаний, занятых финансированием стартапов, представляли собой венчурные фонды. Венчурные инвесторы, как правило, финансируют стартапы на более поздних стадиях, чем мы. И они предоставляют столько финансирования, что рассматривать их только как источник денег не так уж и неправильно, даже несмотря на многие другие ценные вещи, которые они могут сделать для вас. Хорошие венчурные инвесторы - это "умные деньги", но все же таки деньги.

Все хорошие инвесторы дают комбинацию денег и помощи. Но эти вещи масштабируются по-разному, так же, как объем и площадь. Инвесторы на поздней стадии привносят огромные количества денег и оказывают сравнительно небольшую помощь: когда компания, готовящаяся к выходу на биржу, получает 50 млн. долларов, сделка идет почти полностью вокруг денег. Если перемещаться по венчурному процессу в более ранний период, коэффициент помощь / деньги увеличивается, потому что компании на ранних стадиях развития имеют другие потребности. Компаниям на ранних стадиях развития нужно меньше денег, потому что они меньше, и не требуют много денег для работы, но им необходимо больше помощи, потому что их существование шатко. Так что когда венчурные компании делают серию А за, скажем, 2 млн. долларов, они обычно собираются предоставить значительное количество помощи дополнительно к этим деньгам.

YC занимает самые ранние этапы жизни проекта. Между ним и венчурным финансированием остается как минимум один-два шага. (Хотя некоторые проекты переходят от YC сразу к венчурным фондам, более распространенный путь лежит через финансирование ангельского /первого - прим. переводчика/ раунда). И то, что происходит со стартапами в YC, настолько же отличается от получения финансирования первого раунда, насколько финансирование этого раунда отличается от финансирования с конвертацией долговых обязательств в акции, называемого мезанинным финансированием.

На нашем конце шкалы деньги являются таким фактором, которым можно почти пренебречь. Команда стартапа состоит в основном из его основателей. Их личные расходы являются основными затратами компании, а так как большинство из учредителей моложе 30, их личные расходы невысоки. Но на ранних стадиях компании очень нуждаются в помощи. Практически все вопросы остаются пока без ответов. Некоторые компании, которые мы финансировали, разрабатывали свои программные продукты уже год или более, однако другие еще не определились над чем они хотят работать, и даже кто будет входить в состав основателей.

Когда пиарщики и журналисты рассказывают истории нулевых проектов после того, как те уже стали известными, они всегда недооценивают ту неопределенность, которая существовала в начале. (или насколько неоднозначными были вещи, ситуация в начале ). И делают они это не со злым умыслом. Когда мы смотрим на такую компанию как Гугл, сложно себе представить, что когда-то они были маленькой и беспомощной компанией. Конечно, с одной стороны они были просто парочкой "ребят в гараже" , но даже при этом мы воспринимаем их как великих, и все что им надо было делать - это ехать по прямым рельсам, проложенным их судьбой.

Далеко не так. Множество стартапов, которые начинали так же многообещающе, закончились неудачей. Сейчас Гугл превратились в такого монстра, что сложно теперь кому-либо их остановить. Но это произошло на начальном этапе, было бы достаточно, если бы два ее сотрудника в течение шести месяцев сфокусировались бы не на том, на чем надо - и компания бы погибла.

Мы убедились на собственном опыте, насколько уязвимы стартапы на самых ранних стадиях своего развития. Как это ни смешно, но именно поэтому основатели намереваются разбогатеть на них. Вознаграждение всегда пропорционально риску, а стартапы на очень ранних стадиях просто безумно рискованы.

Что мы действительно делаем в YC так это правильно запускаем нулевые проекты. Одна из многих метафор, что применима к YC - катапульта (пусковое устройство) на борту авианосца. Мы поднимаем нулевые проекты в воздух. Они лишь слегка парят над землей, но этого достаточно, чтоб они смогли хорошо ускориться.

Когда вы запускаете самолеты, они должны быть правильно сконструированы, иначе вы просто запускаете снаряды. Они должны быть четко расположены на палубе, крылья направлены правильно, двигатель (турбины) работать на полной мощности, пилот должен быть готов. Вот с какими задачами мы обычно сталкиваемся. После того, как мы финансируем нулевые проекты, мы работаем с ними очень тщательно в течение 3 месяцев - на самом деле настолько тщательно, что мы просим их переехать к нам (?). Чем мы занимаемся в эти три месяца - это проверка того, чтобы все было готово к запуску. Если существует конфликт между соучредителями, мы помогаем с ним разобраться. Мы прорабатываем все формальные документальные вопросы, чтобы не было неприятных последствий далее. Если учредители не уверены на чем сконцентрировать свое внимание сначала, мы стараемся с этим разобраться. Если существует препятствие прямо перед ними, мы либо стараемся его убрать, либо провести проект в обход. Задача состоит в том, что убрать любой рассредотачивающий фактор с пути, чтобы учредители могли использовать время для создания (или для завершения) чего-то внушительного. И, наконец, в конце этих трех месяцев, мы нажимем на кнопку старта пускового механизма в виде презентации (вообще-то это называется роуд шоу), на которой текущая команда нулевого проекта представляется почти всем инвесторам Силиконовой Долины.

Запуск компании не есть то же самое, что и запуск продукта. Хотя мы действительно тратим много времени на то, чтобы запустить стратегии для продуктов, некоторые вещи отбирают слишком много времени в случае нулевых проектов, чтобы запустить их до того как они достигнут следующующей фазы финансирования. Некоторые из самых многообещающих нулевых проектов, которые мы финансировали, не запустили еще своих продуктов, однако однозначно функционировали как компании.

На ранних стадиях нулевые проекты не только ставят больше вопросов, но эти вопросы к тому же еще и сильно отличаются от обычных. На поздних стадиях вопросы касаются сделок, найма работников или организационной структуры. В начале они скорее касаются технологий и дизайна. Что вы производите? Это первая задача, которую необходимо решить. Вот почему наш девиз :"Сделай что-то, чего хотят люди". Это всегда полезно для компаний, однако это важнее на ранних стадиях, потому как устанавливает рамки для любого другого вопроса. Кого вы нанимаете, сколько вы поднимете денег, как вы отпозиционируете себя на рынке - все это зависит от того, что вы производите.

Так как самые первые задачи касаются в основном технологии и дизайна, вы, вполне вероятно, должны быть знатоком в том, что делаете. Хотя ВФ имеют определенный технический бекграунд (информационное поле) я не знаю ни один, который будет писать код. Их эксперты в основном специализируются на вопросах бизнеса (управления) - так и должно быть, потому как именно в такой экспертной оценке вы нуждаетесь между САС и, если вам повезет, публичным размещением на бирже, так называемым IPO.

Мы настолько далеки от ВФ, что представляем собой совершенно обособленный "вид животных". Можем ли мы утверждать, что учредители выигрывают от появления такого нового типа венчурных компаний (не уверена в точности?)? Я полностью согласен, что ответ будет - да, потому как YC является усовершенствованной версией того, что случилось с нашим нулевым проектом, а наш случай был типичным (двойное отрицание)))). Нашим стартовым капиталом для проекта Viaweb были 10 тыс USD, одолженных нашим другом Джулианом. Он был юристом (законником) и занялся всеми формальностями - таким образом мы просто писали код. Мы потратили 3 месяца на создание версии 1, которую мы затем представили инвесторам, чтоб поднять больше денег. Очень похоже, не так ли? Но YC намного продвинулась дальше. Джулиан много знал о законах и бизнесе, но его советы на этом и заканчивались; он не был парнем нулевого проекта. Так что мы совершили несколько типичных ошибок на начальном этапе. И когда мы себя представляли инвесторам, их было лишь двое, поскольку больше мы не знали. Если бы мы сумели себя подбодрить и посоветовать себе что-то, а потом в определенный день продемонстрировать наши достижения - возможно все было намного лучше. Мы собрали бы сумму раза в 3-5 больше чем тогда.

Если мы получаем 7% от компании, в которую мы инвестируем, то основатели в конечном итоге должны работать только на 7.5% лучше в их следующем раунде финансирования. Мы определенно справляемся с этим.

Так от кого же исходят наши 7%? Если основатели в итоге окажутся в чистом плюсе, то это не от них. Так что же, это происходит с инвесторами на поздней стадии? Ну, в конечном итоге они платят больше. Но я думаю, что они платят больше, потому что компания на самом деле более ценная. И инвесторы поздних стадий не имеют с этим проблем. Доходность венчурного фонда зависит от качества компаний, в которые они инвестируют, а не от того, насколько дешево они могут купить их акции.

Если то, что мы делали было общественно полезным, почему никто другой не сделал этого до нас? Есть два ответа на этот вопрос. первый заключается в том, что люди делали это уже ранее, но менее организованно и в меньшем масштабе. До нас начальное финансирование поступало в основном от инвесторов-ангелов. Ларри и Сергей, например, получили свой стартовый капитал от Энди Бехтольшайма, одного из учредителей Sun. И так как он был парнем нулевого проекта он, возможно, дал им полезный совет. Но , если ты получаешь деньги от ангела-инвестора, ты либо пан, либо пропал. Для большинства из них ты побочный бизнес, так что они помогают в течение года и не тратят слишком много времени на нулевые проекты, с которыми работают. И они труднодоступны, потому как не хотят, что разные случайные нулевые проекты донимали их своими бизнес-планами. Парням из Гугл повезло, так как они знали человека, который был знаком с Бехтольшеймом. Обычно необходимо быть лично представленным инвестору-ангелу.

Другой ответ на вопрос состоит в том, что никто до нас не занимался до сих пор точно тем же, чем мы. Было слишком накладно запускать нулевые проекты. Заметьте, мы никогда до текущего момента не занимались запуском никаких биотехнологических нулевых проектов. Это до сих пор дорого обходится. Но развивающиеся технологии сделали нулевые веб-проекты настолько дешевыми, что вы можете спокойно запустить компанию при помощи 15 тыс USD. Если вы хотя бы знаете как работать с пусковым устройством.

На самом деле произошло вот что - появилась новая экологическая ниша, и YC новый вид животного, который туда заселился. Мы не являемся заменой ВФ. Мы занимаем новую соседнюю нишу. И условия в ней достаточно отличаются. И не только потому что проблемы с которыми мы сталкиваемся отличаются - вся структура бизнеса другая. ВФ ориентируются на конечную балансовую прибыль. Они все соревнуются за фиксированную сумму отдачи от бизнес-потока и это хорошо объясняет их поведение. Что до нас, то наша цель - создать новый бизнес-поток, ободряя высококвалифицированных наемных программистов запустить собственный стартап вместо того, чтобы работать на кого-то. Мы больше пересекаемся с кадровыми агентствами, нежели чем с ВФ.

И что не удивительно - так иногда и случается. Большинство разделов, в то время как они развиваются, становятся более специализированными - более проработанными. А область нулевых проектов определенно бурно развивалась в последние два десятилетия. Венчурному бизнесу в той форме, в которой он существует сейчас, не более 40 лет от роду. Логично предположить, что она будет развиваться.

И это нормально, что новая ниша сначала будет описана даже своими обитателями в терминах старой ниши. И на самом деле YC скорее не инвестирует в бизнес, а является маленьким, но эффективным пусковым механизмом.

Комментарий к этому эссе.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

How Y Combinator Started

Оригинал

Март 2012

Седьмой день рождения Y Combinator был 11 марта. Как обычно, мы были так заняты, что заметили это только через несколько дней. Не думаю, что нам когда-либо удавалось вспомнить о дне рождения в свой день рождения.

11 марта 2005 года мы с Джессикой шли домой после ужина на Гарвардской площади. Джессика в то время работала в инвестиционном банке, но ей это не очень нравилось, поэтому она прошла собеседование на должность директора по маркетингу в бостонском венчурном фонде. Этот венчурный фонд делал то, что сейчас кажется комически привычным для венчурного фонда: он долго не мог принять решение. Тем временем я рассказывал Джессике обо всех вещах, которые они должны изменить в венчурном бизнесе - по сути, это были идеи, которые сейчас лежат в основе Y Combinator: инвесторы должны делать больше и меньше инвестиций, они должны финансировать хакеров, а не костюмы, они должны быть готовы финансировать молодых основателей и т.д.

В то время я подумывал о том, чтобы заняться ангельским инвестированием. Я только что выступил перед компьютерным клубом студентов Гарварда с докладом о том, как создать стартап, и после этого меня осенило, что, хотя я всегда хотел заняться ангельским инвестированием, прошло уже 7 лет с тех пор, как я получил достаточно денег, чтобы сделать это, а я все еще не начал. Я также думал о том, как снова поработать с Робертом Моррисом и Тревором Блэквеллом. За несколько часов до этого я отправил им письмо, пытаясь понять, что мы могли бы сделать вместе.

Между Гарвардской площадью и моим домом возникла идея. Мы откроем собственную инвестиционную компанию, а Джессика сможет работать в ней. Свернув на Уокер-стрит, мы решили так и сделать. Я согласился вложить 100 тысяч долларов в новый фонд, а Джессика согласилась уволиться с работы, чтобы работать в нем. В течение следующих нескольких дней я привлек Роберта и Тревора, которые внесли еще по 50 тысяч долларов. Таким образом, YC начал с 200 тысяч долларов.

Джессика была так счастлива, что смогла уволиться с работы и основать собственную компанию, что я сфотографировал ее, когда мы вернулись домой.

Компания еще не называлась Y Combinator. Сначала мы называли ее Cambridge Seed. Но это название так и не увидело свет, потому что к тому моменту, когда мы объявили об этом через несколько дней, мы уже сменили название на Y Combinator. Мы рано поняли, что то, что мы делаем, может иметь национальный масштаб, и нам не хотелось, чтобы название привязывало нас к одному месту.

Изначально у нас была только часть идеи. Мы собирались проводить посевное финансирование со стандартизированными условиями. До YC начальное финансирование было очень бессистемным. Вы получали первые 10 тысяч долларов от богатого дяди вашего друга. Условия сделки часто были катастрофическими; зачастую ни инвестор, ни основатели, ни юрист не знали, как должны выглядеть документы. Ранняя история Facebook как Florida LLC показывает, насколько случайными могли быть вещи в те дни. Мы собирались стать тем, чего не было раньше: стандартным источником начального финансирования.

Мы смоделировали YC на основе начального финансирования, которое мы сами получили, когда основали Viaweb. Мы начали Viaweb с 10 тысяч долларов, которые получили от нашего друга Джулиана Вебера, мужа Идель Вебер, чей курс живописи я посещал, будучи аспирантом в Гарварде. Джулиан разбирался в бизнесе, но вы бы не назвали его костюмером. Среди прочего он был президентом National Lampoon. Он также был юристом и оформил все наши бумаги должным образом. В обмен на 10 тысяч долларов, за то, что он организовал нас как компанию, научил нас тому, что такое бизнес, и сохранял спокойствие во время кризиса, Джулиан получил 10% от Viaweb. Я помню, как однажды подумал, какую хорошую сделку заключил Джулиан. А через секунду я понял, что без Джулиана Viaweb никогда бы не состоялся. Так что даже если это была хорошая сделка для него, это была хорошая сделка и для нас. Именно поэтому я понял, что есть место для чего-то вроде Y Combinator.

Изначально у нас не было самой важной идеи: финансировать стартапы синхронно, а не асинхронно, как это всегда делалось раньше. Вернее, идея была, но мы не осознавали ее значимость. Мы очень рано решили, что первое, что мы сделаем, - это профинансируем кучу стартапов в течение предстоящего лета. Но изначально мы не понимали, что именно таким образом мы будем осуществлять все наши инвестиции. Мы начали финансировать сразу несколько стартапов не потому, что думали, что это лучший способ финансирования стартапов, а просто потому, что хотели научиться быть ангельскими инвесторами, а летняя программа для студентов казалась самым быстрым способом сделать это. Никто не воспринимает летнюю работу так серьезно. Стоимость возможности для группы студентов провести лето, работая над стартапами, была достаточно низкой, чтобы мы не чувствовали себя виноватыми, поощряя их к этому.

Мы знали, что студенты уже строят планы на лето, поэтому мы сделали то, что всегда советуем делать стартапам: мы быстро запустились. Вот первоначальное объявление и описание того, что в то время называлось "Летняя программа для основателей".

Нам повезло в том, что продолжительность и структура летней программы оказались идеальными для того, чем мы занимаемся. Структура цикла YC до сих пор почти идентична той, что была в то первое лето.

Нам также повезло с первой партией учредителей. Мы никогда не рассчитывали заработать на этой первой партии. Мы рассматривали деньги, которые мы инвестировали, как комбинацию расходов на образование и благотворительных пожертвований. Но основатели из первой партии оказались на удивление хорошими. И замечательными людьми. Со многими из них мы дружим и по сей день.

Сейчас людям трудно понять, насколько незначительной казалась YC в то время. Я не могу винить людей, которые не воспринимали нас всерьез, потому что мы сами в самом начале не воспринимали ту первую летнюю программу всерьез. Но по мере того, как лето продолжалось, мы все больше впечатлялись тем, как хорошо идут дела у стартапов. Другие люди тоже начали впечатляться. Мы с Джессикой придумали термин "эффект Y Combinator", чтобы описать момент, когда приходит осознание того, что YC - это не полный отстой. Когда люди приходили в YC, чтобы выступить на ужинах в то первое лето, они приходили с таким настроением, будто пришли выступить перед отрядом бойскаутов. К тому времени, когда они покидали здание, все они говорили что-то вроде: "Ого, эти компании действительно могут преуспеть".

Сейчас YC достаточно известен, чтобы люди уже не удивлялись, когда компании, которые мы финансируем, оказываются легальными, но потребовалось некоторое время, чтобы репутация догнала реальность. Это одна из причин, почему нам особенно нравится финансировать идеи, которые могут быть названы "игрушками" - потому что YC и сам изначально считался таковым.

Когда мы увидели, как хорошо работает синхронное финансирование компаний, мы решили, что будем продолжать в том же духе. Мы финансировали две партии стартапов в год.

Вторую партию мы финансировали в Кремниевой долине. Это было решение, принятое в последнюю минуту. Оглядываясь назад, я думаю, что толчком к решению послужило посещение Foo Camp той осенью. Плотность стартаперов в районе залива была намного больше, чем в Бостоне, а погода была такой хорошей. Я помнил это по тому, как жил там в 90-х годах. К тому же я не хотел, чтобы кто-то другой скопировал нас и назвал Y Combinator Силиконовой долиной. Я хотел, чтобы YC был Y Combinator Кремниевой долины. Поэтому зимняя группа в Калифорнии казалась мне одним из тех редких случаев, когда выбор в пользу самоиндульгенции и выбор в пользу амбиций совпадали.

Если бы у нас было достаточно времени, чтобы сделать то, что мы хотели, Y Combinator был бы в Беркли. Это была наша любимая часть района залива. Но у нас не было времени, чтобы купить здание в Беркли. У нас нигде не было времени на собственное здание. Единственным способом получить достаточно места вовремя было убедить Тревора позволить нам занять часть его (как тогда казалось) гигантского здания в Маунтин-Вью. И снова нам повезло, потому что Маунтин-Вью оказался идеальным местом для размещения чего-то вроде YC. Но даже тогда мы едва успели. На первом ужине в Калифорнии нам пришлось предупредить всех основателей, чтобы они не трогали стены, потому что краска была еще влажной.

Главная Пол Грэм Донаты

Будь верен себе

Иван Капцов, Планета Земля, Измерение C-137

1. Five Founders

2. Startups in 13 Sentences

3. Let the Other 95% of Great Programmers In

4. 6,631,372

5. Billionaires Build

6. Chapter 1 of Ansi Common Lisp

7. Chapter 2 of Ansi Common Lisp

8. The Acceleration of Addictiveness

9. Subject: Airbnb

10. The Airbnbs

11. What Microsoft Is this the Altair Basic of?

12. Frighteningly Ambitious Startup Ideas

13. Why Startups Condense in America

14. How to Be an Angel Investor

15. Default Alive or Default Dead?

16. Apple's Mistake

17. The Other Half of "Artists Ship"

18. Beating the Averages

19. Why to Start a Startup in a Bad Economy

20. Before the Startup

21. Better Bayesian Filtering

22. A Way to Detect Bias

23. You Weren't Meant to Have a Boss

24. Why Smart People Have Bad Ideas

25. What the Bubble Got Right

26. It's Charisma, Stupid

27. Cities and Ambition

28. Undergraduation

29. News from the Front

30. The Four Quadrants of Conformism

31. Founder Control

32. Why TV Lost

33. How to Convince Investors

34. Copy What You Like

35. Don't Talk to Corp Dev

36. Coronavirus and Credibility

37. After Credentials

38. Design and Research

39. The Anatomy of Determination

40. How Not to Die

41. What Made Lisp Different

42. How to Disagree

43. The Risk of Discovery

44. Persuade xor Discover

45. Disconnecting Distraction

46. Could VC be a Casualty of the Recession?

47. Donate Unrestricted

48. Do Things that Don't Scale

49. Early Work

50. Earnestness

51. How to Be an Expert in a Changing World

52. The Equity Equation

53. The Age of the Essay

54. Filters that Fight Back

55. Haters

56. What Languages Fix

57. Fierce Nerds

58. What We Look for in Founders

59. Learning from Founders

60. The Founder Visa

61. Fashionable Problems

62. How to Raise Money

63. A Fundraising Survival Guide

64. The Future of Startup Funding

65. Mind the Gap

66. The Word "Hacker"

67. The Bus Ticket Theory of Genius

68. Great Hackers

69. Be Good

70. How Art Can Be Good

71. Is There Such a Thing as Good Taste?

72. Why There Aren't More Googles

73. Startup = Growth

74. The Hacker's Guide to Investors

75. What I've Learned from Hacker News

76. Holding a Program in One's Head

77. Investor Herd Dynamics

78. Heresy

79. Some Heroes

80. The High-Res Society

81. High Resolution Fundraising

82. Hiring is Obsolete

83. Hackers and Painters

84. What You'll Wish You'd Known

85. Why Startup Hubs Work

86. The Hundred-Year Language

87. The Hardware Renaissance

88. How to Work Hard

89. Revenge of the Nerds

90. Ideas for Startups

91. Keep Your Identity Small

92. If Lisp is So Great

93. Economic Inequality

94. Inequality and Risk

95. How to Present to Investors

96. Startup Investing Trends

97. The Island Test

98. Java's Cover

99. Jessica Livingston

100. Two Kinds of Judgement

101. What Kate Saw in Silicon Valley

102. Having Kids

103. How You Know

104. After the Ladder

105. Five Questions about Language Design

106. A Version 1.0

107. The Lesson to Unlearn

108. Lies We Tell Kids

109. How to Do What You Love

110. Lisp for Web-Based Applications

111. Return of the Mac

112. Maker's Schedule, Manager's Schedule

113. The Power of the Marginal

114. Can You Buy a Silicon Valley? Maybe.

115. Mean People Fail

116. Microsoft is Dead

117. A Student's Guide to Startups

118. The Two Kinds of Moderate

119. Change Your Name

120. Why Nerds are Unpopular

121. Crazy New Ideas

122. Six Principles for Making New Things

123. An NFT That Saves Lives

124. Being a Noob

125. Why Arc Isn't Especially Object-Oriented

126. Why to Not Not Start a Startup

127. Novelty and Heresy

128. The List of N Things

129. What Business Can Learn from Open Source

130. Organic Startup Ideas

131. Orthodox Privilege

132. A Project of One's Own

133. The Patent Pledge

134. How to Make Pittsburgh a Startup Hub

135. How to Do Philosophy

136. The Fatal Pinch

137. Bradley's Ghost

138. Being Popular

139. Charisma / Power

140. Succinctness is Power

141. The Pooled-Risk Company Management Company

142. Good and Bad Procrastination

143. Programming Bottom-Up

144. This Year We Can End the Death Penalty in California

145. Defining Property

146. Post-Medium Publishing

147. The Python Paradox

148. Ramen Profitable

149. See Randomness

150. The Refragmentation

151. The Real Reason to End the Death Penalty

152. What Startups Are Really Like

153. Relentlessly Resourceful

154. A Local Revolution?

155. How People Get Rich Now

156. The Other Road Ahead

157. The Ronco Principle

158. The Roots of Lisp

159. Why It's Safe for Founders to Be Nice

160. What You Can't Say

161. Schlep Blindness

162. Where to See Silicon Valley

163. The Trouble with the Segway

164. How to Lose Time and Money

165. What I Did this Summer

166. How to Be Silicon Valley

167. Write Simply

168. Beyond Smart

169. Are Software Patents Evil?

170. A Plan for Spam

171. Writing and Speaking

172. How to Start a Startup

173. How to Fund a Startup

174. Why to Move to a Startup Hub

175. How to Get Startup Ideas

176. The Hardest Lessons for Startups to Learn

177. The 18 Mistakes That Kill Startups

178. Stuff

179. The Submarine

180. General and Surprising

181. The New Funding Landscape

182. Black Swan Farming

183. Tablets

184. Write Like You Talk

185. Taste for Makers

186. How to Think for Yourself

187. The Top of My Todo List

188. The Top Idea in Your Mind

189. Trolls

190. Why Twitter is a Big Deal

191. An Alternative Theory of Unions

192. Made in USA

193. How to Write Usefully

194. Life is Short

195. The Venture Capital Squeeze

196. A Unified Theory of VC Suckage

197. Snapshot: Viaweb, June 1998

198. How to Make Wealth

199. Web 2.0

200. The Future of Web Startups

201. Weird Languages

202. Why YC

203. Is It Worth Being Wise?

204. A Word to the Resourceful

205. Putting Ideas into Words

206. What Doesn't Seem Like Work?

207. What I Worked On

208. Writing, Briefly

209. Modeling a Wealth Tax

210. What Happened to Yahoo

211. A New Venture Animal

212. How Y Combinator Started